В русской литературе случилась схватка двух ёкодзун: на список главных писателей ХХI века от «Афиши» был составлен такой же список от «Союза 24 февраля» и так вот сразу не понять, чей хуже.

Захар Прилепин
Павел Крусанов
Даниэль Орлов
Сергей Носов
Михаил Елизаров
Герман Садулаев
Андрей Рубанов
Александр Пелевин
Михаил Тарковский
Александр Проханов
Алексей Иванов
Дмитрий Филиппов
Леонид Юзефович
Дмитрий Данилов
Александр Мелихов
Эдуард Веркин

Список иерархичный, места в нём распределены по количеству голосов от экспертов, разделяющих «взгляды на синтез качества прозы и ответственности художника за слово».

Интересно, что в «золотой стандарт современной литературы», составленный в том числе участниками патриотического движения литераторов «Союз 24 февраля», вошли, гм… все — вот правда все! — писатели этого самого объединения. За исключением критиков и поэтов, все прозаики-февралисты попали в список! В свете этого обстоятельства утверждение, что в основе списка лежал «отказ от кружковщины» звучит довольно пугающе. Что же в таком случае кружковщина?

Вот, например, писатель Даниэль Орлов. Выше всяких похвал, что он занят затратным, тяжёлым, изматывающим трудом, но как же плохо что его проза занята тем же самым! Лучше быть избитым мешком с отрубями, чем прочитать хотя бы один роман Орлова. Это кондовые, пестрядинные тексты. Тот же роман-прозрение «Чеснок» имеет такой душок, что от вас потом будут шарахаться люди в автобусе:

И я раззадорил себя. Распалил. Обманул. И семя мое, не встретив горечи и горячей соли лона, как несчастливая молока опоздавшего на нерест хариуса, поплыло к Байдаракской губе.

Если вы мучаетесь над названием для телеграм-канала, обязательно назовите его «Несчастливая молока»! Лучше просто нельзя! Ну в самом деле, какой Юзефович (13 место), какой Иванов (11 место), какой Веркин (16 место) когда есть Даниэль Орлов (3 место)!?

К сожалению, в русской литературе не существует институции, над списком которой спорили бы, а не смеялись. Ещё хуже, что участники так и не обнародовали критерий, по которому составляют свои иерархии. «Синтез качества прозы и ответственности художника за слово» прочитывается как «чтобы автор был патриот, но писал не слишком говённо». У «Афиши» примерно то же самое: «чтобы автор был не патриот, а писать можно говённо».

И когда завершится это майское басё — неизвестно.

Публицистика «Марш, марш правой!» (2011) Германа Садулаева ожидаемо оказалась похожа на сборник от современного украинского националиста, ну или деколонизаторки с кольцом в носу, что зачастую одно и то же.

Начинает Садулаев с того, что войну 2008 года развязали осетины («именно осетины 6 августа атаковали позиции грузинского спецназа»), хотя даже евросоюзовская комиссия Хайди Тальявини возложила ответственность на Грузию.

С ужимками, прикрываясь чужими данными, Садулаев пишет:

Выходит, русские и в Чечне не научились воевать. Зато воевать научились чеченцы.

И тут же говорит «почему»:

К сожалению, наша российская армия строится как раз по противоположному принципу — сломать, унизить, растоптать человека.

Получившееся «бессмысленное существо» нужно для применения «против собственного народа»:

Тогда, конечно, лучше иметь толпы затравленных солдат, доведённых до полуживотного состояния, но автоматически следующих приказам.

Далее Садулаев утверждает, что терроризм на Кавказе породила Россия, так как объявила по государственному организованным сепаратистам не полагающуюся им войну, а потестарную КТО, что и вынудило их ответить террором:

Действие равно противодействию. Вы хотели терроризма — вы его получили. Через год-два после начала боевых действий акцент тактики Сопротивления сместился именно в сторону террористических актов.

Если что, режим КТО был объявлен Ельциным только в 1999 году, а теракты со стороны «Сопротивления» почему-то случались в 1996 году (Кизляр), в 1997 (Армавир), ну и вроде в Будённовске (1995) что-то было. Как так — непонятно.

Самой лютой является статья «HASTA SIEMPRE, НАТАША!», посвящённая убитой в 2009 году Наталье Эстемировой. Похитили её в Грозном, но автор почему-то обращается к «русским националистам», хотя они имеют такое же отношение к убийству Эстемировой, как Садулаев к литературе.

Попы ваши, правильные попы, православные, кадилом махали, жерла пушек благословляли, а потом из тех пушек — смерть.

<…>

Под Шали психиатрическая больница была, там больные жили, блаженные. И все русские. Русские бомбы, с православными благословениями, больницу ту разнесли.

Знакомо, не правда ли?

События в Чечне писатель называет «полной российской оккупацией» и, хотя ритуально проклинает чеченских националистов, уважает их за то, что «сражались за свои идеи и умерли с оружием в руках». По такой логике можно ценить и дивизии СС. Впрочем, Садулаев находит отраду даже в терактах человеконенавистников:

Разве что чисто случайно, когда пьяный майор Евсюков, зайдя в супермаркет за гондонами к чаю, расстреляет с десяток баранов. В смысле, граждан России. Обычных, как ты. Босяков.

Тоже примечательно:

У вас главные, Президент да Премьер, вы их сами выбрали, и нет-нет да и подлижетесь: возрождение, мол, имперскости. Русский мир. <…> А главным вашим плевать на русских. На всех плевать.

Ныне Герман Садулаев один из основателей «Союза 24 февраля» и сторонник всего того, из-за чего раньше у него взбрыкивали кишки. Люди меняются? Но летом 2025 Садулаев считал свой сборник вполне актуальным. Что гораздо интереснее обличения ещё одного оборотня (к тому же слишком корпулентного, чтобы вновь перекинуться через нож).

