Политика в эпоху НЭПа. Обзор, часть 1
Немного захотелось добавить политического контекста в наши заметки про НЭП. Без них картина повседневной, литературной и экономической жизни будет неполной.
Экономический компромисс НЭПа не означал политического смягчения. Напротив, допущение рыночных элементов сочеталось с дальнейшим усилением авторитарной власти. На протяжении всего раннесоветского периода политическое развитие тяготело к диктатуре, и годы НЭПа не стали исключением.
Пока у руля находился Ленин, режим можно охарактеризовать как «коллективную диктатуру», основанную прежде всего на личном авторитете лидеров. С 1917 года Ленин делил влияние с Троцким, и современники нередко говорили о власти «Ленина и Троцкого»: их портреты украшали не только учреждения, но и крестьянские избы. Однако с началом внутрипартийной борьбы в конце 1922 года ситуация изменилась. Соперники Троцкого — Зиновьев, Каменев и Сталин — противопоставили ему не собственный авторитет, а фигуру Ленина, стремительно превратив её в культ, позволявший называть себя «верными ленинцами».
Особенно опасным это оказалось в условиях однопартийной диктатуры. В апреле 1922 года Михаил Томский язвительно заметил: «У нас одна партия у власти, а остальные — в тюрьме». Эти слова быстро подтвердились практикой: летом 1922 года прошёл процесс над правыми эсерами — последней крупной легальной оппозицией; более десятка подсудимых были приговорены к расстрелу (позднее приговоры смягчили). В том же году за границу выслали свыше двухсот философов и учёных, не скрывавших несогласия с советским строем, — событие, вошедшее в историю как «Философский пароход».
Жёсткость усиливалась и внутри самой партии. Возникновение «рабочей оппозиции» привело к принятию на X съезде РКП(б) в 1921 году резолюции о единстве партии, запрещавшей фракции и обязывавшей всех безусловно подчиняться решениям большинства.
Однопартийность привела к сращиванию партии и государства: одни и те же люди занимали ключевые посты в Политбюро и государственных органах. Реальная власть при этом сосредоточилась в Совнаркоме, а не в формально высшем законодательном органе — ВЦИК. В результате в 1920-е годы личный вес и влияние человека значили больше, чем его официальная должность, поэтому эпоху принято описывать через фамилии, а не институты.
Параллельно партия стремительно росла. Для заполнения управленческих постов требовались новые кадры, что вело к массовым наборам, крупнейшим из которых стал «Ленинский призыв» 1924 года. Несмотря на регулярные чистки, итог был очевиден: старые, дореволюционные большевики растворялись в массе новых членов. К 1927 году партия насчитывала около 1,3 млн человек, но лишь около 8 тысяч из них имели дореволюционный стаж.
Немного захотелось добавить политического контекста в наши заметки про НЭП. Без них картина повседневной, литературной и экономической жизни будет неполной.
Экономический компромисс НЭПа не означал политического смягчения. Напротив, допущение рыночных элементов сочеталось с дальнейшим усилением авторитарной власти. На протяжении всего раннесоветского периода политическое развитие тяготело к диктатуре, и годы НЭПа не стали исключением.
Пока у руля находился Ленин, режим можно охарактеризовать как «коллективную диктатуру», основанную прежде всего на личном авторитете лидеров. С 1917 года Ленин делил влияние с Троцким, и современники нередко говорили о власти «Ленина и Троцкого»: их портреты украшали не только учреждения, но и крестьянские избы. Однако с началом внутрипартийной борьбы в конце 1922 года ситуация изменилась. Соперники Троцкого — Зиновьев, Каменев и Сталин — противопоставили ему не собственный авторитет, а фигуру Ленина, стремительно превратив её в культ, позволявший называть себя «верными ленинцами».
Особенно опасным это оказалось в условиях однопартийной диктатуры. В апреле 1922 года Михаил Томский язвительно заметил: «У нас одна партия у власти, а остальные — в тюрьме». Эти слова быстро подтвердились практикой: летом 1922 года прошёл процесс над правыми эсерами — последней крупной легальной оппозицией; более десятка подсудимых были приговорены к расстрелу (позднее приговоры смягчили). В том же году за границу выслали свыше двухсот философов и учёных, не скрывавших несогласия с советским строем, — событие, вошедшее в историю как «Философский пароход».
Жёсткость усиливалась и внутри самой партии. Возникновение «рабочей оппозиции» привело к принятию на X съезде РКП(б) в 1921 году резолюции о единстве партии, запрещавшей фракции и обязывавшей всех безусловно подчиняться решениям большинства.
Однопартийность привела к сращиванию партии и государства: одни и те же люди занимали ключевые посты в Политбюро и государственных органах. Реальная власть при этом сосредоточилась в Совнаркоме, а не в формально высшем законодательном органе — ВЦИК. В результате в 1920-е годы личный вес и влияние человека значили больше, чем его официальная должность, поэтому эпоху принято описывать через фамилии, а не институты.
Параллельно партия стремительно росла. Для заполнения управленческих постов требовались новые кадры, что вело к массовым наборам, крупнейшим из которых стал «Ленинский призыв» 1924 года. Несмотря на регулярные чистки, итог был очевиден: старые, дореволюционные большевики растворялись в массе новых членов. К 1927 году партия насчитывала около 1,3 млн человек, но лишь около 8 тысяч из них имели дореволюционный стаж.
👍13
Политика в эпоху НЭПа. Обзор, часть 2
К началу нэпа партия менялась не только количественно, но и качественно — и далеко не в лучшую сторону. Падал не просто интеллектуальный и образовательный уровень, но и моральный. Это особенно наглядно показала партийная чистка второй половины 1921 года, призванная избавить РКП(б) от «кулацко-собственнических» и «мещанских» элементов. Итог оказался ошеломляющим: из 732 тысяч членов партии осталось лишь 410 тысяч — едва больше половины. Треть исключили за пассивность, ещё около четверти — за «дискредитацию советской власти», карьеризм, шкурничество, «буржуазный образ жизни» и бытовое разложение.
На фоне стремительного роста партии всё большую роль начали играть должности, ранее считавшиеся техническими и второстепенными. Прежде всего — секретари. Формально секретарь всего лишь следит за соблюдением процедур, но в реальности именно через него проходили кадровые потоки. В апреле 1922 года в партии появилась должность генерального секретаря, объединившая руководство секретариатом ЦК и учётно-распределительным отделом, занимавшимся расстановкой партийных кадров. Этот пост получил Иосиф Сталин — и его значение быстро вышло далеко за рамки «канцелярского».
Параллельно начала оформляться система привилегий для верхушки партии. В 1923 году Оргбюро ЦК впервые разослало номенклатурные списки — перечни должностей, назначение на которые подлежало утверждению в ЦК. Так возникла «номенклатура» — замкнутая правящая прослойка, контролирующая ключевые посты в партии и государстве.
Все эти процессы — бюрократизация, централизация власти, формирование аппаратной элиты — происходили на фоне стремительного ухудшения здоровья Ленина. Год введения нэпа стал для него последним годом полноценной политической деятельности. Первый инсульт в мае 1922 года серьёзно повредил мозг; после второго, в марте 1923-го, Ленин на месяцы выпал из жизни, заново учась говорить. Третий удар в январе 1924 года стал смертельным. Вскрытие показало тяжёлое поражение артерий головного мозга.
Тем не менее между первым и вторым приступами Ленин ещё пытался вмешаться в ход событий. Осознавая близость конца, он стремился указать на главную угрозу — перерождение партии. В своих последних статьях и записках, вошедших в историю как «Письмо к съезду», он предлагал расширить ЦК за счёт рабочих, создать новую Центральную контрольную комиссию из пролетариев и сократить разросшуюся и утратившую дееспособность Рабоче-крестьянскую инспекцию.
