Во всемирный День писателя кратко взглянем на одно из проявлений российского слоевища (вегетативного писательского тела, лишённого настоящих тканей).

Издание «The Blueprint» составило список из ста героев мира красоты и культуры. От литературы туда вошли семь литераторов, в том числе четыре прозаика.

Михаил Левантовский (1987) на этом сайте похож на Троцкого, хотя в действительности он куда непримечательнее, вообще без революции, исполнительный медленный середнячок. Течёт вода, течёт время, как-нибудь протечёт и проза. На это можно было бы даже помедитировать, если бы не важные идеи, которые Левантовский пробует закладывать в текст. Непонятно зачем это. Как в окне на скучном саратовском перегоне ждать слона. Ну не появится.

Галина Юзефович назвала книгу Левантовского лучшей в первом полугодии 2026-го.

Анна Лужбина (1991). Дебютные «Юркие люди» наметили классный маршрут, по которому хотели пробежать в земляничных каких босоножках. Была лёгкость, было дыхание. Сам сборник не получился, но оставил заявку на что-то оригинальное. По итогу всё пришло к «Крууге», нормативу из малых народов, сталинских репрессий, травмы, деревни, взросления, женской доли и всей той прокисшей капусты у дебаркадера, которую выловившая её критика считает «главным в году стилистическим открытием». В литературе, как и в любом искусстве, бывает «Поворот не туда», но у Лужбиной-то это как раз «туда». Такой вот автостоп с доверчивыми водителями.

А вот Надежда Панкова (1982) по-настоящему самобытна. Она не парится о посюстороннем и просто любит своих животных. Это, конечно, не «Пришвин поколения миллениалов» (пошлость), скорее, литература в духе Просвещения с возвратом к естеству и сознательным невниманием к современным текстам. Античность Панковой — это выхухоли, кабанчики, бобры, от них писательница наивно и точно рассказывает о людях (хотя кажется, что наоборот). Ещё одно подтверждение, что хорошему автору нужно обязательно жить неписательским делом.

В каждой фантастической четвёрке должен быть герой с бесполезной суперсилой. В данном случае это Дарья Промч (1987). Дарья Промч очень похожа на Бориса Джонсона — в первую очередь дискурсивно, в том послании, которое она доносит до как всегда рабской России. С этим ещё можно было бы примириться, если бы Промч не помешивала своё «словарево» дубовой поварёшкой:

Нескончаемый конвейер пыточных фонарей закончился вместе с беспокойным сном, переливистое небо вылилось в чернильное однотонное пятно, а жирная золотистая луна поднялась так высоко, что Игги надо было как-то неестественно изогнуться, чтобы разглядеть ее.

И вот так выглядит вся её антиутопия, что не помешало экспертам изречь:

Писательница Майя Кучерская назвала роман Промч «лекарством от немоты», Марина Степнова — «отчаянно важной и отважной книгой про нас про всех».

Если кто-то счёл, что вчерашний текст — это такой прикол, то нет, всё по-настоящему, они именно так и пишут.

Но кто же составил эти странные аннотации? Да ведь тайный гений русской литературы, курьёзный Иван Чекалов (2001). Сын полка эмигрантской литературы написал о себе замечательную справку:

Около года проработал колумнистом в «Новой газете», писал про модернистов, спектакли театра «Шалом» и Джоан Баэз, а теперь отвечаю за все то же самое в The Blueprint.

Тут даже ничего придумывать не нужно, всё сказано прямым текстом: слоевище из театра «Шалом» нашлёпывает современную русскую литературу. Хотите и вас отшлёпают? Многие бы хотели!

Смейтесь над слоевищем, вычерпывайте его из воды, бросайте на солнцепёк — под прямыми лучами оно высыхает в лёгкие хрусткие лепёшки, которые ветер уносит в поле и отдаёт кабанам.

С Днём писателя всех тех, кто всё же решился его отметить.

Рецензия на роман Олега Кашина «Бык».

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов».

В «Литературной России» вышла крайне патетическая статья Владимира Ружанского, в которой публицист громит «Литературную газету» «не с идеологической, а с художественной точки зрения».

Разумеется, художественную точку зрения для Ружанского полностью состряпала нейросеть.

Поразительно, что промптовики даже не пытаются замести следы. Одно лишь название («Литературная стерильность под видом традиции») с головой выдаёт обман. Будто этого мало, в статье почти сорок (!!!) полубессмысленных противительных конструкций с союзом «а»:

Но человек здесь не субъект, а носитель правильных чувств.

Безусловно, ЛГ выполняет определённую функцию. Но не как литературный институт, а как механизм стабилизации сознания.

Если нет — перед нами не литература, а её институциональная имитация.

Короче, это эпос выживания, а не экзистенция войны.

Ну и суть:

В общем, это не трагедия, а производственный процесс.

Всё так. Надо запомнить формулировочку.

