Почему в последнее время так сильно радикализировался Захар Прилепин?

Это видно по его публицистике. Вот самая свежая, о том, что желание российской элиты вернуться в вечный 1913 из-за милосердия Господа закономерно будет вознаграждено 1917.

Причины, как кажется, две: концептуальная и конкретная.

Конкретная в том, что Захар Прилепин питает политические амбиции, но политика в современной России находится под сукном, что, кстати, принципиально отличает день сегодняшний от времён Госдумы IV созыва. За Прилепиным и выборы 2021 года, и сопредседательство в партии, и приглашение в школу губернаторов РАНХиГС-а, и пригляд к выборам 2024 года, но по итогу начальство так и не разрешило политизировать образ писателя-воина. Что обидно и требует реванша. В этом плане Прилепин больше февралист, нежели большевик.

Кстати, если верить телеграму Прилепина, последний раз он назвал Путина императором в июне 2024, хотя постоянно делал это начиная с «Некоторые не попадут в ад» (2019). Наверное, что-то случилось.

Концептуальная причина хитрее.

Захар Прилепин определяет себя как интернационалиста, альтерглобалиста, советского патриота. Из этой левой позиции писатель поддерживает СВО, которая имеет совсем иной политический контур, расхождение с которым и радикализирует Прилепина.

Достаточно вспомнить, что события февраля 2022 начались с полного риторического несовпадения, а именно с речи Путина об «Украине имени Владимира Ильича Ленина». Сам характер войны до сих пор обосновывается вопросами безопасности, а не какими-то идеалистическими соображениями. Даже воссоединительный сюжет откровенно второстепенный. Бороть американский империализм на «шестёрке» с отпиленной крышей тоже никто не спешит. Сама война ведётся на двух скоростях, хотя советская коробка передач требует всеобщей мобилизации. Но самое раздражающее для Прилепина в том, что в публичном поле растут правые настроения.

Это естественно для войны и особенно войны современного типа.

В Первую Мировую первый серьёзный срыв управления в России случился вовсе не из-за левых сил — это был антинемецкий погром мая 1915 в Москве. В июне 2023 на Москву шёл правый популизм в лице Пригожина. Справедливо предупреждая об опасностях такого пути, Прилепин сам является частью ландшафта, который порождает националистические сценарии.

Всё же война идёт между близкими, похожими людьми, которые легко кочуют из одной популяции в другую, из-за чего для определения своих и чужих запустился т.н. механизм схизмогенеза.

Схизмогенез — это изменение поведения в результате взаимодействия с другим, эскалация отличий. Понятие используют для объяснения размежевания этнических групп. Столкновение с украинским национализмом сделало российское общество гораздо более националистичным, гораздо более русским. Примеров множество от солдатского фонка («Бам-бам-бам-бам! Мы стреляем по хохлам!») до программной речи председателя Союза писателей России Владимира Мединского о необходимости отказаться от советского восприятия Российской империи. Но схизмогенез не только разделяет, а ещё и объединяет в общей системе отличий. Афины нельзя представить без Спарты. Украина тоже связана с Россией больше, чем думает: неослабевающее желание оспорить Крым и Донбасс делает её частью имперского повествования.

Русско-украинский схизмогенез одновременно большевизировал Прилепина, но национализировал общество, что при совпадении установок (поддержка СВО) и привело писателя к квази-революционной риторике. Тактические сходства не могут покрыть стратегическое расхождение. Россия меняется, причём в нежелательную для Прилепина сторону. С этим нельзя ничего поделать, что и вызывает всё более резкую реакцию. Как писал классик: «Схизмогенез всегда сильнее своих участников».

Что касается 1913 года. Это был заключительный год старого мира, после которого начался самый страшный век в истории людей. Первая Мировая стала материнской катастрофой остальных катастроф столетия. Вот европейская культура раз за разом и вспоминает последний тихий вечер Belle Époque.

Что, конечно, вызывает злость у мечтающих повторить.

​​«Раз, два, три — замри» Ольги Аристовой (1989).

Книга зашла, хотя всё в ней — от содержания до габитуса — как раз то, что обычно не нравится.

Три подружки живут в Находке начала нулевых. Ламинария, педофилия, мат. Вместо сюжета друг друга захлёстывают тяжёлые волны чернухи. Девочки не могут найти собственный, потребный их проблемам язык, поэтому на ощупь перебирают масс-культурные и разрушительные суррогаты. Мир, в свою очередь, перебирает их. Так над текстом поднимается смрадный дух порченного взросления:

С ее смуглой кожей, с ее шершавой аллергической коркой на плечах и лодыжках Юля сама как тонкое дерево со сладкой гнильцой в сердцевине.

Вряд ли перед нами проза места. Для этого, за исключением морской флоры, маловато регионализма. Скорее, хотели передать состояние, с чем отлично сочетается стиль — громкий, накрашенный, неуместный как всё в теле четырнадцатилетнего подростка. В обычных условиях стыдно читать о том, что кладбище мнётся у дороги как старая шалава, но в рамках возраста и времени неуклюжая лексика замечательно передаёт эпоху. Иногда получается действительно красиво. У тайфунов тюленьи животы… Пожалуй, так.

И вроде бы Аристова использует те же приёмы напёрсточницы, что и её товарки у международного вокзала, вроде бы пишет служивую, идеологически верную прозу со всеми положенными чатланкам ку, даже картонку на рынке и ту упоминает, но что-то отличает её от остальных, хотя бы от той же Нырковой, которая писала про близкий Сахалин.

Так сразу и не сказать что.

Наверное, Аристова делала художественную историю. Вот в чём причина.

Обычно тексты поколения я/мы асексуальны, в них нет плоти, они плоски и пространны, как длинный пост в соцсети. Это такое долгое выговаривание, где сам процесс распаковки важнее содержания. То, что ты заговорил, принципиальнее того, «о чём» и, тем более, «для чего». Текст как бы оправдывает сам себя, не нуждается в художественном сопровождении. Зачем? Оно искусственно, а автор искренен. Искренность… мало что может быть глупее.