Особое место в этом тексте занимали характеристики ведущих партийных фигур — Троцкого, Сталина, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Пятакова. Позднее эти строки нередко трактовали как поиск преемника, но сам Ленин никогда не мыслил себя единоличным диктатором. Он исходил из сохранения коллективного руководства и потому давал не назначения, а предупреждения. Единственное чёткое указание касалось Сталина: пост генерального секретаря, по мнению Ленина, давал ему чрезмерную власть, опасную в сочетании с грубостью характера — прежде всего в его отношениях с Троцким.
При этом и сам текст «завещания» был назван так уже после смерти Ленина, а некоторые исследователи считают, что на его тон и выводы повлияло тяжёлое физическое и психологическое состояние больного. Но вне зависимости от интерпретаций, именно в эти годы — на фоне нэпа — закладывались те аппаратные механизмы, которые вскоре определят судьбу советской власти.
К началу нэпа партия менялась не только количественно, но и качественно — и далеко не в лучшую сторону. Падал не просто интеллектуальный и образовательный уровень, но и моральный. Это особенно наглядно показала партийная чистка второй половины 1921 года, призванная избавить РКП(б) от «кулацко-собственнических» и «мещанских» элементов. Итог оказался ошеломляющим: из 732 тысяч членов партии осталось лишь 410 тысяч — едва больше половины. Треть исключили за пассивность, ещё около четверти — за «дискредитацию советской власти», карьеризм, шкурничество, «буржуазный образ жизни» и бытовое разложение.
На фоне стремительного роста партии всё большую роль начали играть должности, ранее считавшиеся техническими и второстепенными. Прежде всего — секретари. Формально секретарь всего лишь следит за соблюдением процедур, но в реальности именно через него проходили кадровые потоки. В апреле 1922 года в партии появилась должность генерального секретаря, объединившая руководство секретариатом ЦК и учётно-распределительным отделом, занимавшимся расстановкой партийных кадров. Этот пост получил Иосиф Сталин — и его значение быстро вышло далеко за рамки «канцелярского».
Параллельно начала оформляться система привилегий для верхушки партии. В 1923 году Оргбюро ЦК впервые разослало номенклатурные списки — перечни должностей, назначение на которые подлежало утверждению в ЦК. Так возникла «номенклатура» — замкнутая правящая прослойка, контролирующая ключевые посты в партии и государстве.
Все эти процессы — бюрократизация, централизация власти, формирование аппаратной элиты — происходили на фоне стремительного ухудшения здоровья Ленина. Год введения нэпа стал для него последним годом полноценной политической деятельности. Первый инсульт в мае 1922 года серьёзно повредил мозг; после второго, в марте 1923-го, Ленин на месяцы выпал из жизни, заново учась говорить. Третий удар в январе 1924 года стал смертельным. Вскрытие показало тяжёлое поражение артерий головного мозга.
Тем не менее между первым и вторым приступами Ленин ещё пытался вмешаться в ход событий. Осознавая близость конца, он стремился указать на главную угрозу — перерождение партии. В своих последних статьях и записках, вошедших в историю как «Письмо к съезду», он предлагал расширить ЦК за счёт рабочих, создать новую Центральную контрольную комиссию из пролетариев и сократить разросшуюся и утратившую дееспособность Рабоче-крестьянскую инспекцию.
Особое место в этом тексте занимали характеристики ведущих партийных фигур — Троцкого, Сталина, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Пятакова. Позднее эти строки нередко трактовали как поиск преемника, но сам Ленин никогда не мыслил себя единоличным диктатором. Он исходил из сохранения коллективного руководства и потому давал не назначения, а предупреждения. Единственное чёткое указание касалось Сталина: пост генерального секретаря, по мнению Ленина, давал ему чрезмерную власть, опасную в сочетании с грубостью характера — прежде всего в его отношениях с Троцким.
При этом и сам текст «завещания» был назван так уже после смерти Ленина, а некоторые исследователи считают, что на его тон и выводы повлияло тяжёлое физическое и психологическое состояние больного. Но вне зависимости от интерпретаций, именно в эти годы — на фоне нэпа — закладывались те аппаратные механизмы, которые вскоре определят судьбу советской власти.
👍17
Грубый Сталин
Конец 1922 — начало 1923 года стали переломным моментом в истории советского руководства. Страна только выходила из Гражданской войны, начинался НЭП, партийный аппарат стремительно разрастался, а реальные рычаги власти всё больше сосредотачивались в руках узкого круга лиц. В это же время Владимир Ленин стремительно терял возможность участвовать в управлении государством. В мае 1922 года он перенёс первый инсульт, в декабре — второй; после них Ленин оказался фактически изолирован от текущей политической жизни, с трудом говорил и писал, работал урывками и прекрасно понимал, что его политическое время подходит к концу.
Именно в этих условиях развернулся конфликт между Иосифом Сталиным и Надеждой Крупской. Сталин, уже занимавший пост генерального секретаря и контролировавший партийный аппарат, потребовал от Крупской «беречь Владимира Ильича от волнений» и позволил себе резкий тон. Этот эпизод, казалось бы частный, произвёл на Ленина сильное впечатление и стал одним из факторов, заставивших его критически пересмотреть роль Сталина в партийном руководстве.
4 января 1923 года Ленин дополнил своё «Письмо к съезду» пассажем, напрямую касавшимся генерального секретаря. Он писал, что грубость Сталина, терпимая в обычных партийных отношениях, становится опасной на посту генсека. Ленин предлагал съезду обдумать возможность перемещения Сталина и назначения на этот пост другого человека — более терпимого, лояльного, вежливого и внимательного к товарищам. На первый взгляд это могло показаться мелочью, однако Ленин подчёркивал, что именно такие «мелочи» в условиях напряжённых отношений внутри руководства, прежде всего между Сталиным и Троцким, способны сыграть решающую роль и привести к расколу партии.
При этом Ленин сознательно не называл возможного преемника. Он по-прежнему мыслил будущее партии как систему коллективного руководства, а не как власть одного человека.
Перед началом XIII съезда РКП(б) в мае 1924 года Надежда Крупская передала делегатам ленинское «Письмо к съезду». По воспоминаниям Льва Троцкого, реакция Сталина была демонстративной: он впервые заявил о готовности уйти в отставку. Признав собственную грубость, Сталин с иронией предложил найти другого кандидата, который отличался бы от него лишь большей вежливостью. В ответ из зала прозвучала показательная реплика одного из его сторонников: мол, грубостью партию не испугаешь — партия у нас пролетарская.
Конец 1922 — начало 1923 года стали переломным моментом в истории советского руководства. Страна только выходила из Гражданской войны, начинался НЭП, партийный аппарат стремительно разрастался, а реальные рычаги власти всё больше сосредотачивались в руках узкого круга лиц. В это же время Владимир Ленин стремительно терял возможность участвовать в управлении государством. В мае 1922 года он перенёс первый инсульт, в декабре — второй; после них Ленин оказался фактически изолирован от текущей политической жизни, с трудом говорил и писал, работал урывками и прекрасно понимал, что его политическое время подходит к концу.
Именно в этих условиях развернулся конфликт между Иосифом Сталиным и Надеждой Крупской. Сталин, уже занимавший пост генерального секретаря и контролировавший партийный аппарат, потребовал от Крупской «беречь Владимира Ильича от волнений» и позволил себе резкий тон. Этот эпизод, казалось бы частный, произвёл на Ленина сильное впечатление и стал одним из факторов, заставивших его критически пересмотреть роль Сталина в партийном руководстве.
