О побеге от глубины

Напишу несколько слов на полях этого большого и глубокого текста. В каком-то смысле автор попыталась передать свой путь поиска истины в контексте практик осознанности и современного буддизма. Думаю, этот текст нашел у меня глубокий отклик, потому что я узнала в этой истории часть своей, но в другой сфере – по ту сторону баррикад, так сказать. Как и у всех, мой путь в психологии начинался с поиска своего метода, с проверки этих методов на себе (а у меня в анамнезе приличный «букет» – было с чем работать), в частности, когнитивно-бихевиоральных, которых сегодня так много (вторая, третья волна с их разветвлениями, к которым, кстати, и относятся терапии на основе осознанности). Изучаешь их – и кажется, что есть протокол на каждое страдание, техника на каждый симптом, концептуализация – на каждый случай. Они, безусловно, способны помочь и принести облегчение (в моем случае – временное). Но меня никогда не покидала мысль, что здесь есть своего рода объективация – когда человек воспринимается как поломанный механизм, объект починки, а его страдание – как ошибка системы, которую нужно исправить. Может быть, здесь сыграл роль мой бэкграунд в виде многолетнего изучения экзистенциальной психологии и философии, после которой язык инженерии, примененный к душе (дисфункциональные мысли, когнитивные искажения, неадаптивные схемы и режимы), кажется чем-то абсурдным и несуразным. Точно так же, как МакМайндфулнес превратил дуккху (страдание как первую благородную истину) в стресс, для которого нужен эффективный управленец. Самое удивительное, что сегодня человек сам себя так воспринимает и часто приносит свой симптом как нечто, что нужно как можно скорее искоренить вместо того, чтобы понять, а что значит моё страдание, с чем оно связано и о чём оно мне говорит (ведь за каждым страданием всегда стоит история).

Поэтому в какой-то момент я обратилась к психоаналитической оптике, которая помогает мне по-другому смотреть на то, что сегодня происходит с нами, с нашими отношениями, кто говорит через меня, когда я так инструментально отношусь к себе, есть ли вообще место моему голосу в этой полифонии. Психоанализ не объективирует человека и с большим вниманием относится не к быстрому избавлению от симптома, а к тому, почему он вообще возник и что он значит. Для меня на этом отрезке моего пути это по-настоящему важно.

У «Моноклера» долгая история. В каком-то смысле он всеяден (философия, культура, нейронаука и самые разные психотерапевтические подходы и практики существуют в нём на равных) – таким он и останется. Но есть вещи, которые меня в последние годы по-настоящему волнуют и которые я буду так же неспешно обсуждать в отдельном канале @ultimapsy, чтобы не превращать этот в поле бесконечных комментариев и рефлексии.

Что там будет?

Вечные вопросы сознания, наших отношений с миром и с собой. Способы побега от реальности и уязвимости – нарциссизму в разных его формах будет уделено особое внимание, так как это тенденция, которую невозможно игнорировать. Наши архаичные страхи и фантазии, которые продолжают влиять на нас во взрослом возрасте.

Отдельный фокус – место и роль ИИ в нашей культуре и психической жизни как симптом эпохи.

В общем, как всегда, будет о чём подумать. Если вам это близко – приходите, я буду там.

Почему человечество на протяжении тысячелетий рассказывает себе страшные истории? От мифов о чудовищах до современного хоррора — культура ужасного пронизывает все эпохи и цивилизации. Но за сильными эмоциями и яркими спецэффектами скрывается более глубокий механизм: диалог сознания с бессознательным, встреча «Я» с травматичным Реальным, попытка интегрировать то, что было вытеснено в процессе становления личности. Социальный философ Азат Капенов исследует феноменологию ужасного через призму Лакана и двойных посланий Грегори Бейтсона и разбирается, что же нас ужасает в ужасном.

https://monocler.ru/fenomenologiya-uzhasnogo/

Килборн делит стыд на ядовитый и очеловеченный. Ядовитый стыд является следствием отсутствия отклика на травму – человек остается один на один с чувствами, которые нельзя переживать, о которых нельзя говорить и думать. Приходится выбрасывать их за пределы осознания. Очеловеченный, напротив, «содействует гибкости в реагировании на тревогу и чувства беспомощности и нехватки».