В эпистеме, сложившейся к исходу нулевых, статус публичного интеллектуала напрямую зависел от степени его оппозиционности. Это была эпоха бессовестного символического накопления. Доверять публицистам той поры — примерно как доверять дельцам, сделавшим капиталы на залоговых аукционах. С 2014 начался разрыв. Старая система высказываний перестала быть продуктивной: критику как источник легитимности заменила такая же безнравственная лояльность. Поэтому на обочине дискурса по-прежнему остались личности вроде Лимонова. А вот Садулаевым вообще не пришлось меняться. Они сохранили верность логике символического рынка, где правдой считается то, что конвертируется во власть в текущий момент.

Но есть и хорошие новости. За пятнадцать лет сборник Садулаева оказался настолько никому не нужным, что его даже не выложили в Сеть. Лучшая оценка всему написанному.

В последнем тексте этого года постарался кратко собрать мою убеждённость по поводу русской литературы, благо «Литературная газета» предложила прокомментировать список главных писателей от «Союза 24 февраля». Вместо критики фамилий попытался дать сущностные возражения.

Они сводятся к следующему.

1. Представленный список налагает на литературу телеологические (целенаправленные) обязательства, хотя она таковых не имеет. Литература, если что, может быть любой.
2. Список провиденциалистский, он задним числом приписывает номинантам единую и «правильную» позицию по отношению к событиям, которые в момент их развития были неочевидны и воспринимались некоторыми авторами иначе.
3. Преждевременно определять значимость современной литературы относительно исторического события, так как оно находится в развитии и неизвестно чем кончится.
4. Данная иерархия просто вертикалит рукопожатия. Даже если это кажется предпочтительнее ладошек оппонентов, такая субординация всё равно уязвима, так как у неё нет прочных оснований.
5. Поэтому на данном этапе необходимо строить сеть. Если будет взращена литературная экосистема, то ей окажется не страшен любой поворот истории, она воспроизведёт сама себя, пока поверженная иерархия будет валяться в пыли и опять клясть либералов.

Все мои потуги сводятся к довольно простой вещи — нужно проложить собственную инфраструктуру, по которой будут свободно циркулировать тексты с иной предысторией. Потихоньку процесс идёт. Всегда радостно видеть в комментариях владельцев небольших каналов или знать, что есть политичный «RUINAISSANCE», эстетская «Silene Noctiflora» и совсем коленочный «Томьиздат». Всё правильно: нужно складывать аудитории и авторитет, без которых не обеспечить доступ читателя к иным текстам. Буквально вчера довелось прочитать рассказы молодой писательницы, которая, вероятно, изобрела собственный поджанр — фантастическую историю философии, где на мышление Спинозы влияют щупальца осьминога, а Аристотель переходит от наблюдений к опыту из-за инопланетной эпифании. Разумеется, печатать её не хотят. Зачем нам такое? Есть же про травму и про Родину тоже есть!

После создания минимальной инфраструктуры можно заняться возгонкой дискурса. Премиальную литературу часто называют бездарной, но я таковой почти не встречал — напротив, это умело написанные тексты, очень техничные, порой даже мастерские. Просто это продукт исчерпанной системы высказываний. Сам генез этих писателей похож на сок из выжатой тряпки, что-то сто раз перекрученное, серое… Я даже попал из-за этого в одну временную петлю: где-то раз в год я пытаюсь вспомнить о чём был роман «Матисс» Иличевского («Русский Букер» 2007). Не помню вообще ничего, не помню даже того, что читал об этом романе! Смотрю аннотацию: «развороченный быт перестроечной и постперестроечной Москвы, подмосковных городов и поселков, а также — Кавказ, Каспий, Средняя Полоса России...». И понимаю природу своего забытья — это ведь идеальный премиальный ур-текст, эталон всех этих жёванных воспоминаний ни о чём. Прошло почти двадцать лет, но всё осталось по-прежнему! В этом году «Средняя продолжительность жизни» была о том же самом развороченном быте! В следующем опять что-нибудь развальцуют! Они до всех доберутся!

Через инфраструктуру возможен побег из петли, подготовка другой литературы. Нужно обратиться к Писемскому, к тёмному просвещению, к низкому, жанровому, да к чему угодно, лишь бы наработать иное смысловое поле, в игре с которым только и возможно найти необходимые современникам обобщения.

Для литературы нужна среда, для среды нужна инфраструктура, для инфраструктуры нужно вваливать.

Конечно, хорошо бы сразу забороть монополию, переучредить премии, ну или хотя бы открыть гениального автора, но пока этого не произошло было бы неплохо укрепить основания таких надежд.

Об этом и получилась статья:

В «Кадише» Аллена Гинзберга, неучтивой поэме, посвящённой умершей матери, есть строка, где родительница сравнивается со старой пожарной лестницей. Смелая и при этом знакомая поэтика. Спустя полвека, на перекладных, она добралась до нас через Оксану Васякину. В литературе интересен первый, тот, кто придумал и при этом понял смысл открытия, остальной послед лишён силы и важен только для тех, кто его принимал.

Успех Васякиной связан с тем, что она писала для сообщества, которое в любом случае потребило бы её тексты. Чем заряженнее такое сообщество, чем влиятельнее его перекрывает палец, тем мощнее напор. С учётом прогрессистского настроя «руки» струя получилась острой. Поэтому за Васякиной нет очень важного ощущения прореза, пролома чего-то сопротивляющегося, не готового к явлению нового — наоборот, встречная готовность. Наверное, осознавать это неприятно, из-за чего, по идее, Васякину должна бодрить критика, придающая её текстам то, чего они лишены. Не зря в «Эти люди не знали моего отца» поэтесса столь яростно настаивала на отчуждённости даже среди своих. Довольно смешной маркетинг.

Новый сборник Васякиной называется «Такого света в мире не было до появления N.». Сразу понятно, что это тональность старого разговора. Ещё в трилогии Васякина пыталась повторить успех своего первого предложения:

Свет был хороший, и ветра не было. Свет был, как в августе, золотой.

