Рецензия на «Беседы и соображения» Георгия Дрейера.

Молодёжная премия «Лицей» обнародовала длинный список. Друзья, ободритесь! История хорошего писателя — это история полученных отказов. Вместо того, чтобы горевать, ставьте себе базу. Прочитайте за год основные книги человечества — Библию, Илиаду, эпос о Гильгамеше, Махабхарату, Коран… Может, и писать после этого перехочется! Литературный талант вещь, вероятно, существующая, но без ума и дисциплины он чаще всего бесплоден. Отыграть это за счёт биографии удаётся редко, да и цена, конечно, страшна. А вот как можно больше читать и как можно больше писать всем по силам. Поздравляю прошедших! Для тех, кому не повезло, ставлю утешительный гимн от Псоя Короленко.

Многие уже заметили: что-то происходит в России.

В Великий пост можно было прийти на службу и услышать, как даже в притворе шепчутся о VPN. Персонажей со странными именами (Боня, Ремесло) кто-то зарядил на фальстарт. Павел Губарев дал вызывающее интервью, в котором подначивал — ну и что, что вы мне сделаете?

Действительно, что они сделают?

Есть особая порода людей, которые первыми чуют слабину. Этой весной крылья их носа затрепетали.

Интересно, что Сталин запомнился на пике триумфа, хотя спад 1945-1953 был наполнен многочисленными сталинскими просчётами и поражениями: Порт-Артур (просчёт), блокада западного Берлина (поражение), Югославия (поражение), Корея (просчёт), Турция (поражение) и т.д. Всю предсмертную восьмилетку Сталин понемногу отдалялся от государственных дел. Много спал, сидел в одиночестве. Прогуливаясь по даче в Кунцево, любил посоревноваться с охранниками в определении температуры воздуха или расстояния между деревьями. По свидетельству зам. начальника охраны Новикова, телохранители даже начали носить с собой рулетки и повсюду развесили градусники. Ответственный за хозчасть подполковник Лозгачев сберёг распоряжения Сталина о том, что кукурузу на даче нужно сажать строго через полметра, а по краям огорода высаживать баклажаны.

Сколько до баклажанов осталось нам?

Легко представить, что по вечерам Владимир Путин понемногу читает Карамзина. На занятных местах просит принести документ. Просматривает его, хмыкает. Откладывает в сторону.

Всё неспешно, замедленно. Ему некуда торопиться. Спустя четыре года, в феврале 2026, наконец-то запретили выдавать воевавших за Россию иностранцев. В каком-нибудь 2027 решат и «Проблему-500». Вещи, которые можно починить за неделю, если просто знать о них, тянутся годами и судьбами. Будь у Путина шаркающая кавалерийская походка — можно было бы утешиться образом уставшего мудрого человека, а так… Когда президент в последний раз разговаривал с народом? Чтобы долго, адресно? В виде отчёта на Прямой линии в декабре 2025, а к нации, в сердце, ну, эм… в феврале 2022. Один раз и хватит.

Это в физике если где-то прибыло, значит, где-то и убыло. У нас не так.

В 1913, перед самой войной, в России втрое сократили бюджет корпуса жандармов, оставив всего три (!) отделения на всю Империю. На радость будущему Петроградскому гарнизону была свёрнута агентура в войсках. Вряд ли бы это спасло от заговора верхов, но ослаблять политический сыск в стране, где в 1908-1910 было совершено около двадцати тысяч (!) терактов, как-то вот нелогично. И тем не менее факт. Автор этой реформы, генерал Джунковский, был казнён в 1938 на Бутовском полигоне.

По счастью, от Февраля сегодня есть только одна составляющая — уверенность интеллигенции, что существующая политическая система неадекватна имеющимся вызовам, что она, интеллигенция, справится лучше, но ей этого не дозволяют. Даже проверка — сладкий правопопулистский мятеж Пригожина — была обществом пройдена. Ну не потянулся никто к запретному. Поэтому дай. Разреши.

Не дадут и не разрешат. В этом вся суть.