Напротив, Аристовой интересны её герои. Она не отпускает их, постоянно дописывает портрет. Ей важна природа, а это вообще редкость. Пейзажи были бы совсем хороши, если бы не дрянца на послевкусии от такой вот избыточности: «над зелеными космами сопок раскинулись морскими звездами перистые облака». Кое-какую детальность можно счесть шедевральной. Например, «китовье пение пустых качелей». По всему видно, что старались, ну и, собственно, перестарались.

Задолго до финала текст схлопывается в скучный самоповтор, из-за чего приходится резко смешивать сталинские репрессии, эмиграцию и СВО в тот коктейль, каким потчуют на ереванских вписках.

И всё же неплохо. Повесть Аристовой напоминает тяжёлый неподвижный пласт воды, которым можно накрыться, пока на поверхности буря. Есть много приятного в том, как на глубине с хрустом ломает уши. За писательницей чувствуется собственное мироощущение, и весьма жаль, что её вытащили из воды и увели в своё кислотное стойбище конокрады.

Мало что так портит литературу как участие в заряженном сообществе, которое диктует правила письма, а взамен безоговорочно потребляет его. Люди сидят и по кругу заштриховывают раскраски. Удивительно насколько властной может быть среда, как сильно она может подавить вольное дело текста. Причём отдаёшься ей добровольно, в согласии с личными убеждениями. Тебе не придётся подстраиваться под чьи-то ожидания, если эти ожидания твои собственные. Так образуется слоевище — вегетативное писательское тело, лишённое настоящих тканей. Повесть не использует это слово, но ей, так много рассказывающей о водорослях, стоит быть благодарным за мысль о нём. Слоевище… кажется, мы на пороге открытия большой важности. Вы чувствуете? Вы определённо чувствуете.

Если Катя зажжет свою спичку, станет ли она вся пожар?

Не станет, Ольга.

Журнал «Сибирские огни» обвиняют в том, что в январском номере был напечатан порнографический рассказ Вадима Левенталя.

Дело дошло до обращения в Новосибирскую епархию. Хронология здесь. Побочки здесь и здесь.

Конечно же, никакой порнографии в рассказе Вадима Левенталя нет.

Молодая пара приезжает справлять Новый год в малознакомую интеллигентную компанию на номенклатурные дачи. Рассказчик никого не знает и всё время хочет любить свою спутницу, но той весело и без него. Медленно нарастает отчуждение. Вскоре выясняется, что фатально перепутаны подарки: в верующей воцерковленной семье отцу достаётся паровозик, а маленькому Андрюшке кое-что похожее «по форме и размеру», и нужно незаметно спасать положение.

Перед нами новогодний текст в святочной традиции, где ожидание большого чуда заменяется чудом человеческого поступка. Рассказ восстанавливает связность между трезвым и пьяным, между взрослым и ребёнком, между мужчиной и женщиной, между своими и чужими, но без какого-либо внешнего обоснования, то есть использует святочный сюжет в рамках секулярной, психологической прозы.

Текст отличается медленным темпом повествования и высокой плотностью деталей. Они вычурны, стилистически извращены: «в кастрюлю нырнули две мини-подлодки лука-шалота» и тому подобное, хотя рассказ заранее отбивается, что «царство необходимого и достаточного — это для животных и крестьян». Инкрустирование кажется столь же бесцельным, что и постоянная демонстрация авторской осведомлённости. Вместо рассказчика узнаётся сам Левенталь: от увлечения хеттско-хурритским эпосом до марксизма. Всё и правда похоже на дачный интеллигентский бадминтон, но тезисы раз за разом отбиваются к автору, к его сильной, объясняющей позиции, что, конечно, выламывает из художественного пространства. Иногда интеллектуальность встречается со стилем и получается так: «Андрей, сверкнув своей лазуритовой шумерской бородой и белоснежными зубами, поманил нас в дом». Такое ощущение, что автор не выдерживает собственного притворства и иронически обнажает приём, выдавая эрудицию в чистом виде, просто её орнамент.

Из-за чего рассказ кажется чуть староватым, по духу конца десятых годов: немного издёвочным, немного грязноватым, но только ради очищения финалом. Вот и рассказчик преображается после разговора с невинным ребёнком. Этот контраст тоже из прошлого: тогда перед нежностью было принято давать немного цинизма и немного стыда. Всё в рассказе «немного» за исключением ума и стиля, которые скорее воспринимаются как броня. Рассказ хорош ровно в той мере, в какой этот защитный слой сходит. В финале он облупляется до белóчка.

Здесь точно нет и не может быть порнографии, компрометирования и других некрасивых слов. Есть шалость, внимание к телесному низу, насмешка над религиозным мировоззрением. Ну и почему нет? Кто запретил? Из-за чего нельзя? Тем более, в рассказе не говорится о том, что именно содержалось в перепутанной коробке. Вадим Левенталь дал самый целомудренный намёк на самотык в русской литературе.

Что ещё можно добавить?

Понятно, что с точки зрения борцов за нравственность сексом трахаться нельзя, хотя зачастую именно их и привозят в травму с инородным предметом в заднем проходе. Это только в художественной литературе можно всё. В жизни лучше многого не пробовать.

А «Сибирские огни» отличный журнал. В пятёрке лучших сегодня. Им заведует крутой критик Михаил Хлебников. Посылайте туда свои рукописи, читайте, ну и сами не забывайте критиковать.

Оказывается, писатель Булат Ханов давно уже обвиняет меня в фашизме, из-за чего и родилось это весёлое пространное эссе о том, как правильно ругаться про попу, с каких лет Фурье хотел отправлять детей в канализацию, о внешности человека, об арбузах и обо мне, о Беньямине и Джеймисоне, о крафтовом пиве как о провале левых, об экзогенности психических расстройств и о прозе самого Ханова.

Пересмотрел легендарный репортаж Владимира Молчанова из советской пивной.

Конечно, Молчанов играл в хождение в народ, показывал себя иностранцем. Ну да, когда твоя крёстная — жена Чехова. Но типажи всё равно великолепные.