Содержательно статья Ружанского такой же мусор. Она обвиняет «Литературную газету» в печати бесконфликтных рассказов. В качестве одного из примеров приводится хоррор семнадцатилетнего автора «Привет для кабачка». Ради таких публикаций в России существует статья 10.3 Федерального закона №149-ФЗ о праве на забвение. Из пробы пера Ружанский «делает» великолепное заключение:

При этом сам текст, относящийся к жанру хоррор, заведомо несерьёзный, не социальный, не институциональный. Он безопасен, потому что зло здесь — кабачок, а не среда, система или люди. <…> В итоге, молодой автор в данном издании предстаёт перед читателями не как субъект высказывания, а как декоративный элемент, подтверждающий видимость открытости. Жанровый монстр безопаснее живого социального конфликта. И поэтому кабачок возможен, а человек — нет.

И поэтому кабачок возможен, а человек — нет…

Повезло, что у Ружанского напрочь отсутствует чувство кринжа, иначе мир обеднел бы на такой шедевр.

А кабачок важная тема.

Арбузы, троллейбусы и кабачок.

Вот морковка несерьёзная вещь. Над грушей можно похихикать. У груши и запах смешной. Кабачок тоже шутлив, но преимущественно в борьбе, в непонимании, что делать с этой махиной. В кабачке есть достоинство, мощь, решимость. С кабачком надо совладать. Не взять в подарок, суметь куда-то его пристроить.

Ну а если о нём забыл, кабачок обязательно о себе напомнит.

Эх, кабачки! Кабачки мои кабачёчки!

Вот же они, слева направо: Муженёк, Уральский кашалот, Цукинатор, Пупс, Аморал, Дедов секрет, Икоркин, Бабье счастье, Бармалей, Завтрак нефтяника, Изверг, Полосатый рейс, Джеймс Бонд…

Готовьтесь сеять, друзья. Скоро сезон.

Роман Маргариты Симоньян «В начале было Слово — в конце будет Цифра» оказался настолько плох, что на него даже не получилось составить рецензию. Причина была ясна с первых строк — абсолютная, вселенских масштабов пошлость при вселенских же масштабах повествования.

По сути, перед нами Откровение от Симоньян, и вряд ли этот экзегетический текст заслуживает хоть какого-нибудь толкования. Образность последней книги Нового Завета вновь перенесли в современный социально-технологический уклад. Получилось аляповато. Как правило, безвкусица присуща человеку целиком, она редко бывает только в музыке или одежде. Вот и Симоньян вещает об Апокалипсисе в духе тотального краснодарского китча: дорого-богато, эпистемиологически вульгарно, с дурным именованием, даже, блин, с Геленджиком, что вообще за гранью добра и зла. Люди в романе называются «человекоподобными», субстантив повторяется больше восьмидесяти раз, и от каждого кривит так же, как если бы по утру заставили съесть постоявшую в тепле пивную дробину:

После обеда в коридоре ремонтной поликлиники станет особенно многолюдно — точнее, многочеловекоподобно.

Симоньян рассуждает о сложнейшем религиозном сюжете без знания его основ. Умершие наконец-то воскрешены. При этом они просто очнулись ото сна в своих земных настройках. Умерев, никто из них не встретился с Богом и не был определён в место, где бы дожидался Страшного суда, ведь, строго говоря, христианство — это не про то, что будет после смерти, а про то, что будет после жизни после смерти.

Парадоксы Симоньян не волнуют. У неё даже Богородица понесла, то есть Христос собрался повторно вочеловечиться. А ведь аннотация обещала, что Апокалипсис в романе произойдёт в «строгом соответствии с библейскими пророчествами».

Это всё можно было бы назвать богохульством, если бы это уже не было пошлостью.

Не отстаёт юмор. Местное ИЯ коверкает русские поговорки, так как «русская грамматика не впишется в цифровую логику искусственного интеллекта». Читателя ждёт чудовищное количество каламбуров типа «Яйца курицу не пучат!». Представьте, что вам нельзя выйти из-за стола, где бесконечно повторяют изначально несмешную шутку — это и есть ад, который в романе Симоньян «зашифрован» в Автономии Демократии. Разумеется, языковой шовинизм является слабым доводом, ведь с тем же успехом ИЯ сломала бы идиома «Raining cats and dogs». К несчастью, Симоньян шуткует и с английской грамматикой:

Для особо упрямых Демократия организовала программу ЛикРeace (в народе ласково прозванную ликписем) — ликвидацию письменности под эгидой борьбы за мир.

«Лик» ну это же совсем как «lick», «peace» уже направили по адресу, ну а дальше нужно лишь подобрать простой советский… Теперь вы понимаете, что этот текст разлагает!? Любой прикоснувшийся к нему несёт печать зла! Бегите! Отписывайтесь! Это всё абсолютно серьёзно.

Маргарита Симоньян надёргала положняков из повесточки, по-фраерски наблатовала воровских словечек, воскресила Иуду, Нерона, Гитлера, поскребла апокрифы и, пользуясь своим положением, состряпала апокалиптическую шаурму. Хуже всего, что Симоньян при этом подмигивает молодёжи, но откликнуться на фразочки вроде «И твой фейс мне не айс» может только совсем уж отчаявшийся пятидесятилетний поллюционер. Айз, Айз-Айз, бэйби! Я буду тебя любить, даже когда я буду на небе.