4 января 1923 года Ленин дополнил своё «Письмо к съезду» пассажем, напрямую касавшимся генерального секретаря. Он писал, что грубость Сталина, терпимая в обычных партийных отношениях, становится опасной на посту генсека. Ленин предлагал съезду обдумать возможность перемещения Сталина и назначения на этот пост другого человека — более терпимого, лояльного, вежливого и внимательного к товарищам. На первый взгляд это могло показаться мелочью, однако Ленин подчёркивал, что именно такие «мелочи» в условиях напряжённых отношений внутри руководства, прежде всего между Сталиным и Троцким, способны сыграть решающую роль и привести к расколу партии.
При этом Ленин сознательно не называл возможного преемника. Он по-прежнему мыслил будущее партии как систему коллективного руководства, а не как власть одного человека.
Перед началом XIII съезда РКП(б) в мае 1924 года Надежда Крупская передала делегатам ленинское «Письмо к съезду». По воспоминаниям Льва Троцкого, реакция Сталина была демонстративной: он впервые заявил о готовности уйти в отставку. Признав собственную грубость, Сталин с иронией предложил найти другого кандидата, который отличался бы от него лишь большей вежливостью. В ответ из зала прозвучала показательная реплика одного из его сторонников: мол, грубостью партию не испугаешь — партия у нас пролетарская.
👍7🤔6
Пьяненьким работается лучше.
Именно такое мнение захватило умы рабочих в 20-е годы. Для части рабочих выпивка была не пороком, а своего рода «производственным допингом»: существовало устойчивое убеждение, что «под мухой» работа идет легче и даже быстрее. С этим мифом пытались бороться врачи и публицисты. Так, в газете «Красный железнодорожник» доктор Герасимов прямо заявлял: научные исследования показывают обратное — алкоголь не повышает, а заметно снижает работоспособность. Иллюзия бодрости оборачивалась падением концентрации и качества труда.
Экономические расчеты подтверждали медицинские выводы. Врач Э. И. Дейчман отмечал, что доходы от продажи спиртного несоизмеримы с потерями, которые несло производство: пьянство вело к браку, прогулам, авариям и порче оборудования. Алкоголь оказывался не источником прибыли, а скрытым налогом на индустриализацию.
При этом совместное потребление спиртного выполняло важную социальную функцию внутри рабочих коллективов. В годы нэпа стремительно возродились дореволюционные ритуалы: «пропой первой получки», «обмывание нового сверла», «спрыскивание блузы». Эти практики цементировали горизонтальные связи, превращая коллектив в сообщество, где принадлежность подтверждалась не столько нормами дисциплины, сколько участием в общей попойке. Коллективистская среда сама порождала устойчивые компании собутыльников, встроенные в повседневный ритм завода.
Алкоголь работал и как инструмент неформальной иерархии. Он выступал в роли узаконенной обычаем взятки — «магарыча». Чаще всего его адресатами становились мастера, от решений которых зависело распределение станков и заданий, расценки, а значит — и конечная зарплата. В этом смысле бутылка превращалась в социальный рычаг, позволяющий смягчить вертикаль власти внутри цеха.
Реальность заводской жизни заметно расходилась с нормативными представлениями о трудовой дисциплине. Пьяные передовики, массовые прогулы, дебоши на собраниях регулярно фиксировались органами политического контроля. В источниках встречаются даже поразительные эпизоды, когда рабочие требовали организовать торговлю спиртным прямо на предприятиях. Особенно болезненно подобные явления воспринимались на фоне государственных установок на восстановление и ускоренное развитие промышленности.
Статистика выглядела пугающе будничной. Только на заводе «Красный треугольник» в 1928–1929 годах было задержано 980 человек в нетрезвом виде и зафиксировано 9 298 прогульщиков. Рабочий корреспондент, приводивший эти цифры, иронично замечал: они «не оглушительные, но достаточно громкие, чтобы разбудить нашу уснувшую антиалкогольную активность». Почти тысяча пьяных задержанных за год на одном заводе не воспринималась как катастрофа. На Металлическом заводе на следующий день после Пасхи рабочие сумели прогулять сразу 16 тысяч рабочих часов — всего за одни сутки.
Именно такое мнение захватило умы рабочих в 20-е годы. Для части рабочих выпивка была не пороком, а своего рода «производственным допингом»: существовало устойчивое убеждение, что «под мухой» работа идет легче и даже быстрее. С этим мифом пытались бороться врачи и публицисты. Так, в газете «Красный железнодорожник» доктор Герасимов прямо заявлял: научные исследования показывают обратное — алкоголь не повышает, а заметно снижает работоспособность. Иллюзия бодрости оборачивалась падением концентрации и качества труда.
Экономические расчеты подтверждали медицинские выводы. Врач Э. И. Дейчман отмечал, что доходы от продажи спиртного несоизмеримы с потерями, которые несло производство: пьянство вело к браку, прогулам, авариям и порче оборудования. Алкоголь оказывался не источником прибыли, а скрытым налогом на индустриализацию.
При этом совместное потребление спиртного выполняло важную социальную функцию внутри рабочих коллективов. В годы нэпа стремительно возродились дореволюционные ритуалы: «пропой первой получки», «обмывание нового сверла», «спрыскивание блузы». Эти практики цементировали горизонтальные связи, превращая коллектив в сообщество, где принадлежность подтверждалась не столько нормами дисциплины, сколько участием в общей попойке. Коллективистская среда сама порождала устойчивые компании собутыльников, встроенные в повседневный ритм завода.
Алкоголь работал и как инструмент неформальной иерархии. Он выступал в роли узаконенной обычаем взятки — «магарыча». Чаще всего его адресатами становились мастера, от решений которых зависело распределение станков и заданий, расценки, а значит — и конечная зарплата. В этом смысле бутылка превращалась в социальный рычаг, позволяющий смягчить вертикаль власти внутри цеха.
Реальность заводской жизни заметно расходилась с нормативными представлениями о трудовой дисциплине. Пьяные передовики, массовые прогулы, дебоши на собраниях регулярно фиксировались органами политического контроля. В источниках встречаются даже поразительные эпизоды, когда рабочие требовали организовать торговлю спиртным прямо на предприятиях. Особенно болезненно подобные явления воспринимались на фоне государственных установок на восстановление и ускоренное развитие промышленности.
Статистика выглядела пугающе будничной. Только на заводе «Красный треугольник» в 1928–1929 годах было задержано 980 человек в нетрезвом виде и зафиксировано 9 298 прогульщиков. Рабочий корреспондент, приводивший эти цифры, иронично замечал: они «не оглушительные, но достаточно громкие, чтобы разбудить нашу уснувшую антиалкогольную активность». Почти тысяча пьяных задержанных за год на одном заводе не воспринималась как катастрофа. На Металлическом заводе на следующий день после Пасхи рабочие сумели прогулять сразу 16 тысяч рабочих часов — всего за одни сутки.
👍9🤔3
Пьянство на Балтийском заводе
После чтения заводских многотиражек может сложиться ощущение, будто ленинградские предприятия конца 1920-х годов жили в режиме перманентного запоя. Эти тексты рисуют почти гротескную картину — однако именно в таком преувеличенном, нервном ключе и фиксировалась повседневность глазами низовой советской прессы. Характерный пример дают заметки о Балтийском заводе.