Хитрые бородачи, которые прячут за отворотом пальто антисемитскую брошюрку.

Красавчик-сержант Советской армии, такие белокурые вихри можно увидеть на плакатах ВОВ.

Молодой уголовник, который осторожно думает, прежде чем ответить (в 1991 году ещё живы все эти омерзительные понятия).

Люди пьют пиво из стеклянных банок, в чём сразу обвиняются евреи. Забавно, что сейчас, когда потребителя не удивить ноник-пинтой, писк моды — это как раз стакан-банка. Преимуществ для напитка она не даёт, зато круто выглядит. Советский Союз первым открыл множество вещей, только не сумел прославить их — дефицитная система стигматизирует бедность, тогда как избыточная часто стилизует её.

Отдельная боль — крестьянин, который «и родился у земли, и копал, сеял, пахал». На вид ему шестьдесят с чем-то, то есть родился человек в двадцатых, перенёс ад двух последующих десятилетий, и вот под конец жизни приехал в Москву «пива попить». Молчанов наивно спрашивает, а что, разве в деревне нет пива, дед в ответ удивляется так, будто журналист спросил, есть ли там космодром.

Донельзя обидно. Крестьянин не мог испробовать напитка, которое человечество научилось варить, когда ещё жило в землянках. По одной маргинальной теории сельское хозяйство вообще возникло из-за желания людей пить пиво. А тут нельзя. СССР определённо развалил гнев Нинкаси.

Интересно, что советы неоднократно пытались привить населению немецкую пивную культуру. В огромных залах люди разного достатка должны были цивилизованно сидеть и общаться, но бирхоллы так и не появились. Для немецкой политической культуры, отстающей от французской и английской, пивная XIX-XX вв. возмещала слабость публичных институтов, вот и для русских реалий, отстающих от немецких, можно было также сократить расстояния. Не зря изящный щеголеватый мужчина прямо говорит Молчанову, что ходит в пивную как в клуб.

Из такой насыщенности и образуются нации, политические партии, культурные группировки. В репортаже показана знаменитая «Яма» на углу Столешникова переулка и тогда ещё Пушкинской. В неё захаживал главред «Нового мира» Александр Твардовский. Благодаря этому заведению Григорян сочинил «Безобразную Эльзу», одну из главных песен русского рока. Эльза «работала» местной посыльной, за глоток добывала завсегдатаям «Ямы» водку («С банкой чистого спирта я спешу к тебе»). При этом Эльза была внучкой Фёдора Гладкова, классика соцреализма. Вторая часть образа появилась из-за выходки писателя Венедикта Ерофеева. Как-то раз он зажарил в гостях дорогих аквариумных рыбок. Хозяйка обезумела от горя («И как зверушка когтями скребёшь по стеклу»). А в дореволюционной Москве существовала другая «Яма», трактир, где книжники спорили с тайными мистиками. В «Яму» спускались представители русской религиозной философии, о ней писал Блок, спрашивал сам Толстой. Как свидетельствовал журналист Александр Панкратов, однажды в «Яму» зашёл поспорить «библейский пророк», который торговал на Трубной площади… живыми рыбками.

Культура должна быть плотной, как портер.

Сегодня роль «Ямы» выполняет Телеграм. В нём ведутся самые важные споры, пишут народные теософы, разносятся новости, кипит политика. В телеге сидит сто миллионов россиян, это наше гражданское общество, национальная и социальная связность. Не стоит сомневаться, что как когда-то народ лишили пива, так лишат его и Телеграма.

Наверное, что-то подобное знал неизвестный и крайне стилёвый социолог из репортажа Молчанова.

Казалось бы, вот твой звёздный час, скорей излагай все свои теоретийки, которые привели тебя в это злачное место, но нет, как настоящий стоик, социолог лишь лаконично отвечает: «Да, разумеется», «Совершенно верно», «Нет, не кажется». Кто ты, суровый советский Дюркгейм? Что бы ты посоветовал нам сегодня? Плакат с тобой висит над кроватями настоящих мужчин. Поведай нам что-нибудь! Скажи, что делать в ситуации, когда пиво оставили, но забрали разговор.

Обзор на второй том «Книги Z».

ПИСЬМО №2. НАРУЖНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ.
ПИСЬМО №3. ГОВОРУН ВСЕЯ РУСИ.
ПИСЬМО №4. В РАМКАХ НЕПРИЛИЧИЯ.

Советую прочитать комментарии к письму №2 и №3 (особенно ветку критика Андрея Рудалёва). Там вся суть литпроцесса. Почему-то вспомнился бразильский сериал «Земля любви», который смотрел в детстве. В одной из серий помещик дон Гумсериду пообещал подарить падре Олаво много мешков с кофе, а наглый священник тут же поинтересовался, достанутся ему очищенные зёрна или нет. Плантатору оставалось лишь возмущённо переглянуться с женой. Примерно такие ощущения.

Рубрика: «Критика критики».

Критик Лев Рыжков утверждает, что «Собиратели тишины» солдата и писателя Дмитрия Филиппова пытаются примирить читателя с немцами времён ВОВ. В доказательство приводится вот какой эпизод:

Останки двух бойцов лежали на дне траншеи вплотную друг к другу, почти в обнимку, правая рука красноармейца словно приобнимала немца в районе шеи.

Из чего надумывается:

Вы знаете, я не столько даже Водолазкина вспомнил, сколько дурацкий фильм «Т-34», где советский танкист в финале пожимает руку немецкому. Ну, конъюнктура такая была в те времена. Хотели с Германией дружить. Коля из Уренгоя ездил, писатели старались в осмыслении минувшей войны так, чтобы европейцам стыдно не было.

Разумеется, это подлог. Ну через абзац у Филиппова сказано же:

— Костные останки обнаружены на глубине полутора метров, скелеты в сохранности, за исключением солдата вермахта: череп разрушен полностью, пробит в четырёх местах, разломан по основанию лобной кости. Судя по всему, его просто прикладами добивали, в кровавую кашу. Наш боец погиб предположительно от пистолетного выстрела в упор. Видите, у него руки в районе шейных позвонков немца. Они схватились в рукопашной, наш боец начал его душить и немец, скорее всего, застрелил его.