Шедевр. После такого не важно каков будет дальнейший текст, его понимание задано единственной строчкой. Свет был хороший — это как море было большим, то единственное, что можно и нужно сказать о свете, и тут же его удвоение августом. Попробуйте после «море было большим» добавить необходимое. Не получится.

С тех пор Васякина безуспешно пытается повторить свет. Искусство — это ведь и есть попытка повторить свет. Читаем в свежем сборнике:

Джинсовка хлопает на ветру, мотор гудит, слияние звука, запаха и розового закатного света баюкает. На розовый свет наступает темень сна.

И всё в таком духе. «Мне казалось, сквозь ее глаза цвета весеннего льда бьет свет». Очень русское чувство — осознание, что не можешь повторить. Тем не менее, Васякина продолжает пытаться, причём опять через сообщество, то есть теми же темами, взглядом, словами. Видна слабость стратегии: сообщество может исчерпаться и надоесть. К тому же оно всегда было опереточным, ненастоящим. Нельзя без усмешки воспринимать признания, что героиня в уме хранит взрывчатку:

для тайной террористической организации
в которой состоят женщины и дети борющиеся против патриархата

Человек из компашки Гинзберга совершил убийство, Керуак с Берроузом помогали заметать следы. Наказания в целом удалось избежать, но это определило разбег литературных заводил. То есть банда нарко-гомиков из Колумбийского университета изначально навела шороху. Вряд ли писателю так уж необходимо нечто подобное, но он точно не должен ограничиваться декларацией намерений, разыгранной на безопасной территории языка. Поразительно, что по отношению к Васякиной не замечают, что она стоит перед чертой, что она так и не отворила муравьиную калитку. Ну вот не пересекла писательница границу, не трансгрессировала как Поттер.

Из-за чего?

Наверное, дело опять в сообществе, тягу которого тяжело преодолеть. Это для всех так. Например, в умеренно националистической среде ценятся романы Дмитрия Конаныхина. Ему удобно говорить, что его поддушивают, не дают доступа к читателю, ведь реальной конкуренции романы Конаныхина не выдержат, потому что попросту плохо написаны.

Вот и Васякина осталась в границах ожиданий своей аудитории.

С другой стороны, отзвуки Васякиной уже можно повстречать в самых неожиданных местах. Например, в совершенно сетевой «Дурке» Гектора Шульца больной заявляет, что у него в трусах умерла юная волжская вобла. Наверное, так хотели высмеять. Хотя тем самым придали преступности, которой всегда недоставало Васякиной.

Свет был, как в детстве, утраченный.

Просчитались, но где?

Национальная партия Кореи была создана 31 августа 1945 года. Через некоторое время, видя, как советская администрация начинает устанавливать свою власть над Северной Кореей, руководство партии решило переименовать ее — видимо, чтобы новое название больше пришлось по душе советской администрации. Увы, оно было из серии «нарочно не придумаешь» — партию переименовали в «национал-социалистическую». По-видимому, никто просто не подумал, что такое называние будет вызывать у советских властей прямые ассоциации с партией Гитлера — хотя, казалось бы, со дня капитуляции Германии не прошло и полугода. Конечно, довольно быстро советская администрация отдала распоряжение о роспуске партии корейских «национал-социалистов».

Фёдор Тертицкий, «Ким Ир Сен: Вождь по воле случая».

Разбор хоррор-романа Антона Серенкова «В сумерках / Автофикшн».

В смысле построения истории «Берсерк» вещь всё-таки шедевральная. Причём аниме 1997 года даже лучше того, что нарисовал Миура. У него в арке «Золотой век» много лишнего, а в сериале лишнего почти нет.

В целом «Берсерк» невероятно захламлённая манга, из сорока+ томов ценность представляют ровно десять, поздние тома — просто мусор. Рамка судьбы против свободы воли слишком сильно раздвигала и потому не могла закончить повествование, а в экранизации «Золотого века» тот же фрейм отлично поддерживал камерную историю о любви, дружбе, предательстве.

В «Берсерке» основное внимание всегда сосредоточено на треугольнике Гриффита, Гатса и Каски. Большую часть истории этот треугольник статичен: Каска любит Гриффита и терпеть не может Гатса, Гатс считает Гриффита другом и равнодушен к Каске, Гриффит умело скрывает, что оба его подопечных ему не ровня. Гриффит — типичный психопат, который не воспринимает людей как людей, они для него только функции, но как только кто-то отвергает его, из благожелательной холодности он сразу же срывается в ненависть. На протяжении сюжета Гатс, сам не зная того, постепенно выводит психопата из равновесия смелостью искать свой путь. Без воли Гатса треугольник остался бы прежним: Каска была даже готова держать свечку, покуда Гриффит, завоёвывая своё королевство, трахал бы принцессу Шарлотту. При этом Каска не жертва, она прекрасно понимает, что никогда не будет с Гриффитом (ошибочка, да), и готова добровольно служить этому блистательному человеку. Больше всего её поражает то, что Гатс принял такое же добровольное решение не служить: треугольник рушится, Каска тянется к Гатсу, а Гриффит тянется к бехелиту, что и приводит к главному предательству всех аниме.

Но кое-что делает эту архетипичную историю особенной.

А именно Джудо.

Персонаж второго плана, приятный и общительный паренёк, один из офицеров Гриффита. Джудо тайно любит Каску, но любит не как неудачник и не только как друг, а на своих условиях, тоже добровольно, в необязывающем кого-либо молчании. Есть такая подростковая любовь, когда любишь человека, но, если он подойдёт и предложит встречаться — убежишь с криками, вот и Джудо любит Каску без необходимости сказать об этом, вне роли страдальца или спасителя, любит из чувства, о котором можно только молчать. Когда Гатс собирается покинуть отряд, Джудо долго допытывается, не чувствует ли он к Каске нечто большее, и, кажется, разочарован, что для Гатса та только боевой товарищ. Догадавшийся раньше друзей, что их влечёт друг к другу, Джудо вовсе не рад уходу соперника. Он хочет для Каски счастья. Если представить, что Гриффит не пытался бы завоевать принцессу Шарлотту, Каску бы сильно помотало по сторонам треугольника. Жуткие совершенно качели, где выигрышно смотрелся бы как раз Джудо, хороший надёжный парень, с которым можно отдохнуть от страстей.