Политическая особенность России в том, что власть издавна воспринимает модернизацию как прикладную, неполитизированную необходимость. Учителя нужны и нужны врачи, а интернет полезен для экономики, но не смейте и даже не думайте выходить из нарезанных вам задач. Увы, так не бывает. Современное общество неизбежно стремится обратить высокие компетенции в высокий статус. Власть же стремится взять от модернизации только технологические решения, вот как сейчас беспилотники — разумеется, без их шумных, всё время требующих что-то создателей. Небеспочвенное опасение. Одними из главных сторонников Перестройки были сотрудники советских НИИ и КБ, то есть те, кто от неё больше всех пострадал.

С Путиным тоже так. Пока он читает Карамзина, тайные Кабан Кабанычи вынуждены похрюкивать через Боню.

России не впервой проходить через цикл заморозки и оттепели. Каждый раз морозы слабее, а весна наступает раньше. В силах каждого приблизить её трудом на своём поприще.

У меня вот уже окрепла рассада. Посажу баклажанчики куда захочу.

Три точки зрения на ценообразование книг через водку.

В 2010-х часто можно было встретить: «Стыдно жить в стране, где книга стоит дороже, чем бутылка водки». Авторство приписывается Задорнову, но это, что называется, народное творчество.

Противоположный взгляд в начале века дал Розанов:

Дешёвые книги — это некультурность. Книги и должны быть дороги.
Это не водка.

Срединный путь выбрал Венедикт Ерофеев. Предание гласит, что он поручил продавать «Москва-Петушки» по цене бутылки водки. Закон «О кооперации» уже был принят, так что независимые издательства и книжные могли назначать договорные цены. Действительно, издание 1990 года от «СП Интербук» продавалось по знаменитому брежневскому калибру 3.62. Почти сразу вышло новое издание по курсу 4 р. 12 к., то есть по цене «Экстра» до подорожания 1981 года.

Добавление романа Симоньян в длинный список «Большой книги» — это чисто российское падение на ровном месте. Раз уж у вас неправильно перенеслась «эксель таблица», то сначала об этом нужно прилюдно объявить, а уже потом править полуфиналистов. Все лажают, понять можно. Так нет же, ночью тайно дополнили список у себя в канале, а когда люди это заметили и разгорелся скандал, спешно выпустили объяснение. А что, можно было не заметить? Инструкция как на биллиардном столе найти яму с известно чем. Причём даже перед Симоньян не извинились, ведь основную волну ненависти словила как раз она. Обвинения кажутся напрасными: роман у Симоньян очень плохой, но известный, такие вещи всегда катают в лонг листах и редко пускают в короткие. От зачисления в полуфиналисты ничего не изменится. Кстати, в этом же списке присутствует роман Веры Богдановой, которая зашла в большую литературу через ту же самую ошибку с длинным списком, но уже в премии «Лицей». Традиция.

Критик Сергей Морозов в своей безысходной манере написал, что большая часть современной русской литературы — это «фанфики, любительские вариации не только на классические сюжеты, не только переделки и подделки оригинальных книг, но и имитации целых жанров».

Большая литература является фанфиком по мотивам классики, молодёжь пишет фанфики по мотивам западной литературы травмы и т.д.

Можно согласиться.

Проблема общая. Западная литература травмы лишь фанфик на психоаналитический канон ХХ века, который создал миф о возвращении вытесненного насилия. В свою очередь, весь модернизм можно назвать фанфиком на миф о Прометее (да и называли, собственно). Так уж получилось, что человеческий опыт ограничен, мы довольно жёстко определены своей природой и языком, из-за чего сводить всё можно хоть до самых пещер.

Вопрос в том, что с этим делать.

Грубо говоря, есть два радикальных домена: акселерационизм и новые онтологии. Акселерационизм — это идея ускорения, которое должно привести к полному разрыву. Имеющееся нужно разогнать до таких скоростей, что оно схлопнется и породит нечто новое. Ну вот как фанфик-луп по мнению Морозова лишь предтеча полноценной ИИ-литературы. Если та грядёт, то выживут лишь сильнейшие, буквально единицы писателей.