Говорю же, этот текст опасен. Он меняет людей.

Ещё раз.

У Маргариты Симоньян очень плохой роман. Это нужно понимать, так как важно отделять творчество человека от пережитой им трагедии. В первую очередь для его собственного блага, чтобы никто не спасал себя тем, что бесконечно меньше него.

Ко всему прочему, роман написан в будущем времени, что действительно навевает эсхатологические настроения. Именно так будет выглядеть русская литература, если в неё придёт государство. На месте словесности организуют ещё одну монополию, когда не только распространять, но и писать книги будет круг одобренных лиц.

Общероссийское навязывание «В начале было Слово» подтверждает — этот Апокалипсис точно не за горами.

Захотел поучаствовать в дискуссии об образе Данилы Багрова. Тезиса было два: Андрей Фунт настаивал, что в Даниле Багрове воплотилась русская тоска по аристократии, тогда как Историк-алкоголик увидел его как грешника в аду. Я же полагаю, что Данила Багров — это победа архаичного сюжета над национальным, что во многом и определило текущий политический ландшафт. Обо всём этом в большом тексте, посвящённом первому «Брату».

Сдал запас латуни и меди, накопленный за долгие годы. Красивая всё-таки из меди проволока, пряжу напоминает. Приятно было это всё перебирать, любоваться.

Если у вас есть желание получить разбор рукописи — всегда рад, пишите. Небольшие вещи смотрю просто так, значительные за некоторую плату.

О сборнике «Зона умолчания» можно сказать лишь то, что авторов, вынесенных на обложку, отлично описывает анекдот про Бога и тонущий корабль.

Из слоевища выделяется рассказ Ильи Мамаева-Найлза (1996) «Время возможностей».

Тридцатилетнюю питерскую рекламщицу Алёну мучает бессонница. Чтобы хоть как-то расслабиться она носит увлажняющие маски. Родители умерли, бестолковый брат Миша не отвечает на звонки. Алёна бессознательно саботирует некую рекламу для мужчин, но достигает обратного. На корпоративе по случаю успеха девушку насилует гендиректор. В состоянии шока босая Алёна бредёт по ночному Питеру. В ступни впиваются осколки бутылок. Алёне нужно выговориться, и она звонит невестке, которая устало напоминает, что Миша давно погиб. В этот момент Алёна замечает военную рекламу с лицом родного брата. Изображение гаснет, на его месте появляются прокладки. Из-за бессонницы Алёна забывает всё, что с ней произошло. На её лице маска, теперь она счастлива.

Если в вашем организме критическая нехватка гавнидла, то это уникальный шанс восполнить его.

Рассказ Мамаева-Найлза состоит из рубленных в чашу клише и стереотипов. Герои представлены провинциальным мужчиной-неудачником (Миша), женщиной из глубинки, терпящей унижения ради карьеры (Алёна), грубым похотливым начальником (Рачков), сучками-колежанками (Кристина). Травма (гибель брата) обязательно вытесненная. Индустрия — лживая, манипулятивная, ведь все рекламщики бесчувственные сволочи. Периферия показана безысходной, там жрут «Доширак» и закрывают заводы, но и Питер в рассказе лишь набор открыточных видов.

Каждый элемент узнаваем, ни один из них не получает авторской разработки. Исключение оригинальный образ скуфеющих мужчин, которые становятся похожи на лабрадоров. При этом автор уверен:

Все сложнее. Все всегда сложнее, чем истины в абсолютной форме.

Интрига держится ровно до третьего абзаца, когда напугавшие Алёну «взрывы за стеной» оказываются фейерверком. Во-первых, непонятно почему Алёну, которая не была под обстрелами, привёл в ужас салют. Во-вторых, да вы задрали уже с этими фейерверками! Как будто и не живёт никто в многоквартирных домах, дворы которых всегда оглашает новогодняя канонада. И что, кто-то с криком выпрыгнул с балкона? Или принялся стрелять по вражеской ДРГ? Откуда вы это взяли вообще? Хоть кто-нибудь бы написал, как одноногий ветеран с хохотом запускает один «Корсар» за другим, приговаривая сыну, что вот так он шмалял по хохлам.

С первого упоминания ясно и назначение рекламы («целевая аудитория — мужчины из регионов с низкооплачиваемой работой или безработные»). Но совершенно неясно зачем же всё время писать вот так:

Было уже далеко за полночь, но на улице было светло. Возможно, ночь, как и она, носит маску, чтобы не пугать других непроглядной тьмой.

Ночь носит маску… потому что без маски ночь была бы днём… героиня идёт по битым бутылкам как по осколкам разбитого сердца… босиком, в белом платье… это очень символично… белое платье — чистота… стекло — боль… разведённый мост… как её жизнь… тоже разведён… пополам… а смысл остался на том берегу…

Всегда переводите на такой язык пустотелые выражения вроде «гротескная жестокость финала обнажает травму», и вам откроется секрет современной российской лит-критики.