Но дело всё же не в этом. Дело в том, что Джудо — это Каска, а Каска — это Джудо.

Каска в отряде ради Гриффита, Джудо — ради Каски. Она боготворит Гриффита и поэтому боится стать с ним вровень, Джудо полагает, что Каска тоже достойна лучшего. Он даже готов держать свечку, пока Гатс будет любить Каску. Это не вызывает в Джудо горечи или обиды, он понимает необходимость Гатса так же, как Каска — Шарлотты. Без какой-либо извращённости, без подглядывания, Джудо тихо носит в себе, не завидует, не превозносится, не ищет своего…

Что и подтверждает в финале.

Оставшись наедине с Каской, умирающий Джудо наконец-то может рассказать ей о своих чувствах, но не делает этого. Неважно, чувствовала ли что-то Каска к Джудо, слова «Я тебя люблю» разрушили бы её. Невозможно жить отягощённым таким признанием, оно бы всегда возвращало, заставляло сомневаться, винить себя…

И Джудо умирает с глупостями на устах.

Любая жертва обязывает. Джудо отказывается быть ею в чудовищном жертвоприношении, которое устроил Гриффит. По-своему, но он сумел избегнуть начертанной ему судьбы, разорвав её нити куда надёжнее меча Гатса.

Джудо — тайный и настоящий герой «Берсерка».

Насобирал и сдал тринадцать кило алюминиевых банок. На вырученное закажу пару книжек. Пить пиво зимой — это оппортунизм.

​​После топонимического запрета Толстого и Достоевского у читателей на Украине стало модно делиться тем, кто что сделал с книгами классиков. Очень понравилось вот это признание:

Я бiльшiсть ще в 22-му здала в макулатуру. На вирученi грошi купили з дочкою здоровецький кавун)

Идеальная метафора всего что случилось с Украиной: сдали наследство в приёмку и на выручку купили большой арбуз. Миг краткого круглого счастья, потом только липкие руки и корки. Руки вытерли о шторы, корки выбросили в окно. Что делать дальше непонятно, но люди напились сладкой водички и счастливы.

Много раз говорил, что арбуз — это важная тема. Арбуз нужно с толком выбрать, суметь донести до дома, правильно разрезать, не отравиться, не обляпаться, куда-то деть отходы, приготовиться к походу в уборную. Арбуз как воздушный шарик — сложная вещь и сложный подарок, с которым надо проявить ум, воображение. Именно на арбузе безошибочно выкупается человек культуры, тот, кто действительно умеет писать, и молодой тридцатилетний прозаик. Прекрасно понял арбуз замечательный Юрий Домбровский (вероятно, именно это ему и не смогли простить). Не поняла арбуз Васякина. Ну вот не поняли и украинцы. Для них арбуз стал весёлой шалостью, коннотативным знаком неподчинения, таким же как борщ и галушки — когда в 2017 году из Херсона в Киев по Днепру заново отправили баржу с кавунами, это натурально освещалось как эпохальное историческое событие. Политизация такой мирной вещи как ягода ширила и без того тревожный разрыв, который закончился тем же, чем заканчиваются все обзывки из-за калиточки: в сентябре 2023 года кавунный причал компании «Нибулон» был уничтожен бомбовым ударом.

Кажется, что кавунизация классики рождает варварство, но разве это случай дикарства, случай «села»? Досовременный человек как правило испытывает пиетет перед высокой культурой, она может быть ему непонятна, но он чувствует её ценность и даже в момент погрома тащит в избу бесполезный там помещичий рояль. Напротив, украинская интеллигенция бахвалится из понимания, азартно ищет способ унизительнее приспособить прекрасное (растопка, сортир, утеплить стенку в погребе), ещё и с обязательной скобочкой в финале, дескать, я сознательно уравняла автора лучших романов в истории людей (Достоевского) с кавунчиком. Никакое это не варварство. Украинство — что-то вроде игрового или дискурсивного сообщества, где важнее всего изобретать забавы, двигаться, обменивать Чайковского на «Червону руту», отжиматься на похоронах, спрашивать за хлеб, в общем, выполнять бесконечные ритуалы и выискивать тех, кто не так ретив. Это крайне современная и в то же время крайне детская штука. Они даже войну строят вокруг игрофикации убийств, всерьёз торгуя ими на маркетплейсе, за эндорфиновым приливом не замечая выставленный скучной реальностью счёт: в 2025 году вся украинская популяция родила 168 000 человек, уже в семь раз меньше российской. Это как засидеться за компьютером, когда ушли родители и не сделать обещанное по дому.

Ну или вот сдать классику и купить арбуз.

Комментарий на статью Александра Дюкова о взаимодействии Ленина с австрийской военной разведкой, а также о «дискуссии» на этот счёт.

«Главкнигу» взяла «Линия соприкосновения» Евгения Журавли.

Это сборник очерков о войне от, по выражению автора, «мотылька», то есть околовоенного человека, которого притянула зона боевых действий. Журавли вместе с фондом «Добрый ангел» занимается помощью мирным жителям на линии фронта.

Книга неплохая. Особенно хороша в ней смещённость авторского восприятия, как будто рассказчика контузило и откинуло с позиций, он лежит где-нибудь в отдалении, откуда переспрашивает, глупит, видит всё нелинейно, ныряя то в детство, то в чужое повествование — рассинхрон отлично рассказывает о войне, гораздо лучше, чем напрямую.