В чугунно-литейном цехе, сообщал корреспондент, производственная дисциплина «отставала основательно», а пьянство было не просто распространено, а почти встроено в рабочий ритм. Пили на производстве, пили во время обеда и даже во время литья, «когда нет обеда». Рабочие поодиночке и группами исчезали через боковые двери — «выпить за воротами» или пронести «заряд» прямо в цех. В рабочее время можно было увидеть и откровенно пьяных людей, едва державшихся на ногах.
В модельной мастерской существовала целая компания, иронично называвшая себя «гостями дорогими». После аванса и получки они регулярно являлись «под мухой» и, по словам заметчика, «толкались целый день в мастерской, ничего не делая». Их главной заботой было не выполнение норм, а поиск денег «на похмелку». В обеденный перерыв эта группа — с тщательно перечисленными фамилиями — направлялась «поправляться» в трактир «Василеостровец». Формально заведующий цехом неоднократно предупреждал их, однако на деле нередко покрывал нарушителей, что, по мнению автора заметки, делало борьбу с пьянством заведомо бесперспективной.
Один из эпизодов приводился как показательный. Временно переведённый маляр Ясюкевич явился на работу в нетрезвом виде и во время радиопередачи разразился площадной бранью в адрес громкоговорителя. Скандал был слышен по всему цеху, и лишь тогда заведующий предложил ему уйти домой. Виновником же ситуации корреспондент видел не только самого рабочего, но и систему «завцеховской поблажки», подрывавшей любые дисциплинарные меры.
Подобные сцены фиксировались и в других подразделениях завода. В прессовой кузнице старший кузнец у тысячетонного пресса Федотов к десяти утра был настолько пьян, что едва держался на ногах и спасался от падения, буквально цепляясь за рукоятки пускового механизма. Администрация, по утверждению источника, прекрасно знала о его состоянии, но не предпринимала шагов к удалению рабочего с опасного участка.
Строительный цех, несмотря на сравнительно небольшие размеры, считался едва ли не самым «пьяным» на заводе. Здесь существовали собственные «уголки», а кровельная мастерская имела репутацию исторически сложившейся «пьяной лавочки». В тексте фигурируют не только фамилии неформальных лидеров этих компаний, но и описывается сама инфраструктура пьянства: кладовки, подсобки, укромные места, где «пьют без стеснения».
Особую роль в снабжении алкоголем, по словам корреспондента, играли извозчики, работавшие на заводе. Хорошо знакомые со строительными рабочими, они становились посредниками, доставлявшими спиртное прямо на территорию предприятия. Вино распивалось тут же, «в укромных уголках», становясь частью заводского быта.
Все эти истории взяты из заметок заводской газеты "Балтиец" за 1928 год.
После чтения заводских многотиражек может сложиться ощущение, будто ленинградские предприятия конца 1920-х годов жили в режиме перманентного запоя. Эти тексты рисуют почти гротескную картину — однако именно в таком преувеличенном, нервном ключе и фиксировалась повседневность глазами низовой советской прессы. Характерный пример дают заметки о Балтийском заводе.
В чугунно-литейном цехе, сообщал корреспондент, производственная дисциплина «отставала основательно», а пьянство было не просто распространено, а почти встроено в рабочий ритм. Пили на производстве, пили во время обеда и даже во время литья, «когда нет обеда». Рабочие поодиночке и группами исчезали через боковые двери — «выпить за воротами» или пронести «заряд» прямо в цех. В рабочее время можно было увидеть и откровенно пьяных людей, едва державшихся на ногах.
В модельной мастерской существовала целая компания, иронично называвшая себя «гостями дорогими». После аванса и получки они регулярно являлись «под мухой» и, по словам заметчика, «толкались целый день в мастерской, ничего не делая». Их главной заботой было не выполнение норм, а поиск денег «на похмелку». В обеденный перерыв эта группа — с тщательно перечисленными фамилиями — направлялась «поправляться» в трактир «Василеостровец». Формально заведующий цехом неоднократно предупреждал их, однако на деле нередко покрывал нарушителей, что, по мнению автора заметки, делало борьбу с пьянством заведомо бесперспективной.
Один из эпизодов приводился как показательный. Временно переведённый маляр Ясюкевич явился на работу в нетрезвом виде и во время радиопередачи разразился площадной бранью в адрес громкоговорителя. Скандал был слышен по всему цеху, и лишь тогда заведующий предложил ему уйти домой. Виновником же ситуации корреспондент видел не только самого рабочего, но и систему «завцеховской поблажки», подрывавшей любые дисциплинарные меры.
Подобные сцены фиксировались и в других подразделениях завода. В прессовой кузнице старший кузнец у тысячетонного пресса Федотов к десяти утра был настолько пьян, что едва держался на ногах и спасался от падения, буквально цепляясь за рукоятки пускового механизма. Администрация, по утверждению источника, прекрасно знала о его состоянии, но не предпринимала шагов к удалению рабочего с опасного участка.
Строительный цех, несмотря на сравнительно небольшие размеры, считался едва ли не самым «пьяным» на заводе. Здесь существовали собственные «уголки», а кровельная мастерская имела репутацию исторически сложившейся «пьяной лавочки». В тексте фигурируют не только фамилии неформальных лидеров этих компаний, но и описывается сама инфраструктура пьянства: кладовки, подсобки, укромные места, где «пьют без стеснения».
Особую роль в снабжении алкоголем, по словам корреспондента, играли извозчики, работавшие на заводе. Хорошо знакомые со строительными рабочими, они становились посредниками, доставлявшими спиртное прямо на территорию предприятия. Вино распивалось тут же, «в укромных уголках», становясь частью заводского быта.
Все эти истории взяты из заметок заводской газеты "Балтиец" за 1928 год.
😢10👍1
Для борьбы с современной СДВГшностью советую попробовать эксперимент: попробуйте посмотреть, не отвлекаясь, часовую комедию времен НЭПа "Дом на Трубной" https://www.youtube.com/watch?v=fNTpZxeHyFs
Научитесь концентрироваться дольше минуты
#искусствонэпа
Научитесь концентрироваться дольше минуты
#искусствонэпа
YouTube
☭ Дом на Трубной (1928) | Советская немая комедия | Кино эпохи НЭПа ☭
📽 "Дом на Трубной" (1928) – культовая советская немая комедия о жизни в Москве во времена НЭПа.
🔹 О фильме:
Москва 1920-х годов. Дом на Трубной населен мещанами и представителями нэпмановской публики, ведущими жизнь по своим правилам. Обычный парикмахер…
🔹 О фильме:
Москва 1920-х годов. Дом на Трубной населен мещанами и представителями нэпмановской публики, ведущими жизнь по своим правилам. Обычный парикмахер…
👍8
Как советский НЭП повлиял на китайские реформы Дэн Сяопина
В середине 1920-х годов, на пике «расцвета НЭПа», в Советском Союзе оказывается молодой китайский революционер Дэн Сяопин — будущий архитектор экономического чуда КНР. С января 1926 по январь 1927 года он живёт в стране, где социализм экспериментирует с рынком, а плановая экономика временно соседствует с частной инициативой.
В СССР Дэн не просто наблюдатель. Он внимательно знакомится с работами Николая Бухарина — главного теоретика НЭПа, убеждённого сторонника смешанной экономики. Бухарин отстаивал идею симбиоза: государственное планирование должно сосуществовать с рыночными механизмами, а крестьянство и мелкое предпринимательство — стать опорой социалистического развития. Для молодого китайского коммуниста этот опыт становится важным интеллектуальным ориентиром.