Новые онтологии — это про смену взгляда, придумывание нечеловеческих точек зрения на событие. Если ты живая людина, то так или иначе повторишь старый человеческий нарратив, поэтому нужно занять позицию мха. В качестве примера можно привести экспериментальный роман Резы Негарестани «Циклонопедия». В одной главе геройствует нефть, в другой Стамбул, а сюжет определяет то геология, то оккультизм. Вещи в романе сопротивляются интерпретации. Изобретается затруднённый понятийный язык. Всё делается для того, чтобы разговорить принципиально иное, пусть оно и произносит всего несколько слов.

Прямо сейчас это проникает на нижние этажи молодой литературы, пока на верхних всё ещё тревожатся о Прилепине и либералах.

При этом русская литература всё же находится в особом, выделенном состоянии. В силу ХХ века у нас много чего не состоялось, а затем спешно возмещалось по принципу догоняющего вуайеризма. Например, хоррор. Можно с уверенностью сказать, что русского хоррора всё ещё не существует. Мы находимся на стадии территориализации этничности, когда «дух» какой-то местности становится ведущим сюжетом. «Саспыга» там, вот «Шурале». Разумеется, это всё тот же фанфик даже если речь идёт о старухе из «Цап-Цап». Опять кто-то едет на окраину, где происходит страшное.

Напротив, пространство русского хоррора — это город, технологический уклад, промышленность. Военные части, заводы, шахты. Конечно, ДК и НИИ. Главный герой одинокий человек в маленькой пустой квартирке. Обычный батрак вроде курьера, который по вечерам смотрит в окно и видит сырое.

Чем в таком случае это отличается от южнокорейского аналога?

Русский человек в хорроре остаётся один на один с неведомым: его не спасёт вера (он о ней вообще не вспоминает), не поможет семья (её нет поблизости), не поддержат соседи (никто их не знает). К государству тоже лучше не соваться, мало ли. Даже национальная культура не подскажет привычных ходов. Нет знаний и о традиции — она подменена, уничтожена. Вот это чувство брошенности, разобщённости перед лицом чего-то хтонически отмобилизованного, очень страшит тем, что соприкасается с реальной жизнью с её диаспоральной преступностью и вполне существующим Жругром.

Русский хоррор будет написан от интеллекта, от социологии, так как само его состояние не скопировать с образца. Его просто нет. То есть даже без каких-либо революционных программ можно работать вне подражания. У нас осталось очень много незаполненного, жанр, как наиболее фанфикизированная область, так вообще. Писателям есть чем заняться в ближайшие годы.

Рецензия на роман Виктора Пелевина «Возвращение Синей Бороды»

Современной критике необходим современный понятийный аппарат.

Вот, скажем, поколенческая теория. Это где про бумеров, миллениалов, зумеров. Весь этот вздор раз за разом прилаживают к русской литературе, хотя западная мерка явно ей не подходит.

Например, бумеров в российской истории просто не существовало. Беби-бум — это взрывной рост рождаемости на Западе 1940-1960-х, когда абсолютное число рождений и СКР резко перекрыли предвоенные показатели. СССР же лишь худо-бедно возместил провал военных лет. Для сравнения: СКР в США 1939 года 2.172 (2,466,000 рождений), а в 1959 уже 3.670 (4,244,796). СКР в СССР 1939 года 4,94 (6,286,000 рождений), а в 1959 уже 2,626 (5,264,000). Можно взять другие года (для США это не самый высокий, а для СССР не самый низкий), но суть понятна: огромный рост рождаемости у одних, скомпенсированное падение у других.

Соответственно, разные ценностные установки, прошлое, достаток, судьба поколения.

С миллениалами сродства больше, но сравнивать поколение, родившееся на пике западного благополучия и наш подвально-клеевый период как-то неизоморфно.

Или вот автор.

Есть ли в современной русской литературе авторы?

Автор — это ведь ещё и сложная юридическая категория, вписанная в правовую традицию. Автор начал бороться за свои права только в начале XVII века, причём по оказии: английский парламент решил посредством автора прижать монополию издателей на владение текстом. Полноценную субъектность автор выцарапал только к концу XVIII столетия через долгие судебные тяжбы с печатниками. Если учесть, что книжный рынок России монополизирован империей Олега Новикова, можно ли говорить о том, что в России есть авторы? Люди пишут и Гражданский кодекс есть, но существует ли автор с реальным выбором, вознаграждением, защитой?