Сами очерки очень плотные. Но если их событийность оправдана, то письмо, пожалуй, нет. Журавли пишет патетично, в суровом мужицком синтаксисе, когда рубленные предложения о сухарях и салфетках кратко свидетельствуют о вечном. Довольно скоро это начинает давить. У Журавли не получилось передать последствия войны без помещения читателя под её пресс, поэтому его очерки (вероятно) уступают ещё не вышедшим воспоминаниям «У края бездны» Максима Фадеева, который так настроил увеличительное стекло, что никого им не сжёг. Жаль, ведь повествовательно Журавли как раз хотел отдалиться. Всё-таки задача была в том, чтобы через маленькие трогательные детальки выразить неистребимую большую любовь, но получилось искусственно, через спуд. Те, кто считает, что от литературы нужно испытывать сильные эмоции, будут даже довольны, хотя по сути Журавли использует один и тот же приём сентиментальной жестокости. Стой! Мина!? Да нет же, щенок! Что усугубляется вот какой вещью. За четыре года события так наслоились, что материал о войне можно просто придумывать — случалось уже что угодно, любые, самые душераздирающие комбинации, причём в рамках простой житейской обыденности. И потому возникает вопрос: чем «Линия соприкосновения» отличается от того же канала «БЧ 3», где публикуются совершенно дикие свидетельства об оставшихся на передке мирных?

Вероятно, скрепляющей идеей. Она дана в очерке «Человек номер тысяча какой-то»:

Пусть действия собственной страны вызывает отчаяние, решения сторонних правительств — разочарование или гнев, пусть толкаются и рушат мир разноязыкие армии, мне захотелось принять неизбежность с теми, кто поступал достойно. Просто быть с этими людьми рядом.

Принять неизбежность с теми, кто поступал достойно — да, наградить можно только за одну эту фразу. Но если раньше неизбежность принимали те русские люди, у которых кроме неё ничего и не было, в эту войну впервые включились обеспеченные и даже богатые лица, решившие пожертвовать деньгами и жизнью. Речь идёт об общем деле. Пространство в сборнике безгосударственное, армия приходит, помогает и идёт дальше, межпомощье остаются тянуть добровольцы. У героев, от нижних до средних общественных этажей, один на всех народный типаж. Те, кого не мобилизовали, мобилизовался сам. Настоящая, невыдуманная солидарность. Так рождается нация.

Что будет с ней, когда она вернётся домой? Сумеет ли она распространить свои лучшие качества на общество и политику? Дадут ли ей развернуться или просто скажут спасибо, дальше мы сами? Уж наверняка скажут! Всегда говорили... Есть такое предчувствие и в текстах Журавли. Не зря аннотация утверждает, что «СВО не стала “делом чести” для современной российской элиты».

В то же время из очерков ясно, что такое подвижничество не может пройти бесследно, что на ране появился крепкий стежок и вот так внаглую его уже не снять. «Линию соприкосновения» можно оценить хотя бы эту за надежду.

Составил турнир за звание лучшего современного российского литкритика.

Участвуют 128 человек. Каждый раунд игроку предлагают выбрать между двумя случайными критиками. Победитель проходит в следующий этап, проигравший вылетает.

Выбирайте, находите себя, делитесь забавными парами и вашими предпочтениями. Если пропустил кого-то важного — пишите, добавлю вместо малозначимых лиц.

Рецензия на аутофикшу Евгении Захарчук «Три истории на моих поминках».

Скандал на премии «Слово» и проблема институтов.

В пореформенной России был такой случай: в 1902 году экономия великого князя Алексея Александровича, не спросив сызранских крестьян, построила на их земле вторую плотину, чтобы напитать водой свой мельничий пруд. Крестьяне подали в суд. Казанская судебная палата постановила самострой разрушить. Великий князь подал кассацию в Правительствующий Сенат, который оставил решение нижней инстанции в силе, включив постановление в перечень образцов, на которые должны равняться суды империи.

Дядя императора проиграл суд сельскому обществу какой-то Репьёвки.

Или был такой случай. Крестьянин Григорий Чазов работал в колхозе «Труженик» только что образованной Новосибирской области. 5 декабря 1937 он был арестован по обвинению в «обжоге колхозной лошади». Суда проведено не было. 22 марта Григория Чазова расстреливают вместе с его отцом и другими арестованными. Казнь плохо организована: младший Чазов выживает. Выбравшись из ямы с телами, Чазов решает искать справедливости в Москве и вместе с братом Фёдором 4 апреля является в приёмную Председателя Президиума ВС СССР товарища Калинина. Оттуда братьев направляют в прокуратуру, где 5 апреля их арестовывают. 20 июня 1938 Григория расстреливают, Фёдору дают пять лет. В отношении управления НКВД Новосибирской области под руководством майора госбезопасности Мальцева прокуратурой СССР проводится проверка, которая устанавливает «преступно небрежное выполнение Вашим аппаратом такой сугубо ответственной работы, как приведение в исполнение приговоров».

Самое безумное в этой истории, что её подтверждает многочисленный набор источников: от обращения зам. прокурора СССР Рогинского (раз, два), до документов зам. наркома внутренних дел Фриновского (раз, два, три) и, собственно, расстрельного приговора.

Столь полярные примеры хорошо показывают, насколько важны институты. Их характер, их сохранность определяют, какое общество на долгой дистанции преуспеет или, наоборот, проиграет.

Так что же произошло на национальной премии «Слово»?

В номинации «Литературная критика» было пять финалистов: Олег Демидов, Владимир Козлов, Юрий Нечипоренко, Николай Переяслов и Алексей Татаринов. На сцену вышел небезызвестный чиновник Владимир Григорьев и объявил, что премия достаётся творческому коллективу «Литературной газеты», который вообще не числился в коротком списке. Главред Максим Замшев спокойно принял премию на глазах настоящих претендентов.

Понятно, что любая премия — это всегда непрозрачная вещь, но здесь-то речь о прямом подлоге, об афере и шельмовстве.