Рыжков представляет эпизод как примирение советского и немецкого солдата, этакое рукопожатие смерти. У Филиппова совсем другой смысл: была тяжелейшая, полная ненависти рукопашная, в которой немца попросту задушили. Здесь нет и намёка на уравнивание противников. Чистый натурализм, «посмотрите, как всё было на самом деле». Из фокала санинструктора Катерины Синельниковой:

На моих глазах один солдат голыми руками задушил фашистского пулемётчика, но и сам погиб при этом.

Но самый прикол в другом.

Первая часть «Собирателей тишины» заканчивается тем, что бездушное российское чиновничество не различает своих и чужих: поисковики откопали трёх немецких и одного советского солдата, которых администрация с почестями хоронит как четырёх красноармейцев. Против чего вдруг выступает причастный к обману герой: он отметает свои малодушные оправдания, восстанавливает справедливость и, отменяя муниципальную бронь, отправляется на СВО, о которой пойдёт речь во второй части.

То есть смысл первой половины романа в очерчивании границ. Там даже кончается девизом «Мне не всё равно», резким патриотическим выбором, правотой, превосходством. Превратить это в политический релятивизм нельзя, для этого вообще нет материала. Ретроспективная линия ефрейтора Курта Мольтке, которую критик пытается представить оправданием немецких солдат, является лишь известным нарративным клише, по которому нацист сначала отстреливает в славян всё своё превосходство, а потом медленно сходит с ума средь чужих болот и лесов. Сверхчеловек оказывается слабаком: последняя записка Курта тридцать раз подряд повторяет «не умру». Предсказуемо, но и только.

И хотя «Собиратели тишины» вещь тоже слабая, поторопившаяся, наскоро склёпанная из двух нарративно чужих частей, ей нельзя вменить заграничную угоду. Это быстрая беллетристика, которую попытались забросать хворостом (на первых порах документалистику часто превращают в художку). И уж точно роман нельзя столь откровенно перевирать. Почему Рыжков так обошёлся с Филипповым? Потому что идёт война, и речь, как можно понять, не о СВО. В отличие от настоящей, на этой «войне» довольно легко соблюсти приличия. Достаточно не выдумывать того, чего нет.

Российская хтонь, сибирская хтонь, для читателей без иллюзий, но с большой внутренней энергией, осмысление трагедии нашего времени, стихотворение в прозе, проза в навозе, таёжная хтонь, приморская хтонь, о сковывающей, но притягательной силе власти, травма имперская, травма советская, травма детская, честный и пронзительный автофикшн, хтонь-вонь, хтонь-конь, хтонь-гармонь, о страхе перед чужими и о том, как трудно понять, что ты не один, метафизика, важный, но трудный текст обо всех нас, пронзительный исповедальный роман о замысловатой любви и будничной, мимоходной смерти, ижевская хтонь, вологодская хтонь, бабы открывают глаза, бабы закрывают глаза, правда, от которой хочется выть, искренность, искренность, искренность, яркий дебют, новый Толстой, новый Чехов, не биография, не ЖЗЛ, не исследование — а роман-буфф, роман-скуф, текст, который мы давно ждали, но который сбылся куда быстрее, полифония, роман-пасьянс, роман-мезальянс, завораживающий мистический триллер о борьбе рациональности и древних инстинктов, хтонь болотная, хтонь лесостепная, хтонь субтропическая, наркомания, нищета, светлая и одновременно печально-щемящая история, кружево языка, изнасилование, эмиграция в Кишинёв, свидетельство подлинного, органического таланта, принятие своего тела, низ-позитив, семейная сага, магический реализм, трагический эротизм, пельменный идеализм, гротескный и пугающий портрет эпохи, антиутопия, в которой мы оказались ещё вчера, в общем, книга для всех, кто не боится заглянуть в бездну российского литпроцесса и увидеть там своё отражение.

Во всемирный День писателя кратко взглянем на одно из проявлений российского слоевища (вегетативного писательского тела, лишённого настоящих тканей).

Издание «The Blueprint» составило список из ста героев мира красоты и культуры. От литературы туда вошли семь литераторов, в том числе четыре прозаика.

Михаил Левантовский (1987) на этом сайте похож на Троцкого, хотя в действительности он куда непримечательнее, вообще без революции, исполнительный медленный середнячок. Течёт вода, течёт время, как-нибудь протечёт и проза. На это можно было бы даже помедитировать, если бы не важные идеи, которые Левантовский пробует закладывать в текст. Непонятно зачем это. Как в окне на скучном саратовском перегоне ждать слона. Ну не появится.

Галина Юзефович назвала книгу Левантовского лучшей в первом полугодии 2026-го.

Анна Лужбина (1991). Дебютные «Юркие люди» наметили классный маршрут, по которому хотели пробежать в земляничных каких босоножках. Была лёгкость, было дыхание. Сам сборник не получился, но оставил заявку на что-то оригинальное. По итогу всё пришло к «Крууге», нормативу из малых народов, сталинских репрессий, травмы, деревни, взросления, женской доли и всей той прокисшей капусты у дебаркадера, которую выловившая её критика считает «главным в году стилистическим открытием». В литературе, как и в любом искусстве, бывает «Поворот не туда», но у Лужбиной-то это как раз «туда». Такой вот автостоп с доверчивыми водителями.

А вот Надежда Панкова (1982) по-настоящему самобытна. Она не парится о посюстороннем и просто любит своих животных. Это, конечно, не «Пришвин поколения миллениалов» (пошлость), скорее, литература в духе Просвещения с возвратом к естеству и сознательным невниманием к современным текстам. Античность Панковой — это выхухоли, кабанчики, бобры, от них писательница наивно и точно рассказывает о людях (хотя кажется, что наоборот). Ещё одно подтверждение, что хорошему автору нужно обязательно жить неписательским делом.