Спустя полвека, после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году, Дэн Сяопин выходит на авансцену китайской политики. Уже в июле 1979 года при его поддержке создаётся «Институт марксизма-ленинизма и идей Мао», одной из ключевых задач которого становится изучение советского НЭПа — прежде всего работ Бухарина. Китайские обществоведы внимательно анализируют нэповскую модель, отмечая её гибкость и потенциал для развития социалистической экономики без тотального подавления рынка.
Сам Дэн Сяопин не скрывал своих симпатий. В 1985 году он прямо заявил, что «наиболее правильной моделью социализма была новая экономическая политика в СССР». В том же ключе он резко дистанцировался от сталинского наследия, осуждая массовые репрессии и догматизм, уничтожившие нэповский эксперимент.
В 1980-е годы Китай под руководством Дэн Сяопина вступает на путь масштабных реформ. Индивидуальное предпринимательство, рыночные стимулы и иностранные инвестиции сочетаются с жёстким государственным контролем над стратегическими отраслями. Результат — быстрый рост промышленности и сельского хозяйства, заметное повышение уровня жизни и превращение Китая в одну из ведущих экономик мира.
Не случайно в массовом сознании Дэн Сяопин закрепился как великий реформатор, выдающийся государственный деятель и «создатель теории социализма с китайской спецификой». Его путь наглядно показывает, как идеи, рождённые в Советской России 1920-х годов, спустя десятилетия получили вторую жизнь — уже в совершенно ином историческом и культурном контексте.
В середине 1920-х годов, на пике «расцвета НЭПа», в Советском Союзе оказывается молодой китайский революционер Дэн Сяопин — будущий архитектор экономического чуда КНР. С января 1926 по январь 1927 года он живёт в стране, где социализм экспериментирует с рынком, а плановая экономика временно соседствует с частной инициативой.
В СССР Дэн не просто наблюдатель. Он внимательно знакомится с работами Николая Бухарина — главного теоретика НЭПа, убеждённого сторонника смешанной экономики. Бухарин отстаивал идею симбиоза: государственное планирование должно сосуществовать с рыночными механизмами, а крестьянство и мелкое предпринимательство — стать опорой социалистического развития. Для молодого китайского коммуниста этот опыт становится важным интеллектуальным ориентиром.
Спустя полвека, после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году, Дэн Сяопин выходит на авансцену китайской политики. Уже в июле 1979 года при его поддержке создаётся «Институт марксизма-ленинизма и идей Мао», одной из ключевых задач которого становится изучение советского НЭПа — прежде всего работ Бухарина. Китайские обществоведы внимательно анализируют нэповскую модель, отмечая её гибкость и потенциал для развития социалистической экономики без тотального подавления рынка.
Сам Дэн Сяопин не скрывал своих симпатий. В 1985 году он прямо заявил, что «наиболее правильной моделью социализма была новая экономическая политика в СССР». В том же ключе он резко дистанцировался от сталинского наследия, осуждая массовые репрессии и догматизм, уничтожившие нэповский эксперимент.
В 1980-е годы Китай под руководством Дэн Сяопина вступает на путь масштабных реформ. Индивидуальное предпринимательство, рыночные стимулы и иностранные инвестиции сочетаются с жёстким государственным контролем над стратегическими отраслями. Результат — быстрый рост промышленности и сельского хозяйства, заметное повышение уровня жизни и превращение Китая в одну из ведущих экономик мира.
Не случайно в массовом сознании Дэн Сяопин закрепился как великий реформатор, выдающийся государственный деятель и «создатель теории социализма с китайской спецификой». Его путь наглядно показывает, как идеи, рождённые в Советской России 1920-х годов, спустя десятилетия получили вторую жизнь — уже в совершенно ином историческом и культурном контексте.
👍17🤔1
Африканцем по Невскому проспекту.
Продолжаем собирать истории о курьезах из газет 20-х.
Алкоголь нередко подталкивал людей к поиску сомнительных приключений, и тогда повседневность легко превращалась в фарс. В источниках встречаются и вполне анекдотические эпизоды. Так, рабочего Василия Петровича на подвиг вдохновили собутыльники. Один из них с важным видом сообщил, что «в Африке, например, где, как у нас Нева, речешка Нил течёт, народ живёт голый и африканцами прозывается».
Эта экзотическая лекция произвела на Василия Петровича сильнейшее впечатление. В пьяном порыве борьбы с «предрассудками», прежде всего с одеждой как таковой, он, по выражению очевидцев, «впал в амбицию», разделся и отправился разгуливать по проспекту, изображая «настоящего африканца». Так алкоголь, помноженный на обрывочные географические знания и революционный задор, превращал городскую улицу в сцену абсурдного спектакля.
Ртутный Ф. «Подначка» // Массовик (прилож. к «Ленинградской правде»). 1925. 18 мая. № 18 (71). С. 3.
#изгазеты
Продолжаем собирать истории о курьезах из газет 20-х.
Алкоголь нередко подталкивал людей к поиску сомнительных приключений, и тогда повседневность легко превращалась в фарс. В источниках встречаются и вполне анекдотические эпизоды. Так, рабочего Василия Петровича на подвиг вдохновили собутыльники. Один из них с важным видом сообщил, что «в Африке, например, где, как у нас Нева, речешка Нил течёт, народ живёт голый и африканцами прозывается».
Эта экзотическая лекция произвела на Василия Петровича сильнейшее впечатление. В пьяном порыве борьбы с «предрассудками», прежде всего с одеждой как таковой, он, по выражению очевидцев, «впал в амбицию», разделся и отправился разгуливать по проспекту, изображая «настоящего африканца». Так алкоголь, помноженный на обрывочные географические знания и революционный задор, превращал городскую улицу в сцену абсурдного спектакля.
Ртутный Ф. «Подначка» // Массовик (прилож. к «Ленинградской правде»). 1925. 18 мая. № 18 (71). С. 3.
#изгазеты
👍14🥰1
В 1926 году, в самый разгар НЭПа, на свет появилась одна из самых узнаваемых песен эпохи — легендарные «Бублички». История их рождения сама по себе выглядит как сценка из тогдашней городской жизни: быстрая, импровизационная, пропитанная духом эстрады и социального контраста.
Мелодию будущего хита придумал эстрадный куплетист Григорий Красавин. Как он вспоминал позже, у него была профессиональная привычка — собирать «на всякий случай» характерные мелодии, услышанные в кафе и ресторанах. Услышав что-то цепляющее, он тут же просил пианиста записать ноты. Одна из таких мелодий и дождалась своего часа в Харькове, куда в 1926 году приехали театральные администраторы Аркадий Вольский и Борис Рейф. Они звали Красавина в Одессу — на открытие сезона в Театре миниатюр на Ланжероновской улице.
Разговор быстро свернул к главному вопросу: в чём сегодня одесская «злоба дня»? Ответ был прост и очень наглядный. Одесса жила криком уличных торговцев:
«Купите бублики! Горячие бублики!» — с утра до ночи и с ночи до утра.
Вот это, сказали администраторы, и нужно превратить в песню.
Дальше всё развивалось стремительно, почти по-нэповски. Все сошлись во мнении: сделать это может только Яков Ядов. Уже через несколько часов компания оказалась на Сумской улице, в квартире поэта. Музыка Ядову понравилась мгновенно. Он сразу увидел за ней не просто куплет, а социальный сюжет:
песню о безработной девушке, мёрзнущей на улице ради куска хлеба, — одной из «гримас НЭПа», где чужое обогащение всегда имеет чью-то тень.
— Идите в столовую пить чай, а я буду печь бублики, — сказал он.