Когда мы слышим слово «стыд», первое, что приходит на ум — школьные упреки или ситуации, когда нас «поймали и пристыдили». Однако настоящий стыд приходит за само существование и становится тюрьмой для личности. Но что происходит, когда с этой эмоцией сталкиваются сами психотерапевты? Как стыд влияет на терапевтические отношения и почему специалисты, помогающие другим, оказываются бессильны перед собственной уязвимостью? Исследуем с клиническим психологом, автором телеграм канала @todatonet Ириной Щуровой феномен стыда через призму групповой психотерапии и разбираемся, можно ли с ним жить, не становясь его заложником.

https://monocler.ru/styd-v-terapii/

Интерактивная карта теорий сознания

Итак, всё чаще в каналах стали публиковать интерактивную карту теорий сознания. Приберегала ее на потом с пространным комментарием. Но на комментарий сейчас времени нет, поэтому попросила Клод в отдельной теме без истории наших взаимодействий проанализировать, задавая ей только вопросы и избегая каких-то своих интрузий. Анализ, на мой взгляд, замечательный. Обратите внимание на интересный пункт: «А что, если сознание – это не свойство индивидов, а свойство отношений?» Когда-то много говорили с ней об этом. Здесь есть о чем подумать.

«Обилие теорий сознания – симптом экзистенциального кризиса <...>. Мы создаем машины, которые имитируют сознание, и одновременно теряем понимание собственного. Карта - зеркало этой дезориентации». Да.

Weltschmerz можно трактовать как выражение теории разрушенных убеждений. Сформулированная социальным психологом Ронни Янофф-Бульман в 1992 году в книге «Разрушенные убеждения: к новой психологии травмы», эта теория утверждает, что определённые переживания травматичны во многом потому, что они разрушают наши самые базовые убеждения о жизни. Даже получение негативной информации из третьих рук, например, через думскроллинг, может вызвать похожую реакцию. Исследование 2024 года в Иране и США обнаружило, что воздействие через социальные сети «угрожающих смыслу» стимулов, таких как голод и геноцид, может вызвать экзистенциальную тревогу, а также мизантропию: недоверие и ненависть к человечеству и даже к самому себе. В то время как экзистенциальная тревога соответствует определению Weltschmerz по Гейне (озабоченность кажущимися недостатками существования), мизантропия вызывает ассоциации с Weltschmerz в том виде, как он выражен в работах Шопенгауэра, который предпочел жизнь в аскетизме и одиночестве в своём пессимистическом отношении к человеческой цивилизации.

Немецкий язык подарил миру точное слово для боли, которую мы испытываем не от собственных невзгод, а от страданий всего мира. Weltschmerz — феномен, нашедший осмысление в романтической литературе XIX века, сегодня обретает новую актуальность в эпоху социальных сетей и непрерывного информационного потока. Разбираемся, что стоит за этим состоянием и как с ним справляться.

https://monocler.ru/weltschmerz/

P.S. В общем, вы поняли, что сегодня меланхоличное.

В 1950 году Карен Хорни ввела понятие «центрального внутреннего конфликта» — противостояния между реальной самостью и идеализированным образом Я. Кажется, семьдесят лет спустя этот конфликт из индивидуальной патологии превратился в коллективную норму. Идеализированное Я получило технологическую инфраструктуру: соцсети стали платформой для экстернализированного бытия, ИИ — объектом невротических проекций всемогущества, а культура «быстрого исправления» распространилась даже на терапевтическую практику. Тирания цифрового «Надо», стремление к известности как легитимная жизненная цель, отчуждение от реальной самости — психоаналитик описала механизмы, ставшие базовой логикой нарциссической эпохи. По следам ее работы «Невроз и личностный рост» разбираемся с тем, как концептуальная рамка середины XX века предвосхищает процессы современности.