В каждой фантастической четвёрке должен быть герой с бесполезной суперсилой. В данном случае это Дарья Промч (1987). Дарья Промч очень похожа на Бориса Джонсона — в первую очередь дискурсивно, в том послании, которое она доносит до как всегда рабской России. С этим ещё можно было бы примириться, если бы Промч не помешивала своё «словарево» дубовой поварёшкой:

Нескончаемый конвейер пыточных фонарей закончился вместе с беспокойным сном, переливистое небо вылилось в чернильное однотонное пятно, а жирная золотистая луна поднялась так высоко, что Игги надо было как-то неестественно изогнуться, чтобы разглядеть ее.

И вот так выглядит вся её антиутопия, что не помешало экспертам изречь:

Писательница Майя Кучерская назвала роман Промч «лекарством от немоты», Марина Степнова — «отчаянно важной и отважной книгой про нас про всех».

Если кто-то счёл, что вчерашний текст — это такой прикол, то нет, всё по-настоящему, они именно так и пишут.

Но кто же составил эти странные аннотации? Да ведь тайный гений русской литературы, курьёзный Иван Чекалов (2001). Сын полка эмигрантской литературы написал о себе замечательную справку:

Около года проработал колумнистом в «Новой газете», писал про модернистов, спектакли театра «Шалом» и Джоан Баэз, а теперь отвечаю за все то же самое в The Blueprint.

Тут даже ничего придумывать не нужно, всё сказано прямым текстом: слоевище из театра «Шалом» нашлёпывает современную русскую литературу. Хотите и вас отшлёпают? Многие бы хотели!

Смейтесь над слоевищем, вычерпывайте его из воды, бросайте на солнцепёк — под прямыми лучами оно высыхает в лёгкие хрусткие лепёшки, которые ветер уносит в поле и отдаёт кабанам.

С Днём писателя всех тех, кто всё же решился его отметить.

Рецензия на роман Олега Кашина «Бык».

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов».

В «Литературной России» вышла крайне патетическая статья Владимира Ружанского, в которой публицист громит «Литературную газету» «не с идеологической, а с художественной точки зрения».

Разумеется, художественную точку зрения для Ружанского полностью состряпала нейросеть.

Поразительно, что промптовики даже не пытаются замести следы. Одно лишь название («Литературная стерильность под видом традиции») с головой выдаёт обман. Будто этого мало, в статье почти сорок (!!!) полубессмысленных противительных конструкций с союзом «а»:

Но человек здесь не субъект, а носитель правильных чувств.

Безусловно, ЛГ выполняет определённую функцию. Но не как литературный институт, а как механизм стабилизации сознания.

Если нет — перед нами не литература, а её институциональная имитация.

Короче, это эпос выживания, а не экзистенция войны.

Ну и суть:

В общем, это не трагедия, а производственный процесс.

Всё так. Надо запомнить формулировочку.

Содержательно статья Ружанского такой же мусор. Она обвиняет «Литературную газету» в печати бесконфликтных рассказов. В качестве одного из примеров приводится хоррор семнадцатилетнего автора «Привет для кабачка». Ради таких публикаций в России существует статья 10.3 Федерального закона №149-ФЗ о праве на забвение. Из пробы пера Ружанский «делает» великолепное заключение:

При этом сам текст, относящийся к жанру хоррор, заведомо несерьёзный, не социальный, не институциональный. Он безопасен, потому что зло здесь — кабачок, а не среда, система или люди. <…> В итоге, молодой автор в данном издании предстаёт перед читателями не как субъект высказывания, а как декоративный элемент, подтверждающий видимость открытости. Жанровый монстр безопаснее живого социального конфликта. И поэтому кабачок возможен, а человек — нет.

И поэтому кабачок возможен, а человек — нет…

Повезло, что у Ружанского напрочь отсутствует чувство кринжа, иначе мир обеднел бы на такой шедевр.

А кабачок важная тема.

Арбузы, троллейбусы и кабачок.

Вот морковка несерьёзная вещь. Над грушей можно похихикать. У груши и запах смешной. Кабачок тоже шутлив, но преимущественно в борьбе, в непонимании, что делать с этой махиной. В кабачке есть достоинство, мощь, решимость. С кабачком надо совладать. Не взять в подарок, суметь куда-то его пристроить.

Ну а если о нём забыл, кабачок обязательно о себе напомнит.

Эх, кабачки! Кабачки мои кабачёчки!

Вот же они, слева направо: Муженёк, Уральский кашалот, Цукинатор, Пупс, Аморал, Дедов секрет, Икоркин, Бабье счастье, Бармалей, Завтрак нефтяника, Изверг, Полосатый рейс, Джеймс Бонд…

Готовьтесь сеять, друзья. Скоро сезон.

Роман Маргариты Симоньян «В начале было Слово — в конце будет Цифра» оказался настолько плох, что на него даже не получилось составить рецензию. Причина была ясна с первых строк — абсолютная, вселенских масштабов пошлость при вселенских же масштабах повествования.

По сути, перед нами Откровение от Симоньян, и вряд ли этот экзегетический текст заслуживает хоть какого-нибудь толкования. Образность последней книги Нового Завета вновь перенесли в современный социально-технологический уклад. Получилось аляповато. Как правило, безвкусица присуща человеку целиком, она редко бывает только в музыке или одежде. Вот и Симоньян вещает об Апокалипсисе в духе тотального краснодарского китча: дорого-богато, эпистемиологически вульгарно, с дурным именованием, даже, блин, с Геленджиком, что вообще за гранью добра и зла. Люди в романе называются «человекоподобными», субстантив повторяется больше восьмидесяти раз, и от каждого кривит так же, как если бы по утру заставили съесть постоявшую в тепле пивную дробину:

После обеда в коридоре ремонтной поликлиники станет особенно многолюдно — точнее, многочеловекоподобно.