Скорее, у нас есть делачи и словачи. Очень много делачей. Это по Хлебникову слова. Кстати, он ещё предлагал литературу письмесами называть.

Письмесей у нас вообще в избытке.

Современный литературный критик должен чем-то напоминать фриковатого социолога Симона Кордонского, считающего, что, прежде чем говорить о России, нужно разработать подходящий методологический аппарат. По его мнению, в России нет коррупции, лишь «специфика отношений промысловых сообществ». Среднего класса тоже нет, есть сословия. Своих студентов Кордонский может отправить сидеть у крыльца сельпо, чтобы вечером из случайных наблюдений попробовать наковырять какую-то структуру.

Литературной критике стоит заняться такими вот косвенными наблюдениями. Совершенно ясно каков будет очередной роман Александры Шалашовой, а вот продолжит ли укорачиваться её платье — вопрос действительно неопределённый. Когда-то Кордонский ходил с учениками в книжные измерять рулеткой длину полок. По их размеру социолог довольно точно вычислил читательские пристрастия россиян (самые длинные оказались у «исторической» беллетристики). Вот и критике нужно измерить что-то такое, даже не вполне литературное. Например, индекс бабушки. Пока не очень понятно, что он может означать, но у молодой литературы такие котировки точно есть.

Главное найти понятия, наиболее приближенные к реальности, а там слоевище план покажет.

Рецензия на роман Сергея Шаргунова «Попович».

Веду полевую подготовку к написанию программной статьи «Критик как сапрофит»:

«Наблюдатели ручьёв, грибники, мусорщики… смысл новой критики в методе их работы, в подборе бесхозного и растворении ненужного. Новую критику ведёт хаотичная страстность, абсолютный потлач растраты. Уже невозможно делать что-то рационально, из филологии, даже просто из знания, нужно быть сапрофитом, просеивающим отходы, жителем пожарища».

Комментарий на документальный роман Олега Филипенко «Страх (записки украинского “ватника”)».

Два текста из свежих «Сибирских огней» так меня поразили, что пришлось написать о вязании половиков, о созвездии Малого Пса, ну и о том, как профсоюз заклепщиков помог похоронить судостроение Великобритании. Так им, в общем-то, и надо.

«Лицей» выложил тексты финалистов. Шесть работ даны во фрагментах, так как изданы или к этому готовятся. Открытая молодёжная премия окончательно превратилась в смотр издательских проектов. Мутация началась в 2024 году, когда впервые в истории «Лицея» фрагментировали три работы. В 2025 их было уже пять, ну и вот сейчас на одну больше.

С нетерпением жду 2027 год, когда обчикают вообще всех.
 
Кстати, тем, кто будет подаваться в следующем году — мне стало доподлинно известно, что из-за колоссальной загруженности эксперты (кто формирует короткий список) как правило внимательно читают лишь те работы, которые посланы в начале отбора. Вал последних дней они просматривают на глазок, продолжать чтение или нет решается по первым страницам, иначе обработать сотни заявок в такой короткий срок попросту невозможно. Не могу говорить за всех экспертов, но ручаюсь, что такой подход среди них встречается. Если хотите увеличить свои шансы — отправляйте рукопись на «Лицей» в первые дни приёма. Видимо, ещё и поэтому в финал раз за разом выходят издательские проекты. Читать некогда, а раз текст напечатали, то он по умолчанию годится для финала (да, рукописи поступают анонимно, но изданный текст легко определить).
 
Не лишним будет повторить прошлогоднее: «Во что превратилась премия “Лицей”?».
 
По поводу сезона 2026. Был бы рад, если бы финалисты поделились своими рукописями. Обещаю, что от меня они никуда не уплывут. Как всегда составлю рецензии.
 
Написать можно в «ВК», ну или прислать на [email protected]
 
Да я и сам вам напишу! Спасибо!

Чего я добился к тридцати пяти:

Первый лицеист сезона. Необычная работа.

Бабулинг.

Про рептилий и людей.

Встреча в автобусе.

Неньютоновская жидкость.