Так, согласно положению «Слова», Совет экспертов отбирает работы для финала, где Жюри в ходе голосования определяет победителей:

4.9. Решение о победителях Премии является окончательным и пересмотру не подлежит.

В связи с этим возникает вопрос к тридцати семи членам Жюри: вы голосовали за вручение премии «Литературной газете»? Если голосовали, почему это было сделано в обход выбора Совета экспертов? Если же не голосовали, тогда почему вы не выступаете против очевидного заговора?

Опять мерзкие междусобойчики, закулисы, шепотки, договоры — отвратительно, отвратительно, вот просто хуже всего! На молодёжном «Лицее» было точно так же, когда задним числом в длинный список 2020 года закинули Веру Богданову. Сплошное враньё и отсутствие чести. Грязь.

Из-за того, что мы читаем книги, мы не перестали быть крестьянами. Да и Фриновские-Рогинские никуда не делись. Они попирают собственные правила прямо у всех на глазах. Но и в такой западне у каждого есть выбор. И делать его необходимо даже если от этого ничего не зависит. В конечном счёте все институты состоят из людей, из тысяч маленьких воль.

Хотя я не имею отношения к коллективу «ЛГ», но я больше не могу и не буду публиковать там свою критику. В моём понимании Максим Замшев должен был отказаться от премии не только потому, что она принадлежит кому-то из пятерых финалистов, но и потому что это подрывает нечто большее, нежели литературный процесс.

Благодарю за внимание.

Почему в последнее время так сильно радикализировался Захар Прилепин?

Это видно по его публицистике. Вот самая свежая, о том, что желание российской элиты вернуться в вечный 1913 из-за милосердия Господа закономерно будет вознаграждено 1917.

Причины, как кажется, две: концептуальная и конкретная.

Конкретная в том, что Захар Прилепин питает политические амбиции, но политика в современной России находится под сукном, что, кстати, принципиально отличает день сегодняшний от времён Госдумы IV созыва. За Прилепиным и выборы 2021 года, и сопредседательство в партии, и приглашение в школу губернаторов РАНХиГС-а, и пригляд к выборам 2024 года, но по итогу начальство так и не разрешило политизировать образ писателя-воина. Что обидно и требует реванша. В этом плане Прилепин больше февралист, нежели большевик.

Кстати, если верить телеграму Прилепина, последний раз он назвал Путина императором в июне 2024, хотя постоянно делал это начиная с «Некоторые не попадут в ад» (2019). Наверное, что-то случилось.

Концептуальная причина хитрее.

Захар Прилепин определяет себя как интернационалиста, альтерглобалиста, советского патриота. Из этой левой позиции писатель поддерживает СВО, которая имеет совсем иной политический контур, расхождение с которым и радикализирует Прилепина.

Достаточно вспомнить, что события февраля 2022 начались с полного риторического несовпадения, а именно с речи Путина об «Украине имени Владимира Ильича Ленина». Сам характер войны до сих пор обосновывается вопросами безопасности, а не какими-то идеалистическими соображениями. Даже воссоединительный сюжет откровенно второстепенный. Бороть американский империализм на «шестёрке» с отпиленной крышей тоже никто не спешит. Сама война ведётся на двух скоростях, хотя советская коробка передач требует всеобщей мобилизации. Но самое раздражающее для Прилепина в том, что в публичном поле растут правые настроения.

Это естественно для войны и особенно войны современного типа.

В Первую Мировую первый серьёзный срыв управления в России случился вовсе не из-за левых сил — это был антинемецкий погром мая 1915 в Москве. В июне 2023 на Москву шёл правый популизм в лице Пригожина. Справедливо предупреждая об опасностях такого пути, Прилепин сам является частью ландшафта, который порождает националистические сценарии.

Всё же война идёт между близкими, похожими людьми, которые легко кочуют из одной популяции в другую, из-за чего для определения своих и чужих запустился т.н. механизм схизмогенеза.

Схизмогенез — это изменение поведения в результате взаимодействия с другим, эскалация отличий. Понятие используют для объяснения размежевания этнических групп. Столкновение с украинским национализмом сделало российское общество гораздо более националистичным, гораздо более русским. Примеров множество от солдатского фонка («Бам-бам-бам-бам! Мы стреляем по хохлам!») до программной речи председателя Союза писателей России Владимира Мединского о необходимости отказаться от советского восприятия Российской империи. Но схизмогенез не только разделяет, а ещё и объединяет в общей системе отличий. Афины нельзя представить без Спарты. Украина тоже связана с Россией больше, чем думает: неослабевающее желание оспорить Крым и Донбасс делает её частью имперского повествования.

Русско-украинский схизмогенез одновременно большевизировал Прилепина, но национализировал общество, что при совпадении установок (поддержка СВО) и привело писателя к квази-революционной риторике. Тактические сходства не могут покрыть стратегическое расхождение. Россия меняется, причём в нежелательную для Прилепина сторону. С этим нельзя ничего поделать, что и вызывает всё более резкую реакцию. Как писал классик: «Схизмогенез всегда сильнее своих участников».

Что касается 1913 года. Это был заключительный год старого мира, после которого начался самый страшный век в истории людей. Первая Мировая стала материнской катастрофой остальных катастроф столетия. Вот европейская культура раз за разом и вспоминает последний тихий вечер Belle Époque.

Что, конечно, вызывает злость у мечтающих повторить.

​​«Раз, два, три — замри» Ольги Аристовой (1989).

Книга зашла, хотя всё в ней — от содержания до габитуса — как раз то, что обычно не нравится.

Три подружки живут в Находке начала нулевых. Ламинария, педофилия, мат. Вместо сюжета друг друга захлёстывают тяжёлые волны чернухи. Девочки не могут найти собственный, потребный их проблемам язык, поэтому на ощупь перебирают масс-культурные и разрушительные суррогаты. Мир, в свою очередь, перебирает их. Так над текстом поднимается смрадный дух порченного взросления:

С ее смуглой кожей, с ее шершавой аллергической коркой на плечах и лодыжках Юля сама как тонкое дерево со сладкой гнильцой в сердцевине.