Пока гости сидели за столом, в соседней комнате стучала пишущая машинка. Не прошло и получаса, как Ядов без запинки прочитал готовый текст — тот самый, который вскоре станет классикой.
Уже после нескольких исполнений в Одессе «Бублички» заполнили весь город. Песня мгновенно вышла за пределы сцены и театров, превратившись в городской фольклор. В том же году она пересекла океан, добралась до Нью-Йорка и была переведена на идиш — редкий случай для советского эстрадного хита.
Мелодию будущего хита придумал эстрадный куплетист Григорий Красавин. Как он вспоминал позже, у него была профессиональная привычка — собирать «на всякий случай» характерные мелодии, услышанные в кафе и ресторанах. Услышав что-то цепляющее, он тут же просил пианиста записать ноты. Одна из таких мелодий и дождалась своего часа в Харькове, куда в 1926 году приехали театральные администраторы Аркадий Вольский и Борис Рейф. Они звали Красавина в Одессу — на открытие сезона в Театре миниатюр на Ланжероновской улице.
Разговор быстро свернул к главному вопросу: в чём сегодня одесская «злоба дня»? Ответ был прост и очень наглядный. Одесса жила криком уличных торговцев:
«Купите бублики! Горячие бублики!» — с утра до ночи и с ночи до утра.
Вот это, сказали администраторы, и нужно превратить в песню.
Дальше всё развивалось стремительно, почти по-нэповски. Все сошлись во мнении: сделать это может только Яков Ядов. Уже через несколько часов компания оказалась на Сумской улице, в квартире поэта. Музыка Ядову понравилась мгновенно. Он сразу увидел за ней не просто куплет, а социальный сюжет:
песню о безработной девушке, мёрзнущей на улице ради куска хлеба, — одной из «гримас НЭПа», где чужое обогащение всегда имеет чью-то тень.
— Идите в столовую пить чай, а я буду печь бублики, — сказал он.
Пока гости сидели за столом, в соседней комнате стучала пишущая машинка. Не прошло и получаса, как Ядов без запинки прочитал готовый текст — тот самый, который вскоре станет классикой.
Уже после нескольких исполнений в Одессе «Бублички» заполнили весь город. Песня мгновенно вышла за пределы сцены и театров, превратившись в городской фольклор. В том же году она пересекла океан, добралась до Нью-Йорка и была переведена на идиш — редкий случай для советского эстрадного хита.
👍13🥰4
Перед большевиками стояла грандиозная задача - отвязать церковь от русского народа.
Провозгласив отделение церкви от государства, новая власть вовсе не собиралась оставлять религию в покое. Однако в первые послереволюционные годы борьба с церковью велась осторожно, почти деликатно — по крайней мере, на уровне официальных формулировок. В публичном дискурсе большевики прикрывались риторикой свободы вероисповедания, стараясь не спровоцировать резкого отторжения со стороны общества, для которого церковь оставалась частью повседневной жизни.
Это двойственное отношение хорошо видно в Программе Российской коммунистической партии (большевиков), принятой на VIII съезде в марте 1919 года. В документе прямо говорилось о стремлении «к полному разрушению связи между эксплуататорскими классами и организацией религиозной пропаганды», а также о необходимости освобождения трудящихся от «религиозных предрассудков» через научно-просветительную и антирелигиозную пропаганду. Но рядом с этим стояло важное уточнение: партия должна «заботливо избегать всякого оскорбления чувств верующих», поскольку прямое давление лишь усиливает фанатизм.
Причина такой осторожности была очевидна. Старая Россия, по меткому выражению современников, была буквально «опутана цепкой паутиной церквей». Религия веками формировала ритм жизни — от рождения до смерти, от календаря праздников до моральных ориентиров. Мгновенно вычеркнуть эту систему из сознания людей было невозможно. Поэтому задача построения атеистического общества стала одной из самых сложных и противоречивых частей большевистской культурной революции.
Вместо лобовой атаки государственная атеистическая пропаганда пошла обходным путём — через девальвацию и десакрализацию религии. Церковные обряды и праздники постепенно выводились из сферы «священного» и приравнивались к формам досуга, причём досуга сомнительного, а порой и откровенно девиантного. Этот приём оказался эффективным, потому что опирался на реальные практики: Рождество и Пасха в народной культуре действительно часто сопровождались пьянством и шумными гуляниями.
К этому набору добавлялись и другие устойчивые ассоциации: патриархальность, отсталость, суеверия, а также притязания церкви на роль нравственного арбитра или политической силы. В результате религия в советском дискурсе всё чаще представала не как духовная опора, а как пережиток прошлого — вредный, социально опасный и мешающий движению к «новому человеку».
Провозгласив отделение церкви от государства, новая власть вовсе не собиралась оставлять религию в покое. Однако в первые послереволюционные годы борьба с церковью велась осторожно, почти деликатно — по крайней мере, на уровне официальных формулировок. В публичном дискурсе большевики прикрывались риторикой свободы вероисповедания, стараясь не спровоцировать резкого отторжения со стороны общества, для которого церковь оставалась частью повседневной жизни.
Это двойственное отношение хорошо видно в Программе Российской коммунистической партии (большевиков), принятой на VIII съезде в марте 1919 года. В документе прямо говорилось о стремлении «к полному разрушению связи между эксплуататорскими классами и организацией религиозной пропаганды», а также о необходимости освобождения трудящихся от «религиозных предрассудков» через научно-просветительную и антирелигиозную пропаганду. Но рядом с этим стояло важное уточнение: партия должна «заботливо избегать всякого оскорбления чувств верующих», поскольку прямое давление лишь усиливает фанатизм.
Причина такой осторожности была очевидна. Старая Россия, по меткому выражению современников, была буквально «опутана цепкой паутиной церквей». Религия веками формировала ритм жизни — от рождения до смерти, от календаря праздников до моральных ориентиров. Мгновенно вычеркнуть эту систему из сознания людей было невозможно. Поэтому задача построения атеистического общества стала одной из самых сложных и противоречивых частей большевистской культурной революции.
Вместо лобовой атаки государственная атеистическая пропаганда пошла обходным путём — через девальвацию и десакрализацию религии. Церковные обряды и праздники постепенно выводились из сферы «священного» и приравнивались к формам досуга, причём досуга сомнительного, а порой и откровенно девиантного. Этот приём оказался эффективным, потому что опирался на реальные практики: Рождество и Пасха в народной культуре действительно часто сопровождались пьянством и шумными гуляниями.
К этому набору добавлялись и другие устойчивые ассоциации: патриархальность, отсталость, суеверия, а также притязания церкви на роль нравственного арбитра или политической силы. В результате религия в советском дискурсе всё чаще представала не как духовная опора, а как пережиток прошлого — вредный, социально опасный и мешающий движению к «новому человеку».
👍15😢1
Московская городская газета
«Вечерняя Москва» появилась в декабре 1923 года — в момент, когда советская столица стремительно училась жить в новом ритме. Газету основали как официальный орган Моссовета, а первый номер вышел 6 декабря. По формату она была вдвое меньше «Правды», но по содержанию сразу претендовала на особую нишу — хронику повседневной городской жизни.
Первым главным редактором стал Борис Волин, его заместителем — Михаил Кольцов, один из самых ярких журналистов своего времени. Однако первые выпуски «Вечёрки» вовсе не напоминали идеологическое издание с громкими передовицами. Это был скорее информационный калейдоскоп: короткие заметки о московских происшествиях, судебная хроника, рыночные цены, курс золотого рубля, театральные и кинопремьеры, модные новинки — иногда даже с выкройками. Газета фиксировала город «здесь и сейчас», не претендуя на высокие обобщения.