Рассказ предваряет вводная от Максима Мамлыги — человека, габитус которого предупреждает: будьте осторожны, этот может украсть коня. Составитель приводит мнения разных критиков о дебютном романе автора, «Годе порно». Все они, от Птицевой до Мильчина, понимают, что роман очень плох, но сказать этого не могут, поэтому обходятся обтекаемыми фразочками, что это текст о том, «как не потерять себя, когда среда подталкивает только к этому».

Чужую работу нужно доделать.

Илья! Всё, что вы понаписали противоестественно, это как родить через ухо. Ни одного свободного слова. Даже помысла ни одного. Сам сборник — абсолютная конъюнктура и пошлость, при строевой подготовке и то больше вольности, чем в этих ужасных текстах. Пусть они навсегда останутся в зоне умолчания.

Дорогие друзья! Как многие из вас уже догадались, на самом деле я всегда питал писательские амбиции. После перерыва в пятнадцать лет я наконец-то решил взяться за старое и написал автофикционный роман «Жух».

Это довольно сложная мультижанровая вещь о литературном критике из Омска, который на пороге своего тридцатипятилетия переживает духовный кризис, усугублённый половой дисфункцией. Роман автобиографический, с сильными нотками автофикшна, который постепенно превращается в сюрреальный анти-текст о современном литпроцессе. Строго 18+.

Так как никаких подвязок в издательском мире у меня нет, то выкладываю первую главу + синопсис в открытый доступ. Это где-то авторский лист. Может быть, роман заинтересует издателя. Всего в нём чуть больше семи авторских.

Для связи можно написать в ВК или на [email protected]

Спасибо!

Друзья! Конечно же, новость о моём романе была первоапрельской шуткой.

Всё, что в нём изложено — выдумка. Ну, или почти всё. Но уж точно я бы не позволил себе так относиться к женщине.

Прощу прощения у всех, кто написал мне с просьбой отправить им этот текст. В том числе у представителей издательств. Никакого романа нет, это очевидно.

Как верно заметили в комментариях, «роман» местами слишком сильно газует. Педаль прожимается намеренно, чтобы написанное не воспринималось совсем уж всерьёз. Сильнее всего спидометр выламывает в синопсисе, который буквально вопит, что это всё полная дичь, ну какой крот, какая земля… Да и сам текст то и дело фонит несуразицей: про Набокова, например, про сублимный опыт, про пипидастр. Но это и не пародия, не деконструкция жанра: нет, вполне самостоятельное произведение, которое неожиданно разрывается глупостью — ау, читатель, тебя же дурят! Шутка должна быть обозначена как шутка, без подмигиваний это уже обман. Так что в реальной попытке всё было бы сделано примерно так, но всё же тише: менее явно, менее потешно. К счастью, писательских амбиций у меня нет.

Уроков два.

Не спасайте манипуляторов. Они все до боли похожи, всегда катают на одних и тех же качелях. За таинственным образом часто скрывается пустой человек, который хочет вам навредить.

Кто выращивает рассаду — попробуйте метёлочкой её теребить, это прям помогает.

Спасибо! Продолжаем читать других.

Разбор романа Кирилла Минина «Доброволец. Письма не о любви». Автора обвиняли в фальсификации и дискредитации, но, мне кажется, что этот анонимный дебютант просто попал к плохому редактору.

«День за днём» Анны Фишман (2003) можно было бы здорово просмеять. В конце концов, автогероиня на «эмигрантском маршруте» быстро оказывается в Израиле, так как Россия воюет со своими соседями. Но по мере чтения желание гаснет. Всё же хочется выяснить, почему автофикшн настолько дисциплинирован. Его придумали, чтобы сбежать из-под иерархий, но горизонталь быстро превратилась в плац.

Вот писала Фишман фанфики по Поттеру, писала фэнтези, читатели просили проду о львице и её львенке, а потом хоп — Лэнг, Нельсон, Дидион, Эрно, да ещё и с таким начётничеством: «В книге “Нежные точки” Эми Берковиц признает вслед за исследователем Дэвидом Б. Моррисом, что…»

Слоевище. Это всё слоевище.

Автогероиню мучает постоянная головная боль, о природе которой она пытается рассказать. Вопрос поставлен отличный: если чужая боль недоступна нам в каком-либо опыте, как мы можем говорить о боли в принципе? Фишман взяла это наблюдение у Витгенштейна, но, увы, в книге нет ни единой мысленной или художественной ситуации, которая бы раскрывала смысл эксперимента «Жук в коробке». Героиня и сама признаётся:

Открыла блокнот, решила записать свои мысли. Поняла, что мыслей у меня нет.

Тем не менее, текст был написан и даже издан.

Зачем?