Вряд ли перед нами проза места. Для этого, за исключением морской флоры, маловато регионализма. Скорее, хотели передать состояние, с чем отлично сочетается стиль — громкий, накрашенный, неуместный как всё в теле четырнадцатилетнего подростка. В обычных условиях стыдно читать о том, что кладбище мнётся у дороги как старая шалава, но в рамках возраста и времени неуклюжая лексика замечательно передаёт эпоху. Иногда получается действительно красиво. У тайфунов тюленьи животы… Пожалуй, так.

И вроде бы Аристова использует те же приёмы напёрсточницы, что и её товарки у международного вокзала, вроде бы пишет служивую, идеологически верную прозу со всеми положенными чатланкам ку, даже картонку на рынке и ту упоминает, но что-то отличает её от остальных, хотя бы от той же Нырковой, которая писала про близкий Сахалин.

Так сразу и не сказать что.

Наверное, Аристова делала художественную историю. Вот в чём причина.

Обычно тексты поколения я/мы асексуальны, в них нет плоти, они плоски и пространны, как длинный пост в соцсети. Это такое долгое выговаривание, где сам процесс распаковки важнее содержания. То, что ты заговорил, принципиальнее того, «о чём» и, тем более, «для чего». Текст как бы оправдывает сам себя, не нуждается в художественном сопровождении. Зачем? Оно искусственно, а автор искренен. Искренность… мало что может быть глупее.

Напротив, Аристовой интересны её герои. Она не отпускает их, постоянно дописывает портрет. Ей важна природа, а это вообще редкость. Пейзажи были бы совсем хороши, если бы не дрянца на послевкусии от такой вот избыточности: «над зелеными космами сопок раскинулись морскими звездами перистые облака». Кое-какую детальность можно счесть шедевральной. Например, «китовье пение пустых качелей». По всему видно, что старались, ну и, собственно, перестарались.

Задолго до финала текст схлопывается в скучный самоповтор, из-за чего приходится резко смешивать сталинские репрессии, эмиграцию и СВО в тот коктейль, каким потчуют на ереванских вписках.

И всё же неплохо. Повесть Аристовой напоминает тяжёлый неподвижный пласт воды, которым можно накрыться, пока на поверхности буря. Есть много приятного в том, как на глубине с хрустом ломает уши. За писательницей чувствуется собственное мироощущение, и весьма жаль, что её вытащили из воды и увели в своё кислотное стойбище конокрады.

Мало что так портит литературу как участие в заряженном сообществе, которое диктует правила письма, а взамен безоговорочно потребляет его. Люди сидят и по кругу заштриховывают раскраски. Удивительно насколько властной может быть среда, как сильно она может подавить вольное дело текста. Причём отдаёшься ей добровольно, в согласии с личными убеждениями. Тебе не придётся подстраиваться под чьи-то ожидания, если эти ожидания твои собственные. Так образуется слоевище — вегетативное писательское тело, лишённое настоящих тканей. Повесть не использует это слово, но ей, так много рассказывающей о водорослях, стоит быть благодарным за мысль о нём. Слоевище… кажется, мы на пороге открытия большой важности. Вы чувствуете? Вы определённо чувствуете.

Если Катя зажжет свою спичку, станет ли она вся пожар?

Не станет, Ольга.

Журнал «Сибирские огни» обвиняют в том, что в январском номере был напечатан порнографический рассказ Вадима Левенталя.

Дело дошло до обращения в Новосибирскую епархию. Хронология здесь. Побочки здесь и здесь.

Конечно же, никакой порнографии в рассказе Вадима Левенталя нет.

Молодая пара приезжает справлять Новый год в малознакомую интеллигентную компанию на номенклатурные дачи. Рассказчик никого не знает и всё время хочет любить свою спутницу, но той весело и без него. Медленно нарастает отчуждение. Вскоре выясняется, что фатально перепутаны подарки: в верующей воцерковленной семье отцу достаётся паровозик, а маленькому Андрюшке кое-что похожее «по форме и размеру», и нужно незаметно спасать положение.

Перед нами новогодний текст в святочной традиции, где ожидание большого чуда заменяется чудом человеческого поступка. Рассказ восстанавливает связность между трезвым и пьяным, между взрослым и ребёнком, между мужчиной и женщиной, между своими и чужими, но без какого-либо внешнего обоснования, то есть использует святочный сюжет в рамках секулярной, психологической прозы.

Текст отличается медленным темпом повествования и высокой плотностью деталей. Они вычурны, стилистически извращены: «в кастрюлю нырнули две мини-подлодки лука-шалота» и тому подобное, хотя рассказ заранее отбивается, что «царство необходимого и достаточного — это для животных и крестьян». Инкрустирование кажется столь же бесцельным, что и постоянная демонстрация авторской осведомлённости. Вместо рассказчика узнаётся сам Левенталь: от увлечения хеттско-хурритским эпосом до марксизма. Всё и правда похоже на дачный интеллигентский бадминтон, но тезисы раз за разом отбиваются к автору, к его сильной, объясняющей позиции, что, конечно, выламывает из художественного пространства. Иногда интеллектуальность встречается со стилем и получается так: «Андрей, сверкнув своей лазуритовой шумерской бородой и белоснежными зубами, поманил нас в дом». Такое ощущение, что автор не выдерживает собственного притворства и иронически обнажает приём, выдавая эрудицию в чистом виде, просто её орнамент.

Из-за чего рассказ кажется чуть староватым, по духу конца десятых годов: немного издёвочным, немного грязноватым, но только ради очищения финалом. Вот и рассказчик преображается после разговора с невинным ребёнком. Этот контраст тоже из прошлого: тогда перед нежностью было принято давать немного цинизма и немного стыда. Всё в рассказе «немного» за исключением ума и стиля, которые скорее воспринимаются как броня. Рассказ хорош ровно в той мере, в какой этот защитный слой сходит. В финале он облупляется до белóчка.