Читательский успех пришёл быстро. В 1927–1928 годах тираж составлял около 110 тысяч экземпляров, а в отдельные дни доходил до 170 тысяч — внушительная цифра для вечернего издания. Со временем «Вечерняя Москва» превратилась в одну из самых массовых газет столицы: к 1969 году её тираж превышал 550 тысяч экземпляров.
Газета стала важной частью литературной и культурной среды. С ней дружил Владимир Маяковский — многие его стихи писались по прямым заданиям редакции. «Вечёрка» охотно публиковала художественные тексты и активно сотрудничала с писателями, поэтами и драматургами, в том числе зарубежными.
Но газета была не только хроникёром и литературной площадкой. В 1948 году по её инициативе появились соревнования по спортивной стрельбе на приз «Вечерней Москвы»: победителям вручали хрустальный кубок с гравировкой — редкий пример того, как печатное издание выходило за пределы газетной полосы и становилось городским институтом.
«Вечерняя Москва» не раз оказывалась свидетелем и участником драматических моментов культурной истории. Она стала одной из немногих газет, сообщивших о смерти Бориса Пастернака в 1960 году. В июле 1980 года именно «Вечёрка» опубликовала короткий некролог о смерти Владимира Высоцкого, а спустя несколько дней — материал «В последний путь» о его похоронах и гражданской панихиде.
«Вечерняя Москва» появилась в декабре 1923 года — в момент, когда советская столица стремительно училась жить в новом ритме. Газету основали как официальный орган Моссовета, а первый номер вышел 6 декабря. По формату она была вдвое меньше «Правды», но по содержанию сразу претендовала на особую нишу — хронику повседневной городской жизни.
Первым главным редактором стал Борис Волин, его заместителем — Михаил Кольцов, один из самых ярких журналистов своего времени. Однако первые выпуски «Вечёрки» вовсе не напоминали идеологическое издание с громкими передовицами. Это был скорее информационный калейдоскоп: короткие заметки о московских происшествиях, судебная хроника, рыночные цены, курс золотого рубля, театральные и кинопремьеры, модные новинки — иногда даже с выкройками. Газета фиксировала город «здесь и сейчас», не претендуя на высокие обобщения.
Читательский успех пришёл быстро. В 1927–1928 годах тираж составлял около 110 тысяч экземпляров, а в отдельные дни доходил до 170 тысяч — внушительная цифра для вечернего издания. Со временем «Вечерняя Москва» превратилась в одну из самых массовых газет столицы: к 1969 году её тираж превышал 550 тысяч экземпляров.
Газета стала важной частью литературной и культурной среды. С ней дружил Владимир Маяковский — многие его стихи писались по прямым заданиям редакции. «Вечёрка» охотно публиковала художественные тексты и активно сотрудничала с писателями, поэтами и драматургами, в том числе зарубежными.
Но газета была не только хроникёром и литературной площадкой. В 1948 году по её инициативе появились соревнования по спортивной стрельбе на приз «Вечерней Москвы»: победителям вручали хрустальный кубок с гравировкой — редкий пример того, как печатное издание выходило за пределы газетной полосы и становилось городским институтом.
«Вечерняя Москва» не раз оказывалась свидетелем и участником драматических моментов культурной истории. Она стала одной из немногих газет, сообщивших о смерти Бориса Пастернака в 1960 году. В июле 1980 года именно «Вечёрка» опубликовала короткий некролог о смерти Владимира Высоцкого, а спустя несколько дней — материал «В последний путь» о его похоронах и гражданской панихиде.
👍13🤔1
14 апреля 1927 г. два ленинградца без определенного рода занятий, «будучи в пьяном виде, вошли в церковь Вознесения на пр. Майорова (ныне – Вознесенский пр. – Авт.), где приставали к церковнослужителям, ругаясь неприличными словами. На предложение находящихся в церкви граждан прекратить ругань и удалиться таковые не подчинились и при отправлении в Отделение, по дороге, побили сопровождавшего их дворника
ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 11. Д. 275. Л. 155 об. Сводка о происшествиях за время с 10 часов 14-го до 10 часов 15-го апреля 1927 г.
#изгазет
ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 11. Д. 275. Л. 155 об. Сводка о происшествиях за время с 10 часов 14-го до 10 часов 15-го апреля 1927 г.
#изгазет
🤯7👍4
Осторожно! Если у вас обнаружены эти вещи, то вы, скорее всего, мещанин.
Из заводского журнала Балтийского завода «Балтиец» за 12 декабря 1929 года
#артефактэпохи
Из заводского журнала Балтийского завода «Балтиец» за 12 декабря 1929 года
#артефактэпохи
👍8🤯5🥰2🤔2
Эльдорадо
Революция не просто сменила власть — она запустила пересборку повседневности. Старые нормы нравственности объявлялись буржуазными, подлежащими демонтажу, а новые еще только формировались. Государство сознательно поддерживало этот процесс, стремясь вырастить «нового человека» для «новой страны». В результате сами понятия нормы и отклонения оказались текучими и нестабильными. Поведение, внешний вид, досуг — все это переоценивалось заново.
Одной из ключевых «новообъявленных» девиаций стало мещанство. В годы нэпа это слово приобрело почти безграничный смысл. Под него подпадало все, что хоть как-то напоминало дореволюционный городской быт или не укладывалось в аскетический революционный идеал: танцы, увлечение модой, интерес к «неправильной» поэзии — например, к стихам Сергея Есенина, — любовь к красивой жизни и удовольствиям. Мещанин стал универсальной фигурой подозрения: он вроде бы не враг, но и не свой.
К концу нэпа эта тревога оформляется уже в публицистический и сатирический прицел. В 1928 году в Ленинграде выходит сборник с характерным названием — «Обывательщину — на прицел!». Одним из самых выразительных текстов в нем становится фельетон М. Трампа «Под фонарем „Эльдорадо“». Его задача проста и беспощадна: показать, что «мурло мещанина», которое революция вроде бы должна была стереть с лица земли, не только уцелело, но и прекрасно адаптировалось к условиям советского капитализма.
Трамп выбирает один конкретный адрес — и превращает его в символ сразу двух эпох. До революции здесь располагался ресторан «Эльдорадо», место притяжения любителей «чистоты в кабаках», иностранной моды и экзотических танцев. В его описании Невский проспект залит электрическим светом, реклама смеется, воздух пахнет ресторанами, а джаз — «рожденный негром и человеческой тупостью» — разносится по улице. Это пространство греха, наслаждения и сладкой ностальгии по «старым временам».
Революция и Гражданская война этот мир обрывают резко и жестко. Фонарь над входом в «Эльдорадо» пробивают выстрелы, люди едят овес, на улицах холодно, а фокстроты исчезают вместе с иллюзией прежней жизни. Кажется, что эпоха развлечений похоронена окончательно.
Но ненадолго.
С приходом нэпа здание получает новое имя — клуб «Маяк Коммуны». Формально — совершенно иное пространство, с другой символикой и другой музыкой. Однако фонарь остается. На его осколках все еще читается слово «Эльдорадо». И однажды, когда в «Маяке Коммуны» заиграл фокстрот, город мгновенно узнал знакомый запах — «французской любви и русской водки». Как ни меняй вывески, как ни переписывай смыслы, память повседневности оказалась сильнее.
Горожане продолжали называть это место по-старому — просто «Эльдорадо».
История одного дома становится здесь метафорой всего нэпа: внешне — новая идеология, новые названия, новые лозунги; внутри — удивительная живучесть старых вкусов, привычек и желаний. Именно это и вызывало тревогу у советских публицистов. Мещанство оказалось не пережитком, а формой выживания в меняющемся мире — и потому таким опасным.