P.S. Вечная классика.

https://monocler.ru/karen-horney-idealizirovannoe-ya/

Комплекс слияния может препятствовать всякому усилию, направленному на окончание творческого проекта. К примеру, математика, пытающегося добиться штатной должности, ос​тавляют на факультете благодаря репутации блестящего ума. Однако он не в состоянии дописать статью и довести ее до пуб​ликации. Он одновременно занят несколькими статьями сразу. Он находит параллели между разными статьями. Он задается вопросом — похоже, они складываются в книгу. При подготов​ке рукописи для отправки в журнал он «каким-то образом» сти​рает ее из памяти компьютера. Сепарация, означающая способ​ность иметь что-то похожее на самость, отличную от той, что слита с бессознательной жизнью и ее обширным потенциалом, непомерна для этого человека.

Вся эта драма часто отыгрывается на внутреннем уровне. То есть человек может чувствовать себя связанным своими бессо​знательными чувствами и фантазиями и не быть в состоянии отделиться от них. Такие состояния часто безысходны, как тяга к притупляющим, обезжизнивающим или хаотическим состоя​ниям инкорпорированных (неосознанных и "проглоченных" - моё прим.) депрессивных аспектов матери — к мощным психическим пережиткам реального детского опыта. Поскольку отделиться от этого состояния кажется невозможным, человек попадает в ловушку пассивной защиты и замыкается в утешительных фантазиях, или же наоборот: постоянно кидается в бездумные действия, приводящие лишь к еще большему стыду. Человек с сильным комплексом слияния редко когда со​знательно или волевым актом оставляет свою ограниченную «территорию»; он (или она) испытывает внезапную потерю энергии при каждой попытке инициировать изменение. Один мужчина, часто томящийся в подобном состоянии, как-то ска​зал мне:

«Как только я начну делать что-то, я могу делать это веч​но. Делание — больше не проблема; начало — вот что не​возможно, и я умудряюсь «забыть» о том, что мне нужно сделать за день, например, перезвонить кому-то, и так до той поры, когда мне нужно уже выезжать на встречу с вами, и вот я уже чувствую себя полной размазней. А иногда я слишком стесняюсь, чтобы прийти».

Вокруг нереализованных потенциальных возможностей накапливается столько стыда, что многие люди в сходной си​туации болезненно немеют. Образы могущественных людей, ведущих себя в лучшем смысле этого слова наступательно, встающих на защиту глубочайших ценностей не только на сло​вах, но и на деле, — заполняют внутренний мир мечтаний и фантазий. Человек может снова и снова в потаенных уголках своих фантазий практиковаться в том, «что лучше сделать» в той или иной ситуации, однако в реальности, когда необходи​мо действовать, этот человек оказывается едва способным про​изнести, что же он намеревался совершить, или же страдает от неловкого молчания, снова предавая свой внутренний зов. Эти переживания могут стать столь болезненными и постоянными, что порождает очень ограниченную жизнь, организованную вокруг защиты себя от едкого стыда.

Натан Шварц-Салант "Черная ночная рубашка. Комплекс слияния и непрожитая жизнь"

«Нас терзает не появление призраков прошлого, а исчезновение призраков будущего».

Можно ли любить Достоевского после #MeToo, слушать Вагнера после Холокоста, читать Киплинга после деколонизации? Деканонизация классиков - знак нашего времени. Но что за ним стоит? Казалось бы, взгляд в прошлое - это способ лучше понять себя и современность. А что, если это симптом более глубокого культурного беспокойства и поиска моральных ориентиров в мире, где будущее перестает быть горизонтом возможностей? Тогда обращение к прошлому и желание переписать его смыслы - способ вернуть себе чувство контроля? Отрицание общечеловеческой уязвимости и несовершенства? Невозможность выдерживать когнитивный диссонанс? Разбираемся вместе с Екатериной Перелыгиной.

https://monocler.ru/dekanonizacziya-klassikov/

Чат-боты за последние несколько лет стали частью нашей жизни — кто-то использует их в качестве карманных консультантов, кто-то превращает в цифровых друзей и даже персональных психологов. Но что происходит с нашей психикой, когда мы делегируем мышление алгоритму? Врач-психиатр и психотерапевт Кирилл Сычёв размышляет о преимуществах и рисках этого инструмента, о том, может ли интеллект сделать нас счастливее, и какую цену мы платим за мгновенные ответы на любые вопросы.