Суть инвалидного, травматизированного письма в том, чтобы выработать свой частный язык, на котором имеет смысл говорить о своём же опыте. Чужой — недоступен, он за семью печатями, из-за чего пишущие автофикшн напоминают собрание слепцинь, которые щупают друг другу субмаммарную складку. А вот моя практика, а вот моя ситуация… Когда опыт пересекается — каким бы нелепым или типическим он не был — участники испытывают апофению.

Так, текст вспоминает «сцену из эссе Сони Хубер The Lava Lamp of Pain»:

После очередного приема у врача героиня, страдающая от хронической боли в суставах, не получив никакой помощи, выходит из больницы и, остановившись на парковке рядом со своей машиной, плачет, кричит и ругается. Почему-то мне заполнилось, что в моменте острого горя и бурлящей ярости она поднимает к небу мокрое лицо.

Вероятно, Фишман так же бы впечатлило то, что кто-то отдёрнул руку, когда обжёгся, или накричал, когда разозлился. Интерсекциональная теория утверждает, что социальные характеристики формируют опыт человека, который конструирует и подтверждает значимость этих характеристик. Такое круговое отношение. Фишман определяет себя как писательницу, эмигрантку, еврейку, у которой болит голова, и её головная боль становится следствием и подтверждением того, что она писательница-эмигрантка еврейского происхождения:

И всё-таки вопрос, как так вышло, что я заболела, не дает мне покоя. Может, виноваты родители, не подготовившие меня к взрослой жизни? Или европейские политики, ответственные за мучительные бюрократические процедуры, которые нужно пройти, чтобы получить немецкий вид на жительство? Или виноват Владимир Путин, развязавший преступную войну?

Естественно, от пребывания в такой дурке голова б заболела у каждого.

Зачем же тогда там находиться? Как вообще можно было променять замечательного «Гарри Поттера» на субтильную прозу Эрно?

Ответ прост.

Если ты полагаешь, что опыт пересекающихся угнетений создаёт непереводимую границу между группами и людьми, то это наделяет тебя уникальным статусом, который легко обналичить в таких курсовых, как «День за днём».

Под картинкой была подпись: Женщина, страдающая головной болью напряженного типа. Ну что ж, вот она — моя новая идентичность.

Блин, ну офигительно же было, когда Драко Малфой «зарывался в мягкие каштановые волосы» Гермионы. Ну классная же любовь! Зачем было прибавлять сюда совсем другую Джоан!?

Слоевище буквально похитило подростковые шалости, заменив их писаниями некрасивых постных людей. И вот милый автор вынужден изъясняться на языке студня.

А фанфик называется «Объединённые созвездием». Там то, чего мы всегда хотели.

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов».

Выдуманная на скорую руку критик Мария Левина обрушилась на многострадальный рассказ Вадима Левенталя и «Сибирские огни». Сходу заявляется, что рассказ похож на «попытку нейросети скрестить Довлатова (которого автор, видимо, безбожно любит) с перепиской в WhatsApp».

Рассказ у Левенталя нормальный, финал и вовсе хороший, очищающий.

А вот всё, что написала Левина — это лютая нейро-шиза, хотя десятки человек спокойно восприняли сбоящую матрицу. Ну как можно всерьёз читать такое:

В конце концов, как говорил Рабинович, который шел по пустыне и нашел лампу: «Толерантность — это когда твою бомбоубежище не взрывают, а ты молчишь».

Что это значит?! Что это значит, мать вашу?! Это же просто бред! Ладно, допустим, пытались сказать вот что: «Толерантность — это когда твоё бомбоубежище взрывают, а ты молчишь». Но чуши становится только больше! А ведь ещё всё как-то связано с джином, пустыней и Рабиновичем! Ааа!!! Само выражение подрезано у епископа Пермского и Соликамского Иринарха: «Толерантность — это когда тебя выживают из твоего дома, а ты не сопротивляешься». Нейросеть тупо переиначила его, а компилятор даже не смог заметить орфографических ошибок.

Остальная статья такое же хрючево. От структуры до синтаксиса — всё, всё машина.

Есть старая мысль, что каждая коммуникационная революция приводила к революции социальной. Грубо говоря, способ передачи данных задаёт предел возможного для организации общества. Переход от свитков к кодексу резко ускорил развитие интеллектуальной среды, книгопечатание породило Реформацию, радио, телеграф и телефон — массовые общества. Про Интернет много писали, что он подорвёт иерархические институты. Ну и вот нейросети. Наблюдая их первые шаги, кажется, что иерархия, наоборот, будет восстановлена. Публика поделится на тех, кому будет достаточно помоев про Рабиновича, ну и тех, кто обладает развитыми когнитивными способностями. Троечники и хорошисты будут попросту уничтожены — их тексты, их мысли, их чувствование перестанут иметь какую-либо ценность. Выживут только отличники, да и то сомнительно. Может вообще останется несколько гениев, остальных смоет.

Вопрос нейросетей в литературе — это напрямую вопрос таланта, насмотренности, интуиции, умения работать со словом. Машина вполне может скомпилировать шедевр, но, чтобы понять его силу, необходимо быть способным этот шедевр написать. Иначе будешь считать крутой такую патетику:

Ирония, напомню, — это скальпель, а не дубинка. Когда она режет только вовне, текст теряет право называться художественным.