Революция не просто сменила власть — она запустила пересборку повседневности. Старые нормы нравственности объявлялись буржуазными, подлежащими демонтажу, а новые еще только формировались. Государство сознательно поддерживало этот процесс, стремясь вырастить «нового человека» для «новой страны». В результате сами понятия нормы и отклонения оказались текучими и нестабильными. Поведение, внешний вид, досуг — все это переоценивалось заново.
Одной из ключевых «новообъявленных» девиаций стало мещанство. В годы нэпа это слово приобрело почти безграничный смысл. Под него подпадало все, что хоть как-то напоминало дореволюционный городской быт или не укладывалось в аскетический революционный идеал: танцы, увлечение модой, интерес к «неправильной» поэзии — например, к стихам Сергея Есенина, — любовь к красивой жизни и удовольствиям. Мещанин стал универсальной фигурой подозрения: он вроде бы не враг, но и не свой.
К концу нэпа эта тревога оформляется уже в публицистический и сатирический прицел. В 1928 году в Ленинграде выходит сборник с характерным названием — «Обывательщину — на прицел!». Одним из самых выразительных текстов в нем становится фельетон М. Трампа «Под фонарем „Эльдорадо“». Его задача проста и беспощадна: показать, что «мурло мещанина», которое революция вроде бы должна была стереть с лица земли, не только уцелело, но и прекрасно адаптировалось к условиям советского капитализма.
Трамп выбирает один конкретный адрес — и превращает его в символ сразу двух эпох. До революции здесь располагался ресторан «Эльдорадо», место притяжения любителей «чистоты в кабаках», иностранной моды и экзотических танцев. В его описании Невский проспект залит электрическим светом, реклама смеется, воздух пахнет ресторанами, а джаз — «рожденный негром и человеческой тупостью» — разносится по улице. Это пространство греха, наслаждения и сладкой ностальгии по «старым временам».
Революция и Гражданская война этот мир обрывают резко и жестко. Фонарь над входом в «Эльдорадо» пробивают выстрелы, люди едят овес, на улицах холодно, а фокстроты исчезают вместе с иллюзией прежней жизни. Кажется, что эпоха развлечений похоронена окончательно.
Но ненадолго.
С приходом нэпа здание получает новое имя — клуб «Маяк Коммуны». Формально — совершенно иное пространство, с другой символикой и другой музыкой. Однако фонарь остается. На его осколках все еще читается слово «Эльдорадо». И однажды, когда в «Маяке Коммуны» заиграл фокстрот, город мгновенно узнал знакомый запах — «французской любви и русской водки». Как ни меняй вывески, как ни переписывай смыслы, память повседневности оказалась сильнее.
Горожане продолжали называть это место по-старому — просто «Эльдорадо».
История одного дома становится здесь метафорой всего нэпа: внешне — новая идеология, новые названия, новые лозунги; внутри — удивительная живучесть старых вкусов, привычек и желаний. Именно это и вызывало тревогу у советских публицистов. Мещанство оказалось не пережитком, а формой выживания в меняющемся мире — и потому таким опасным.
👍13🤔4
В 1920-е годы слово «мещанство» звучало почти как диагноз. Его ставили в один ряд с алкоголизмом и проституцией — как опасный «буржуазный пережиток», способный подорвать строительство нового общества. Часто рядом употребляли и другое клеймо — «упадочничество», намекая на декадентские настроения и кризис дореволюционной культуры. Речь шла не просто о вкусах или привычках, а о моральной и политической благонадёжности.
Любопытно, что от «бывших» — дворян, представителей богемы, нэпманов, даже от старых специалистов — никто особенно не требовал избавиться от мещанства. Их изначально считали чуждыми новому строю. Манеры, одежда, бытовые привычки лишь подтверждали их «классовую природу». Совсем иначе смотрели на молодёжь — рабочих, студентов, комсомольцев. Именно они должны были стать «строителями будущего». А потому мещанство, пессимизм и «упадничество» рассматривались как опасная зараза, способная исказить сознание и превратить потенциальных героев социализма во внутренних врагов.
Под подозрение попадали не только танцы или лёгкие развлечения. К мещанским пережиткам относили «неправильную» одежду, увлечение косметикой, стремление выглядеть нарядно. Борьба начиналась с детства. «Пионерская правда» — главное детское издание страны — призывала искоренять не только ругань, курение и азартные игры, но и привычку пудриться. Косметика приравнивалась к моральной слабости.
Стремление одеваться модно тоже вызывало раздражение у сторонников новой аскетической морали. Туфли на каблуке, шляпка, галстук — всё это могло трактоваться как символ буржуазного прошлого. Студенческие партийные активисты могли публично отчитать товарища за дореволюционную форменную фуражку. Одежда превращалась в политическое заявление, а гардероб — в поле идеологического контроля.
Характерно, что в конце 1920-х годов, когда начались кампании против интеллигенции, даже высокопоставленные партийные руководители старались избегать «подозрительных» деталей внешности. Первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Сергей Киров, страдавший дальнозоркостью, неохотно надевал пенсне на улице — слишком уж отчётливо этот аксессуар ассоциировался с дореволюционным «интеллигентским» обликом.
В повседневной жизни 1920-х годов развернулась своеобразная культурная чистка. Борьба с мещанством шла не только в газетных статьях и партийных постановлениях, но и в зеркале, в шкафу с одеждой, в пудренице. Внешний вид становился маркером политической лояльности, а мода — ареной борьбы за «правильный» образ советского человека.
Любопытно, что от «бывших» — дворян, представителей богемы, нэпманов, даже от старых специалистов — никто особенно не требовал избавиться от мещанства. Их изначально считали чуждыми новому строю. Манеры, одежда, бытовые привычки лишь подтверждали их «классовую природу». Совсем иначе смотрели на молодёжь — рабочих, студентов, комсомольцев. Именно они должны были стать «строителями будущего». А потому мещанство, пессимизм и «упадничество» рассматривались как опасная зараза, способная исказить сознание и превратить потенциальных героев социализма во внутренних врагов.
Под подозрение попадали не только танцы или лёгкие развлечения. К мещанским пережиткам относили «неправильную» одежду, увлечение косметикой, стремление выглядеть нарядно. Борьба начиналась с детства. «Пионерская правда» — главное детское издание страны — призывала искоренять не только ругань, курение и азартные игры, но и привычку пудриться. Косметика приравнивалась к моральной слабости.
Стремление одеваться модно тоже вызывало раздражение у сторонников новой аскетической морали. Туфли на каблуке, шляпка, галстук — всё это могло трактоваться как символ буржуазного прошлого. Студенческие партийные активисты могли публично отчитать товарища за дореволюционную форменную фуражку. Одежда превращалась в политическое заявление, а гардероб — в поле идеологического контроля.
Характерно, что в конце 1920-х годов, когда начались кампании против интеллигенции, даже высокопоставленные партийные руководители старались избегать «подозрительных» деталей внешности. Первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Сергей Киров, страдавший дальнозоркостью, неохотно надевал пенсне на улице — слишком уж отчётливо этот аксессуар ассоциировался с дореволюционным «интеллигентским» обликом.
В повседневной жизни 1920-х годов развернулась своеобразная культурная чистка. Борьба с мещанством шла не только в газетных статьях и партийных постановлениях, но и в зеркале, в шкафу с одеждой, в пудренице. Внешний вид становился маркером политической лояльности, а мода — ареной борьбы за «правильный» образ советского человека.
👍10🤯6