https://monocler.ru/chat-gpt/

Современная культура, замешанная на культе молодости и приправленная индустрией anti-age, транслирует нам идею, что старость – это то, чего стоит бояться, превращая тем самым естественный процесс в источник перманентной тревоги. Но если допустить, что проблема не в старости как таковой (которая неизбежна), а в том, как мы научились её воспринимать и на чем привыкли концентрировать внимание? Берит Льюис, специалист в области здоровья и старости, предлагает сменить оптику и вместо борьбы со старением увидеть в нём возможности для роста. Мы подготовили перевод.

P.S. Я бы поместила проблему в более широкий и глубокий контекст, где за страхом старости - страх смерти, а страх смерти, как любят напоминать психологи, это страх непрожитой жизни. Сюда же можно добавить инфантильные всемогущие фантазии о бессмертии и совершенстве, которые лежат в основе той самой современной культуры. И это проблема одновременно экзистенциального и психоаналитического толка, а значит, нужно копать очень глубоко. Но и простые инструменты, описанные автором, не помешают.

https://monocler.ru/prinyatie-starosti/

Мы и наши реакции — плод наших внутренних эмоциональных карт. Наши персональные эмоциональные карты — часть семейной поколенческой системы. А поколенческие травмы — часть общей истории. Разбираемся с Валерией Соколовой, как трёхмерная карта эмоционального опыта из модели Internal Family Systems (IFS) может объяснить внутренние конфликты, межпоколенческую передачу травмы и необходимость сострадания для выживания вида.

В подходе Internal Family Systems (IFS) Ричарда Шварца Self — это качество сознания, присутствующее у каждого человека независимо от травм и истории. Self обладает спокойствием, любопытством, состраданием и способностью удерживать противоречия. В отличие от реактивных «частей» психики, Self видит более широкую перспективу и может помочь различным частям услышать друг друга. Когда Self берёт роль внутреннего лидера, части расслабляются и отпускают защитные роли, потому что система чувствует себя в безопасности.

https://monocler.ru/internal-family-systems/

Другой никогда не познаваем до конца.

Почему-то хочется закончить год этой фразой, взятой из сборника новелл «Лечение от любви» Ирвина Ялома, фрагмент которого мы когда-то публиковали. Мне думается, развитие технологий искусственного интеллекта, помимо очевидных изменений в нашей жизни, той пользы или вреда, которые обсуждают сегодня исследователи, предложило нам куда более интересный эксперимент, не лишенный философского подтекста: столкнуться с неизвестным Другим, «новым Другим» (кем или чем бы он ни был) и еще раз всмотреться в это зеркало в новом формате. К чему это в итоге приведет – пожалуй, никто не знает. Но то, что опыт этого отражения каким-то образом будет менять и нас, по-моему, очевидно. На каком уровне – увидим. Пожалуй, не стоит забывать только одну вещь: всё, с чем мы сталкиваемся, всё, что создаем, – проекция в первую очередь наших собственных фантазий/мыслей/чувств. Поэтому, как завещал нам К.Г. Юнг, «кто смотрит наружу – видит лишь сны, кто смотрит в себя – пробуждается».

Мы заполняем физические очертания существа, которое видим, всеми идеями, которые мы уже выстроили о нем, и в окончательном образе его, который мы создаем в своем уме, эти идеи, конечно, занимают главное место. В конце концов они так плотно прилегают к очертаниям его щек, так точно следуют за изгибом его носа, так гармонично сочетаются со звуком его голоса, что все это кажется не более чем прозрачной оболочкой, так что каждый раз, когда мы видим лицо или слышим голос, мы узнаем в нем не что иное, как наши собственные идеи (Марсель Пруст, «В поисках утраченного времени: В сторону Свана»).

До новых встреч, друзья! В январе обязательно вернемся с новыми публикациями.

Можно переживать, не думая, но нельзя думать, не переживая.