Симоньян рассуждает о сложнейшем религиозном сюжете без знания его основ. Умершие наконец-то воскрешены. При этом они просто очнулись ото сна в своих земных настройках. Умерев, никто из них не встретился с Богом и не был определён в место, где бы дожидался Страшного суда, ведь, строго говоря, христианство — это не про то, что будет после смерти, а про то, что будет после жизни после смерти.

Парадоксы Симоньян не волнуют. У неё даже Богородица понесла, то есть Христос собрался повторно вочеловечиться. А ведь аннотация обещала, что Апокалипсис в романе произойдёт в «строгом соответствии с библейскими пророчествами».

Это всё можно было бы назвать богохульством, если бы это уже не было пошлостью.

Не отстаёт юмор. Местное ИЯ коверкает русские поговорки, так как «русская грамматика не впишется в цифровую логику искусственного интеллекта». Читателя ждёт чудовищное количество каламбуров типа «Яйца курицу не пучат!». Представьте, что вам нельзя выйти из-за стола, где бесконечно повторяют изначально несмешную шутку — это и есть ад, который в романе Симоньян «зашифрован» в Автономии Демократии. Разумеется, языковой шовинизм является слабым доводом, ведь с тем же успехом ИЯ сломала бы идиома «Raining cats and dogs». К несчастью, Симоньян шуткует и с английской грамматикой:

Для особо упрямых Демократия организовала программу ЛикРeace (в народе ласково прозванную ликписем) — ликвидацию письменности под эгидой борьбы за мир.

«Лик» ну это же совсем как «lick», «peace» уже направили по адресу, ну а дальше нужно лишь подобрать простой советский… Теперь вы понимаете, что этот текст разлагает!? Любой прикоснувшийся к нему несёт печать зла! Бегите! Отписывайтесь! Это всё абсолютно серьёзно.

Маргарита Симоньян надёргала положняков из повесточки, по-фраерски наблатовала воровских словечек, воскресила Иуду, Нерона, Гитлера, поскребла апокрифы и, пользуясь своим положением, состряпала апокалиптическую шаурму. Хуже всего, что Симоньян при этом подмигивает молодёжи, но откликнуться на фразочки вроде «И твой фейс мне не айс» может только совсем уж отчаявшийся пятидесятилетний поллюционер. Айз, Айз-Айз, бэйби! Я буду тебя любить, даже когда я буду на небе.

Говорю же, этот текст опасен. Он меняет людей.

Ещё раз.

У Маргариты Симоньян очень плохой роман. Это нужно понимать, так как важно отделять творчество человека от пережитой им трагедии. В первую очередь для его собственного блага, чтобы никто не спасал себя тем, что бесконечно меньше него.

Ко всему прочему, роман написан в будущем времени, что действительно навевает эсхатологические настроения. Именно так будет выглядеть русская литература, если в неё придёт государство. На месте словесности организуют ещё одну монополию, когда не только распространять, но и писать книги будет круг одобренных лиц.

Общероссийское навязывание «В начале было Слово» подтверждает — этот Апокалипсис точно не за горами.

Захотел поучаствовать в дискуссии об образе Данилы Багрова. Тезиса было два: Андрей Фунт настаивал, что в Даниле Багрове воплотилась русская тоска по аристократии, тогда как Историк-алкоголик увидел его как грешника в аду. Я же полагаю, что Данила Багров — это победа архаичного сюжета над национальным, что во многом и определило текущий политический ландшафт. Обо всём этом в большом тексте, посвящённом первому «Брату».

Сдал запас латуни и меди, накопленный за долгие годы. Красивая всё-таки из меди проволока, пряжу напоминает. Приятно было это всё перебирать, любоваться.

Если у вас есть желание получить разбор рукописи — всегда рад, пишите. Небольшие вещи смотрю просто так, значительные за некоторую плату.

О сборнике «Зона умолчания» можно сказать лишь то, что авторов, вынесенных на обложку, отлично описывает анекдот про Бога и тонущий корабль.

Из слоевища выделяется рассказ Ильи Мамаева-Найлза (1996) «Время возможностей».

Тридцатилетнюю питерскую рекламщицу Алёну мучает бессонница. Чтобы хоть как-то расслабиться она носит увлажняющие маски. Родители умерли, бестолковый брат Миша не отвечает на звонки. Алёна бессознательно саботирует некую рекламу для мужчин, но достигает обратного. На корпоративе по случаю успеха девушку насилует гендиректор. В состоянии шока босая Алёна бредёт по ночному Питеру. В ступни впиваются осколки бутылок. Алёне нужно выговориться, и она звонит невестке, которая устало напоминает, что Миша давно погиб. В этот момент Алёна замечает военную рекламу с лицом родного брата. Изображение гаснет, на его месте появляются прокладки. Из-за бессонницы Алёна забывает всё, что с ней произошло. На её лице маска, теперь она счастлива.

Если в вашем организме критическая нехватка гавнидла, то это уникальный шанс восполнить его.

Рассказ Мамаева-Найлза состоит из рубленных в чашу клише и стереотипов. Герои представлены провинциальным мужчиной-неудачником (Миша), женщиной из глубинки, терпящей унижения ради карьеры (Алёна), грубым похотливым начальником (Рачков), сучками-колежанками (Кристина). Травма (гибель брата) обязательно вытесненная. Индустрия — лживая, манипулятивная, ведь все рекламщики бесчувственные сволочи. Периферия показана безысходной, там жрут «Доширак» и закрывают заводы, но и Питер в рассказе лишь набор открыточных видов.

Каждый элемент узнаваем, ни один из них не получает авторской разработки. Исключение оригинальный образ скуфеющих мужчин, которые становятся похожи на лабрадоров. При этом автор уверен:

Все сложнее. Все всегда сложнее, чем истины в абсолютной форме.

Интрига держится ровно до третьего абзаца, когда напугавшие Алёну «взрывы за стеной» оказываются фейерверком. Во-первых, непонятно почему Алёну, которая не была под обстрелами, привёл в ужас салют. Во-вторых, да вы задрали уже с этими фейерверками! Как будто и не живёт никто в многоквартирных домах, дворы которых всегда оглашает новогодняя канонада. И что, кто-то с криком выпрыгнул с балкона? Или принялся стрелять по вражеской ДРГ? Откуда вы это взяли вообще? Хоть кто-нибудь бы написал, как одноногий ветеран с хохотом запускает один «Корсар» за другим, приговаривая сыну, что вот так он шмалял по хохлам.