Противопоставление аккуратного пореза (скальпеля) и размозжения по площади (дубинки) предполагает, что иронией нельзя лупить по башке, как дикарь, нужна хирургическая точность. Но развивается тезис в какое-то там «вовне», будто можно резать за пределами кого-либо или чего-либо. Опять бессмыслица. Вместо того, чтобы продолжить тему точности, текст говорит о направлении, хотя скальпель от «вовне» не становится дубинкой — он остаётся скальпелем, даже если используется не по назначению.

Если человек не видит таких вещей, его «критика» вообще ничего не стоит. Просто мусор. То есть ладно, напрудила тебе нейросеть, но хотя бы отбракуй плохое, как-то прилично всё собери — нет, даже этого не могут. Полная непригодность.

Отдельно доставляет, что кто-то последовательно мочит Левенталя и «Сибирские огни». Казалось бы, ну хватит бреда уже, бомбоубежищем Рабиновича всё пробито, но любую ситуацию можно сделать ещё глупее.

Рецензия на роман Вячеслава Ставецкого «Археологи».

Рецензия на «Беседы и соображения» Георгия Дрейера.

Молодёжная премия «Лицей» обнародовала длинный список. Друзья, ободритесь! История хорошего писателя — это история полученных отказов. Вместо того, чтобы горевать, ставьте себе базу. Прочитайте за год основные книги человечества — Библию, Илиаду, эпос о Гильгамеше, Махабхарату, Коран… Может, и писать после этого перехочется! Литературный талант вещь, вероятно, существующая, но без ума и дисциплины он чаще всего бесплоден. Отыграть это за счёт биографии удаётся редко, да и цена, конечно, страшна. А вот как можно больше читать и как можно больше писать всем по силам. Поздравляю прошедших! Для тех, кому не повезло, ставлю утешительный гимн от Псоя Короленко.

Многие уже заметили: что-то происходит в России.

В Великий пост можно было прийти на службу и услышать, как даже в притворе шепчутся о VPN. Персонажей со странными именами (Боня, Ремесло) кто-то зарядил на фальстарт. Павел Губарев дал вызывающее интервью, в котором подначивал — ну и что, что вы мне сделаете?

Действительно, что они сделают?

Есть особая порода людей, которые первыми чуют слабину. Этой весной крылья их носа затрепетали.

Интересно, что Сталин запомнился на пике триумфа, хотя спад 1945-1953 был наполнен многочисленными сталинскими просчётами и поражениями: Порт-Артур (просчёт), блокада западного Берлина (поражение), Югославия (поражение), Корея (просчёт), Турция (поражение) и т.д. Всю предсмертную восьмилетку Сталин понемногу отдалялся от государственных дел. Много спал, сидел в одиночестве. Прогуливаясь по даче в Кунцево, любил посоревноваться с охранниками в определении температуры воздуха или расстояния между деревьями. По свидетельству зам. начальника охраны Новикова, телохранители даже начали носить с собой рулетки и повсюду развесили градусники. Ответственный за хозчасть подполковник Лозгачев сберёг распоряжения Сталина о том, что кукурузу на даче нужно сажать строго через полметра, а по краям огорода высаживать баклажаны.

Сколько до баклажанов осталось нам?

Легко представить, что по вечерам Владимир Путин понемногу читает Карамзина. На занятных местах просит принести документ. Просматривает его, хмыкает. Откладывает в сторону.

Всё неспешно, замедленно. Ему некуда торопиться. Спустя четыре года, в феврале 2026, наконец-то запретили выдавать воевавших за Россию иностранцев. В каком-нибудь 2027 решат и «Проблему-500». Вещи, которые можно починить за неделю, если просто знать о них, тянутся годами и судьбами. Будь у Путина шаркающая кавалерийская походка — можно было бы утешиться образом уставшего мудрого человека, а так… Когда президент в последний раз разговаривал с народом? Чтобы долго, адресно? В виде отчёта на Прямой линии в декабре 2025, а к нации, в сердце, ну, эм… в феврале 2022. Один раз и хватит.

Это в физике если где-то прибыло, значит, где-то и убыло. У нас не так.

В 1913, перед самой войной, в России втрое сократили бюджет корпуса жандармов, оставив всего три (!) отделения на всю Империю. На радость будущему Петроградскому гарнизону была свёрнута агентура в войсках. Вряд ли бы это спасло от заговора верхов, но ослаблять политический сыск в стране, где в 1908-1910 было совершено около двадцати тысяч (!) терактов, как-то вот нелогично. И тем не менее факт. Автор этой реформы, генерал Джунковский, был казнён в 1938 на Бутовском полигоне.

По счастью, от Февраля сегодня есть только одна составляющая — уверенность интеллигенции, что существующая политическая система неадекватна имеющимся вызовам, что она, интеллигенция, справится лучше, но ей этого не дозволяют. Даже проверка — сладкий правопопулистский мятеж Пригожина — была обществом пройдена. Ну не потянулся никто к запретному. Поэтому дай. Разреши.