Как бы я распределил места на «Лицее»:

1. Лера Макарова, «И‌нтима».
2. Антон Ермолин, «Поэма будущих пролетарских снов».
3. Полина Крайнова, «Всё ещё здесь/Кенотаф».

В сборнике Макаровой четыре лучших рассказа выставлены первыми, и кажется, что такое равнение сохранят все остальные, но дальше нет вообще ничего. Вот просто никак, пусто. Тем не менее, из всех конкурсантов одна только Макарова смогла пробить потолок, написать что-то действительно стоящее. То ли случайно, то ли осознанно, но Макарова попала. Антону Ермолину нужно скорее нарастить языковую мышцу, без неё не получается закрепить смелое, фантасмагоричное, очень политичное письмо. Тем не менее, Ермолин написал левореволюционный эпос, причём в тяжёлых заводских настройках, что как минимум оригинально. Своеобразие нужно поощрять. Полина Крайнова набрала нормативный премиальный текст, который совсем потешно сведён в финале. Тем не менее, качество прозы очень высоко, а сама Крайнова одарённый, хоть и совершенно неподготовленный новичок. У неё получилось написать роман чисто на интуиции, на скоростях. Это здорово. Осталось найти свою тему.

В тройку легко могла войти «Пыжма» Елены Антиповой. Поначалу казалось, что роману нужно давать первое место, но уже к середине текст растрясло на составляющие. Это и хоррор, и деревенская проза, и мистика, и семейная драма, и роман-взросление, да много чего ещё, что сшивают удивительной в XXI веке идеей о барах и простом крестьянском народе. В лучших традициях народнических брошюр читателя подводят к необходимости почтить духовный мир ПРОСТОГО ЧЕЛОВЕКА, который пусть пьёт, пусть разбойничает, ворует, да и убить может, но это же ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК, которого непременно требуется понять. Нужно только унять гордыню, как ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК тут же щербато улыбнётся и примет за своего. Казалось бы, народничество в российской истории — это такая прививка от оспы, но нет, ничто не способно остановить отечественного писателя от фантомных долгов перед жителями глубинки. Роман о пугающих речных белянах и ящере-ветлугозавре неожиданно прошивает самая нелепая руссоистика. Даже если разделять этот благостный настрой, нельзя не отметить его искусственность, чуждость выстроенному сюжету. Хотя клишированным персонажам вроде матери-одиночки с сыном-инвалидом или блаженному деду он вполне подходит. А вот написано отменно, очень и очень чисто. Был бы отличный образец жанра, если бы «Пыжма» отшагнула от посюсторонней тематики во что-то потустороннее. При этом роман легко представить в тройке, в том числе победителем, и это не будет ошибкой. Но это как наградить за попадание в мишень при сильно сбитом прицеле.

Схожую мультижанровую вещь написала Ирина Родионова. Но если Антипова хоть как-то всё скрепила, «Дети, рождённые грибницей» вообще не собираются во что-то цельное. Это ком жанровых, тематических, нарративных обмылков, которые так вспенивают роман, что за ним не просматривается сама история. Ошибка чисто структурная. Точно такую же допустила Катерина Гашева, слепив ещё одного пластилинового калеку.

Про «Добровольца» Кирилла Минина нужно сказать очевидное: направленность романа верная, но молодой автор пока ещё просто не умеет писать. А вот Марии Следевской уже пора бы этому научиться. Её «Ксюша» самый слабый участник финала.

Две работы, «Ракурс. Фотогеничный роман» Полины Агибаловой и «Навыки игры в теннис, необходимые в реальной жизни» Анастасии Древаль добыть так и не удалось. Ознакомительные отрывки в равной степени показались невпечатляющими, но для окончательного суждения нужно дочитать до конца. Пристрелочно Древаль можно оценить на четыре балла, Агибалову на пять. По ощущениям, роман Агибаловой может впоследствии измениться, а вот текст Древаль — нет.

«Лицей» 2026 года оставил середнячковое впечатление. Отбор издательских проектов вместо неопубликованных рукописей закономерно привёл к установлению средней температуры по литпроцессу. Ещё одно место, где стало тёпленько.

Прибытие беляны.