С первого упоминания ясно и назначение рекламы («целевая аудитория — мужчины из регионов с низкооплачиваемой работой или безработные»). Но совершенно неясно зачем же всё время писать вот так:

Было уже далеко за полночь, но на улице было светло. Возможно, ночь, как и она, носит маску, чтобы не пугать других непроглядной тьмой.

Ночь носит маску… потому что без маски ночь была бы днём… героиня идёт по битым бутылкам как по осколкам разбитого сердца… босиком, в белом платье… это очень символично… белое платье — чистота… стекло — боль… разведённый мост… как её жизнь… тоже разведён… пополам… а смысл остался на том берегу…

Всегда переводите на такой язык пустотелые выражения вроде «гротескная жестокость финала обнажает травму», и вам откроется секрет современной российской лит-критики.

Рассказ предваряет вводная от Максима Мамлыги — человека, габитус которого предупреждает: будьте осторожны, этот может украсть коня. Составитель приводит мнения разных критиков о дебютном романе автора, «Годе порно». Все они, от Птицевой до Мильчина, понимают, что роман очень плох, но сказать этого не могут, поэтому обходятся обтекаемыми фразочками, что это текст о том, «как не потерять себя, когда среда подталкивает только к этому».

Чужую работу нужно доделать.

Илья! Всё, что вы понаписали противоестественно, это как родить через ухо. Ни одного свободного слова. Даже помысла ни одного. Сам сборник — абсолютная конъюнктура и пошлость, при строевой подготовке и то больше вольности, чем в этих ужасных текстах. Пусть они навсегда останутся в зоне умолчания.

Дорогие друзья! Как многие из вас уже догадались, на самом деле я всегда питал писательские амбиции. После перерыва в пятнадцать лет я наконец-то решил взяться за старое и написал автофикционный роман «Жух».

Это довольно сложная мультижанровая вещь о литературном критике из Омска, который на пороге своего тридцатипятилетия переживает духовный кризис, усугублённый половой дисфункцией. Роман автобиографический, с сильными нотками автофикшна, который постепенно превращается в сюрреальный анти-текст о современном литпроцессе. Строго 18+.

Так как никаких подвязок в издательском мире у меня нет, то выкладываю первую главу + синопсис в открытый доступ. Это где-то авторский лист. Может быть, роман заинтересует издателя. Всего в нём чуть больше семи авторских.

Для связи можно написать в ВК или на [email protected]

Спасибо!

Друзья! Конечно же, новость о моём романе была первоапрельской шуткой.

Всё, что в нём изложено — выдумка. Ну, или почти всё. Но уж точно я бы не позволил себе так относиться к женщине.

Прощу прощения у всех, кто написал мне с просьбой отправить им этот текст. В том числе у представителей издательств. Никакого романа нет, это очевидно.

Как верно заметили в комментариях, «роман» местами слишком сильно газует. Педаль прожимается намеренно, чтобы написанное не воспринималось совсем уж всерьёз. Сильнее всего спидометр выламывает в синопсисе, который буквально вопит, что это всё полная дичь, ну какой крот, какая земля… Да и сам текст то и дело фонит несуразицей: про Набокова, например, про сублимный опыт, про пипидастр. Но это и не пародия, не деконструкция жанра: нет, вполне самостоятельное произведение, которое неожиданно разрывается глупостью — ау, читатель, тебя же дурят! Шутка должна быть обозначена как шутка, без подмигиваний это уже обман. Так что в реальной попытке всё было бы сделано примерно так, но всё же тише: менее явно, менее потешно. К счастью, писательских амбиций у меня нет.

Уроков два.

Не спасайте манипуляторов. Они все до боли похожи, всегда катают на одних и тех же качелях. За таинственным образом часто скрывается пустой человек, который хочет вам навредить.

Кто выращивает рассаду — попробуйте метёлочкой её теребить, это прям помогает.

Спасибо! Продолжаем читать других.

Разбор романа Кирилла Минина «Доброволец. Письма не о любви». Автора обвиняли в фальсификации и дискредитации, но, мне кажется, что этот анонимный дебютант просто попал к плохому редактору.

«День за днём» Анны Фишман (2003) можно было бы здорово просмеять. В конце концов, автогероиня на «эмигрантском маршруте» быстро оказывается в Израиле, так как Россия воюет со своими соседями. Но по мере чтения желание гаснет. Всё же хочется выяснить, почему автофикшн настолько дисциплинирован. Его придумали, чтобы сбежать из-под иерархий, но горизонталь быстро превратилась в плац.

Вот писала Фишман фанфики по Поттеру, писала фэнтези, читатели просили проду о львице и её львенке, а потом хоп — Лэнг, Нельсон, Дидион, Эрно, да ещё и с таким начётничеством: «В книге “Нежные точки” Эми Берковиц признает вслед за исследователем Дэвидом Б. Моррисом, что…»

Слоевище. Это всё слоевище.

Автогероиню мучает постоянная головная боль, о природе которой она пытается рассказать. Вопрос поставлен отличный: если чужая боль недоступна нам в каком-либо опыте, как мы можем говорить о боли в принципе? Фишман взяла это наблюдение у Витгенштейна, но, увы, в книге нет ни единой мысленной или художественной ситуации, которая бы раскрывала смысл эксперимента «Жук в коробке». Героиня и сама признаётся:

Открыла блокнот, решила записать свои мысли. Поняла, что мыслей у меня нет.

Тем не менее, текст был написан и даже издан.

Зачем?

Суть инвалидного, травматизированного письма в том, чтобы выработать свой частный язык, на котором имеет смысл говорить о своём же опыте. Чужой — недоступен, он за семью печатями, из-за чего пишущие автофикшн напоминают собрание слепцинь, которые щупают друг другу субмаммарную складку. А вот моя практика, а вот моя ситуация… Когда опыт пересекается — каким бы нелепым или типическим он не был — участники испытывают апофению.