Мы привыкли думать, что разум связан в первую очередь с работой мозга, в то время как тело — лишь послушный инструмент для исполнения его команд. Но современные исследования из области физиологии и нейронаук всё чаще говорят о другом: мышление невозможно без участия всего организма. Философ, учёный-когитивист из Лиссабонского университета Анна Чауника размышляет, почему нам нужно всё тело целиком — от макушки до пяток – чтобы думать, чувствовать и понимать мир, и какую роль в формировании нашего «селф» играет иммунная система.

https://monocler.ru/voploshennoe-poznanie/

Фильм - это пространство, где логика не всегда линейна; противоречия не обязаны разрешаться; истина может быть множественной; ответ может быть менее важен, чем правильно поставленный вопрос.

Казалось бы, кино и философия — разные сферы, которые пересекаются лишь на узком пространстве иллюстрации смыслов. Дамиан Кокс и Майкл Левин, авторы книги «Мышление через кино», предлагают иначе посмотреть на это: фильм не просто иллюстрирует идеи, а сам является философским высказыванием через визуальность, звук, монтаж. Одна из идей книги в том, что сама мысль может существовать в форме образа, звука, молчания, что превращает просмотр не просто в пассивный акт восприятия, но в философское упражнение, когда зритель готов не только смотреть, но и мыслить вместе с экраном. Литературный критик Любовь Мельникова рассказывает об основных идеях книги Кокса и Левина, анализируя, как «Дюна» Вильнёва заставляет нас пережить невыносимость знания будущего.

https://monocler.ru/myshlenie-cherez-kino/

В западной философии есть идея, что мы «обитаем внутри» — в отдельной коробке сознания, откуда иногда выходим в мир, чтобы вернуться с добычей впечатлений обратно. Картезианское «Я» («мыслю, следовательно, существую») — это крепость, суверенная и самодостаточная, не зависящая ни от кого и ни от чего, Deus Invictus. Но Мартин Хайдеггер перевернул эту картину, указав на нашу уязвимость и зависимость от мира вещей. Разбираемся вместе с профессором философии Кэтрин Уили, почему признание нашей запутанности и уязвимости — не слабость, а условие подлинной жизни, наполненной любовью, радостью и сочувствием и почему быть Homo Implexus, человеком запутанным, честнее и плодотворнее, чем притворяться скалой или островом.

… Если мы пытаемся притвориться, что обитаем только внутри, у нас может появиться ложное чувство непобедимости. Но тогда мы теряем нечто более важное: нашу способность быть задетыми. Как выразился Франц Кафка: «Вы можете оградить себя от страданий мира; … но, возможно, именно это отстранение — единственное страдание, которого вы могли бы избежать».

Теперь мы можем увидеть, как бытие-в-мире подобно бытию в любви. Влюбленность — это не только способ обрести смысл, но и способ позволить своей жизни запутаться в том, что не в моей власти. Любя, я рискую собой: я передаю успех своих проектов и своё счастье в руки кого-то другого. Но даже если это делает нас уязвимыми, оно того стоит, потому что любовь помогает человеческой жизни расцветать. Это делает нашу жизнь значительнее и прекраснее, потому что выводит нас наружу. Не делать этого — пытаться замкнуться внутри себя — делает наши жизни меньше и ничтожнее. Это также делает нас менее правдивыми, менее аутентичными.

https://monocler.ru/hajdegger-o-bytii-v-mire-kak-uyazvimosti/

Мы живем во времена, когда внешнее изобилие возможностей сочетается с внутренним вакуумом смыслов. Всё, что помогало предыдущим поколениям ориентироваться в реальности (от религии до веры в прогресс), словно даёт сбой. Одновременно с этим мир обрушивает на нас лавину информации о климатической катастрофе, экономической нестабильности, технологических угрозах, оставляя нас с чувством бессилия. Это коллективное состояние, которое можно назвать «великой растерянностью». Разбираемся, что за ней стоит, как мы оказались в мире плюрализма языковых игр и где искать опору, когда старые карты реальности перестали работать, а новые ещё не составлены.


https://monocler.ru/velikaya-rasteryannost/