Здесь точно нет и не может быть порнографии, компрометирования и других некрасивых слов. Есть шалость, внимание к телесному низу, насмешка над религиозным мировоззрением. Ну и почему нет? Кто запретил? Из-за чего нельзя? Тем более, в рассказе не говорится о том, что именно содержалось в перепутанной коробке. Вадим Левенталь дал самый целомудренный намёк на самотык в русской литературе.

Что ещё можно добавить?

Понятно, что с точки зрения борцов за нравственность сексом трахаться нельзя, хотя зачастую именно их и привозят в травму с инородным предметом в заднем проходе. Это только в художественной литературе можно всё. В жизни лучше многого не пробовать.

А «Сибирские огни» отличный журнал. В пятёрке лучших сегодня. Им заведует крутой критик Михаил Хлебников. Посылайте туда свои рукописи, читайте, ну и сами не забывайте критиковать.

Оказывается, писатель Булат Ханов давно уже обвиняет меня в фашизме, из-за чего и родилось это весёлое пространное эссе о том, как правильно ругаться про попу, с каких лет Фурье хотел отправлять детей в канализацию, о внешности человека, об арбузах и обо мне, о Беньямине и Джеймисоне, о крафтовом пиве как о провале левых, об экзогенности психических расстройств и о прозе самого Ханова.

Пересмотрел легендарный репортаж Владимира Молчанова из советской пивной.

Конечно, Молчанов играл в хождение в народ, показывал себя иностранцем. Ну да, когда твоя крёстная — жена Чехова. Но типажи всё равно великолепные.

Хитрые бородачи, которые прячут за отворотом пальто антисемитскую брошюрку.

Красавчик-сержант Советской армии, такие белокурые вихри можно увидеть на плакатах ВОВ.

Молодой уголовник, который осторожно думает, прежде чем ответить (в 1991 году ещё живы все эти омерзительные понятия).

Люди пьют пиво из стеклянных банок, в чём сразу обвиняются евреи. Забавно, что сейчас, когда потребителя не удивить ноник-пинтой, писк моды — это как раз стакан-банка. Преимуществ для напитка она не даёт, зато круто выглядит. Советский Союз первым открыл множество вещей, только не сумел прославить их — дефицитная система стигматизирует бедность, тогда как избыточная часто стилизует её.

Отдельная боль — крестьянин, который «и родился у земли, и копал, сеял, пахал». На вид ему шестьдесят с чем-то, то есть родился человек в двадцатых, перенёс ад двух последующих десятилетий, и вот под конец жизни приехал в Москву «пива попить». Молчанов наивно спрашивает, а что, разве в деревне нет пива, дед в ответ удивляется так, будто журналист спросил, есть ли там космодром.

Донельзя обидно. Крестьянин не мог испробовать напитка, которое человечество научилось варить, когда ещё жило в землянках. По одной маргинальной теории сельское хозяйство вообще возникло из-за желания людей пить пиво. А тут нельзя. СССР определённо развалил гнев Нинкаси.

Интересно, что советы неоднократно пытались привить населению немецкую пивную культуру. В огромных залах люди разного достатка должны были цивилизованно сидеть и общаться, но бирхоллы так и не появились. Для немецкой политической культуры, отстающей от французской и английской, пивная XIX-XX вв. возмещала слабость публичных институтов, вот и для русских реалий, отстающих от немецких, можно было также сократить расстояния. Не зря изящный щеголеватый мужчина прямо говорит Молчанову, что ходит в пивную как в клуб.

Из такой насыщенности и образуются нации, политические партии, культурные группировки. В репортаже показана знаменитая «Яма» на углу Столешникова переулка и тогда ещё Пушкинской. В неё захаживал главред «Нового мира» Александр Твардовский. Благодаря этому заведению Григорян сочинил «Безобразную Эльзу», одну из главных песен русского рока. Эльза «работала» местной посыльной, за глоток добывала завсегдатаям «Ямы» водку («С банкой чистого спирта я спешу к тебе»). При этом Эльза была внучкой Фёдора Гладкова, классика соцреализма. Вторая часть образа появилась из-за выходки писателя Венедикта Ерофеева. Как-то раз он зажарил в гостях дорогих аквариумных рыбок. Хозяйка обезумела от горя («И как зверушка когтями скребёшь по стеклу»). А в дореволюционной Москве существовала другая «Яма», трактир, где книжники спорили с тайными мистиками. В «Яму» спускались представители русской религиозной философии, о ней писал Блок, спрашивал сам Толстой. Как свидетельствовал журналист Александр Панкратов, однажды в «Яму» зашёл поспорить «библейский пророк», который торговал на Трубной площади… живыми рыбками.

Культура должна быть плотной, как портер.

Сегодня роль «Ямы» выполняет Телеграм. В нём ведутся самые важные споры, пишут народные теософы, разносятся новости, кипит политика. В телеге сидит сто миллионов россиян, это наше гражданское общество, национальная и социальная связность. Не стоит сомневаться, что как когда-то народ лишили пива, так лишат его и Телеграма.

Наверное, что-то подобное знал неизвестный и крайне стилёвый социолог из репортажа Молчанова.

Казалось бы, вот твой звёздный час, скорей излагай все свои теоретийки, которые привели тебя в это злачное место, но нет, как настоящий стоик, социолог лишь лаконично отвечает: «Да, разумеется», «Совершенно верно», «Нет, не кажется». Кто ты, суровый советский Дюркгейм? Что бы ты посоветовал нам сегодня? Плакат с тобой висит над кроватями настоящих мужчин. Поведай нам что-нибудь! Скажи, что делать в ситуации, когда пиво оставили, но забрали разговор.