Так, текст вспоминает «сцену из эссе Сони Хубер The Lava Lamp of Pain»:

После очередного приема у врача героиня, страдающая от хронической боли в суставах, не получив никакой помощи, выходит из больницы и, остановившись на парковке рядом со своей машиной, плачет, кричит и ругается. Почему-то мне заполнилось, что в моменте острого горя и бурлящей ярости она поднимает к небу мокрое лицо.

Вероятно, Фишман так же бы впечатлило то, что кто-то отдёрнул руку, когда обжёгся, или накричал, когда разозлился. Интерсекциональная теория утверждает, что социальные характеристики формируют опыт человека, который конструирует и подтверждает значимость этих характеристик. Такое круговое отношение. Фишман определяет себя как писательницу, эмигрантку, еврейку, у которой болит голова, и её головная боль становится следствием и подтверждением того, что она писательница-эмигрантка еврейского происхождения:

И всё-таки вопрос, как так вышло, что я заболела, не дает мне покоя. Может, виноваты родители, не подготовившие меня к взрослой жизни? Или европейские политики, ответственные за мучительные бюрократические процедуры, которые нужно пройти, чтобы получить немецкий вид на жительство? Или виноват Владимир Путин, развязавший преступную войну?

Естественно, от пребывания в такой дурке голова б заболела у каждого.

Зачем же тогда там находиться? Как вообще можно было променять замечательного «Гарри Поттера» на субтильную прозу Эрно?

Ответ прост.

Если ты полагаешь, что опыт пересекающихся угнетений создаёт непереводимую границу между группами и людьми, то это наделяет тебя уникальным статусом, который легко обналичить в таких курсовых, как «День за днём».

Под картинкой была подпись: Женщина, страдающая головной болью напряженного типа. Ну что ж, вот она — моя новая идентичность.

Блин, ну офигительно же было, когда Драко Малфой «зарывался в мягкие каштановые волосы» Гермионы. Ну классная же любовь! Зачем было прибавлять сюда совсем другую Джоан!?

Слоевище буквально похитило подростковые шалости, заменив их писаниями некрасивых постных людей. И вот милый автор вынужден изъясняться на языке студня.

А фанфик называется «Объединённые созвездием». Там то, чего мы всегда хотели.

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов».

Выдуманная на скорую руку критик Мария Левина обрушилась на многострадальный рассказ Вадима Левенталя и «Сибирские огни». Сходу заявляется, что рассказ похож на «попытку нейросети скрестить Довлатова (которого автор, видимо, безбожно любит) с перепиской в WhatsApp».

Рассказ у Левенталя нормальный, финал и вовсе хороший, очищающий.

А вот всё, что написала Левина — это лютая нейро-шиза, хотя десятки человек спокойно восприняли сбоящую матрицу. Ну как можно всерьёз читать такое:

В конце концов, как говорил Рабинович, который шел по пустыне и нашел лампу: «Толерантность — это когда твою бомбоубежище не взрывают, а ты молчишь».

Что это значит?! Что это значит, мать вашу?! Это же просто бред! Ладно, допустим, пытались сказать вот что: «Толерантность — это когда твоё бомбоубежище взрывают, а ты молчишь». Но чуши становится только больше! А ведь ещё всё как-то связано с джином, пустыней и Рабиновичем! Ааа!!! Само выражение подрезано у епископа Пермского и Соликамского Иринарха: «Толерантность — это когда тебя выживают из твоего дома, а ты не сопротивляешься». Нейросеть тупо переиначила его, а компилятор даже не смог заметить орфографических ошибок.

Остальная статья такое же хрючево. От структуры до синтаксиса — всё, всё машина.

Есть старая мысль, что каждая коммуникационная революция приводила к революции социальной. Грубо говоря, способ передачи данных задаёт предел возможного для организации общества. Переход от свитков к кодексу резко ускорил развитие интеллектуальной среды, книгопечатание породило Реформацию, радио, телеграф и телефон — массовые общества. Про Интернет много писали, что он подорвёт иерархические институты. Ну и вот нейросети. Наблюдая их первые шаги, кажется, что иерархия, наоборот, будет восстановлена. Публика поделится на тех, кому будет достаточно помоев про Рабиновича, ну и тех, кто обладает развитыми когнитивными способностями. Троечники и хорошисты будут попросту уничтожены — их тексты, их мысли, их чувствование перестанут иметь какую-либо ценность. Выживут только отличники, да и то сомнительно. Может вообще останется несколько гениев, остальных смоет.

Вопрос нейросетей в литературе — это напрямую вопрос таланта, насмотренности, интуиции, умения работать со словом. Машина вполне может скомпилировать шедевр, но, чтобы понять его силу, необходимо быть способным этот шедевр написать. Иначе будешь считать крутой такую патетику:

Ирония, напомню, — это скальпель, а не дубинка. Когда она режет только вовне, текст теряет право называться художественным.

Противопоставление аккуратного пореза (скальпеля) и размозжения по площади (дубинки) предполагает, что иронией нельзя лупить по башке, как дикарь, нужна хирургическая точность. Но развивается тезис в какое-то там «вовне», будто можно резать за пределами кого-либо или чего-либо. Опять бессмыслица. Вместо того, чтобы продолжить тему точности, текст говорит о направлении, хотя скальпель от «вовне» не становится дубинкой — он остаётся скальпелем, даже если используется не по назначению.

Если человек не видит таких вещей, его «критика» вообще ничего не стоит. Просто мусор. То есть ладно, напрудила тебе нейросеть, но хотя бы отбракуй плохое, как-то прилично всё собери — нет, даже этого не могут. Полная непригодность.

Отдельно доставляет, что кто-то последовательно мочит Левенталя и «Сибирские огни». Казалось бы, ну хватит бреда уже, бомбоубежищем Рабиновича всё пробито, но любую ситуацию можно сделать ещё глупее.