Не дадут и не разрешат. В этом вся суть.

Политическая особенность России в том, что власть издавна воспринимает модернизацию как прикладную, неполитизированную необходимость. Учителя нужны и нужны врачи, а интернет полезен для экономики, но не смейте и даже не думайте выходить из нарезанных вам задач. Увы, так не бывает. Современное общество неизбежно стремится обратить высокие компетенции в высокий статус. Власть же стремится взять от модернизации только технологические решения, вот как сейчас беспилотники — разумеется, без их шумных, всё время требующих что-то создателей. Небеспочвенное опасение. Одними из главных сторонников Перестройки были сотрудники советских НИИ и КБ, то есть те, кто от неё больше всех пострадал.

С Путиным тоже так. Пока он читает Карамзина, тайные Кабан Кабанычи вынуждены похрюкивать через Боню.

России не впервой проходить через цикл заморозки и оттепели. Каждый раз морозы слабее, а весна наступает раньше. В силах каждого приблизить её трудом на своём поприще.

У меня вот уже окрепла рассада. Посажу баклажанчики куда захочу.

Три точки зрения на ценообразование книг через водку.

В 2010-х часто можно было встретить: «Стыдно жить в стране, где книга стоит дороже, чем бутылка водки». Авторство приписывается Задорнову, но это, что называется, народное творчество.

Противоположный взгляд в начале века дал Розанов:

Дешёвые книги — это некультурность. Книги и должны быть дороги.
Это не водка.

Срединный путь выбрал Венедикт Ерофеев. Предание гласит, что он поручил продавать «Москва-Петушки» по цене бутылки водки. Закон «О кооперации» уже был принят, так что независимые издательства и книжные могли назначать договорные цены. Действительно, издание 1990 года от «СП Интербук» продавалось по знаменитому брежневскому калибру 3.62. Почти сразу вышло новое издание по курсу 4 р. 12 к., то есть по цене «Экстра» до подорожания 1981 года.

Добавление романа Симоньян в длинный список «Большой книги» — это чисто российское падение на ровном месте. Раз уж у вас неправильно перенеслась «эксель таблица», то сначала об этом нужно прилюдно объявить, а уже потом править полуфиналистов. Все лажают, понять можно. Так нет же, ночью тайно дополнили список у себя в канале, а когда люди это заметили и разгорелся скандал, спешно выпустили объяснение. А что, можно было не заметить? Инструкция как на биллиардном столе найти яму с известно чем. Причём даже перед Симоньян не извинились, ведь основную волну ненависти словила как раз она. Обвинения кажутся напрасными: роман у Симоньян очень плохой, но известный, такие вещи всегда катают в лонг листах и редко пускают в короткие. От зачисления в полуфиналисты ничего не изменится. Кстати, в этом же списке присутствует роман Веры Богдановой, которая зашла в большую литературу через ту же самую ошибку с длинным списком, но уже в премии «Лицей». Традиция.

Критик Сергей Морозов в своей безысходной манере написал, что большая часть современной русской литературы — это «фанфики, любительские вариации не только на классические сюжеты, не только переделки и подделки оригинальных книг, но и имитации целых жанров».

Большая литература является фанфиком по мотивам классики, молодёжь пишет фанфики по мотивам западной литературы травмы и т.д.

Можно согласиться.

Проблема общая. Западная литература травмы лишь фанфик на психоаналитический канон ХХ века, который создал миф о возвращении вытесненного насилия. В свою очередь, весь модернизм можно назвать фанфиком на миф о Прометее (да и называли, собственно). Так уж получилось, что человеческий опыт ограничен, мы довольно жёстко определены своей природой и языком, из-за чего сводить всё можно хоть до самых пещер.

Вопрос в том, что с этим делать.

Грубо говоря, есть два радикальных домена: акселерационизм и новые онтологии. Акселерационизм — это идея ускорения, которое должно привести к полному разрыву. Имеющееся нужно разогнать до таких скоростей, что оно схлопнется и породит нечто новое. Ну вот как фанфик-луп по мнению Морозова лишь предтеча полноценной ИИ-литературы. Если та грядёт, то выживут лишь сильнейшие, буквально единицы писателей.

Новые онтологии — это про смену взгляда, придумывание нечеловеческих точек зрения на событие. Если ты живая людина, то так или иначе повторишь старый человеческий нарратив, поэтому нужно занять позицию мха. В качестве примера можно привести экспериментальный роман Резы Негарестани «Циклонопедия». В одной главе геройствует нефть, в другой Стамбул, а сюжет определяет то геология, то оккультизм. Вещи в романе сопротивляются интерпретации. Изобретается затруднённый понятийный язык. Всё делается для того, чтобы разговорить принципиально иное, пусть оно и произносит всего несколько слов.

Прямо сейчас это проникает на нижние этажи молодой литературы, пока на верхних всё ещё тревожатся о Прилепине и либералах.

При этом русская литература всё же находится в особом, выделенном состоянии. В силу ХХ века у нас много чего не состоялось, а затем спешно возмещалось по принципу догоняющего вуайеризма. Например, хоррор. Можно с уверенностью сказать, что русского хоррора всё ещё не существует. Мы находимся на стадии территориализации этничности, когда «дух» какой-то местности становится ведущим сюжетом. «Саспыга» там, вот «Шурале». Разумеется, это всё тот же фанфик даже если речь идёт о старухе из «Цап-Цап». Опять кто-то едет на окраину, где происходит страшное.

Напротив, пространство русского хоррора — это город, технологический уклад, промышленность. Военные части, заводы, шахты. Конечно, ДК и НИИ. Главный герой одинокий человек в маленькой пустой квартирке. Обычный батрак вроде курьера, который по вечерам смотрит в окно и видит сырое.

Чем в таком случае это отличается от южнокорейского аналога?

Русский человек в хорроре остаётся один на один с неведомым: его не спасёт вера (он о ней вообще не вспоминает), не поможет семья (её нет поблизости), не поддержат соседи (никто их не знает). К государству тоже лучше не соваться, мало ли. Даже национальная культура не подскажет привычных ходов. Нет знаний и о традиции — она подменена, уничтожена. Вот это чувство брошенности, разобщённости перед лицом чего-то хтонически отмобилизованного, очень страшит тем, что соприкасается с реальной жизнью с её диаспоральной преступностью и вполне существующим Жругром.

Русский хоррор будет написан от интеллекта, от социологии, так как само его состояние не скопировать с образца. Его просто нет. То есть даже без каких-либо революционных программ можно работать вне подражания. У нас осталось очень много незаполненного, жанр, как наиболее фанфикизированная область, так вообще. Писателям есть чем заняться в ближайшие годы.

Рецензия на роман Виктора Пелевина «Возвращение Синей Бороды»

Современной критике необходим современный понятийный аппарат.

Вот, скажем, поколенческая теория. Это где про бумеров, миллениалов, зумеров. Весь этот вздор раз за разом прилаживают к русской литературе, хотя западная мерка явно ей не подходит.

Например, бумеров в российской истории просто не существовало. Беби-бум — это взрывной рост рождаемости на Западе 1940-1960-х, когда абсолютное число рождений и СКР резко перекрыли предвоенные показатели. СССР же лишь худо-бедно возместил провал военных лет. Для сравнения: СКР в США 1939 года 2.172 (2,466,000 рождений), а в 1959 уже 3.670 (4,244,796). СКР в СССР 1939 года 4,94 (6,286,000 рождений), а в 1959 уже 2,626 (5,264,000). Можно взять другие года (для США это не самый высокий, а для СССР не самый низкий), но суть понятна: огромный рост рождаемости у одних, скомпенсированное падение у других.

Соответственно, разные ценностные установки, прошлое, достаток, судьба поколения.

С миллениалами сродства больше, но сравнивать поколение, родившееся на пике западного благополучия и наш подвально-клеевый период как-то неизоморфно.

Или вот автор.

Есть ли в современной русской литературе авторы?

Автор — это ведь ещё и сложная юридическая категория, вписанная в правовую традицию. Автор начал бороться за свои права только в начале XVII века, причём по оказии: английский парламент решил посредством автора прижать монополию издателей на владение текстом. Полноценную субъектность автор выцарапал только к концу XVIII столетия через долгие судебные тяжбы с печатниками. Если учесть, что книжный рынок России монополизирован империей Олега Новикова, можно ли говорить о том, что в России есть авторы? Люди пишут и Гражданский кодекс есть, но существует ли автор с реальным выбором, вознаграждением, защитой?

Скорее, у нас есть делачи и словачи. Очень много делачей. Это по Хлебникову слова. Кстати, он ещё предлагал литературу письмесами называть.

Письмесей у нас вообще в избытке.

Современный литературный критик должен чем-то напоминать фриковатого социолога Симона Кордонского, считающего, что, прежде чем говорить о России, нужно разработать подходящий методологический аппарат. По его мнению, в России нет коррупции, лишь «специфика отношений промысловых сообществ». Среднего класса тоже нет, есть сословия. Своих студентов Кордонский может отправить сидеть у крыльца сельпо, чтобы вечером из случайных наблюдений попробовать наковырять какую-то структуру.

Литературной критике стоит заняться такими вот косвенными наблюдениями. Совершенно ясно каков будет очередной роман Александры Шалашовой, а вот продолжит ли укорачиваться её платье — вопрос действительно неопределённый. Когда-то Кордонский ходил с учениками в книжные измерять рулеткой длину полок. По их размеру социолог довольно точно вычислил читательские пристрастия россиян (самые длинные оказались у «исторической» беллетристики). Вот и критике нужно измерить что-то такое, даже не вполне литературное. Например, индекс бабушки. Пока не очень понятно, что он может означать, но у молодой литературы такие котировки точно есть.

Главное найти понятия, наиболее приближенные к реальности, а там слоевище план покажет.