А за сколько дней вы можете написать роман?

Итак, Дик принимал таблетки. Горсть амфетаминов превращала его на время вечеринки в блистательного гостеприимного хозяина, а имея целую коробку медикаментов, подобную той, что он однажды стянул в ванной епископа, Дик мог, не тратя времени на отдых и сон, написать роман за две недели. Он знал, что за эту повышенную работоспособность ему придется впоследствии заплатить долгими периодами депрессии и даже более серьезными симптомами: проблемами с восприятием, потерей памяти, попытками суицида — но благодаря различным седативным и транквилизирующим средствам ему всякий раз удавалось выкарабкаться. Дик знал, что Палмер Элдрич ждет его, притаившись в глубине подобных психопатических состояний, но это было одним из правил игры, контрактом, который не обсуждался.

Из книги Эмманюэля Каррера «Филип Дик. Я жив, это вы умерли».

В сентябре 1974 году фантаст Филип Дик написал на фантаста Станислава Лема донос в ФБР. Польский футуролог был объявлен ширмой, за которой коммунисты обольщали западное общество. История известная, но в деталях ещё более странная: среди агентов мирового леманизма Дик «выдал» ФБР… Фредрика Джеймисона, философа и главного марксистского литературного критика, умершего ровно через пятьдесят лет после доноса — в сентябре 2024.

Навет Дика связан не только с тем, что Лем имел неосторожность похвалить, а затем издать «Убик»: в феврале-марте 1974 Дик пережил прямое столкновение с трансцендентной разумной сущностью. Дик долго пытался разгадать теофанию 2-3-1974 и к божественному вторжению 11-17-80 убедился: на самом деле мы до сих пор пребываем в I-м веке нашей эры и, как ранние христиане, подвергаемся гонению демиургической Империи, она же Чёрная Железная Тюрьма. Вместе с нами в заточении пребывает намеренно забывший себя Бог, ради самопознания попавший в плен к неподозревающему о его существовании демиургу. Напрямую бороться с Империей невозможно — любой посягнувший на неё становится её частью: «она пролиферирует, подобно вирусу, навязывая собственную форму своим врагам» («Валис», 1978). Поэтому Империя не может умереть. Поэтому она никогда не исчезала.

Дик получал откровения то по розовому лучу во сне, то на коробке овсяных хлопьев, то вовсе с попутными мелочами. Он изложил всё в катастрофических дневниках под названием «Экзегеза», ставших основой для предсмертной трилогии. Чтобы был понятен её уровень: в романе «Всевышнее вторжение» (1980) Бог в I веке нашей эры был изгнан с Земли в звёздную систему CY30-CY30B. Дабы вновь воплотиться в мире, Бог дождался колонизации этой системы людьми, чтобы, как и тысячи лет назад, в утробе обычной женщины тайно вернуться на Землю. Там по-прежнему правит Империя, поэтому Бог запечатывает себе память, оставляя только наводящие подсказки. На Земле божественную контрабанду готовится изъять кардинал Христианско-Мусульманской церкви Хармс. Без шуток, вот прямо Cardinal Harms. Хармс, блядь!

Одним из заключительных актов теофании стало получение Диком 18 марта 1974 года письма из Эстонии. Встревоженный фантаст принял письмо прибалтийского читателя за провокацию КГБ, о чём тут же сообщил в ФБР. Невозможно представить реакцию федералов, когда Дик на голубом глазу рассказывал, что издали чует обман коммунистов, так как издавался… в журнале «Огонёк». Он так в доносе и пишет: «Ogonek». Причём не единожды. А самое удивительное — ведь действительно издавался! Гностик Филип Дик издавался в журнале «Огонёк»! Всё, приехали. Конечная.

Антивоенный рассказ Дика «Фостер, ты мёртв!» вышел в «Огоньке» в 1958 году. Первая публикация Дика на русском уместилась между Демьяном Бедным и заметками о советской Армении. Где же ещё быть Дику, как не с такими соседями? Молодой прогрессивный фантаст ещё не знал, что после 2-3-1974 будет строчить письмо в некую ленинградскую лабораторию, считая, что оттуда его облучают коммунисты. А пока ещё молоденькие коммунисты не знали, что напечатали человека, который под конец жизни повезёт контрабандой на Землю Христа.

Гордец Лем, параноидальный Дик, космический Христос, журнал «Огонёк», ФБР, Демьян Бедный, Фредрик Джеймисон, Хармс, письмо из Эстонии — очевидно, это всё не может существовать рядом, это какой-то бред, но всё это есть, следовательно, означает одно: подобно Филипу Дику, в феврале-марте 1974 вглядывающемуся в коробку с детским завтраком, мы видим обрывки неясного послания, которые кто-то бросает нам сквозь решётку Чёрной Железной Тюрьмы. Кто-то хочет, чтобы мы проснулись, хотя бы на миг всмотрелись в реальность, которая вовсе не то, чем кажется.

Ведь Империя никогда не исчезала.

Дал первое в своей жизни интервью. Взяли ребята из проекта «Кулуары». Поговорили о конях, зимородках и, конечно, литературе. Большое получилось интервью. И оформлено с выдумкой: там рекомендуемые книжки выплывают как ансамбль «Берёзка». По-моему, хорошо!

https://claus.tilda.ws/osanovview

Поза таких вот литературных товарищей напоминает хвастовство людей, урвавших последний билет на «Титаник» или вступивших в КПСС в 1991 году. Мир стремительно распадается на автономные экономические зоны со своими культурными стандартами, где реальной ценностью обладает порт национальной приписки, а некоторые всё ещё исполняют перед правящим классом рептилий саморазоблачающий квирный гопак.

Ау, идеи американского кампуса 1980-х устарели! Смысл отказа от чётких идентичностей был продиктован глобализмом, в котором цифровой кочевник имел больше прав и бабла, чем оседлый работник. Номад передвигался по технологической инфраструктуре, его вообще не волновали линии крови и почвы, и лишь немного — язык. Сегодня это линии силы, по которым происходит становление новых писателей. Сохранившим свою идентичность открыто громадное языковое пространство, от которого отсечён Бабушкин, вынужденный бухтеть под каким-то там пейволом для людей с ближневосточным габитусом.

Русскую литературу в XXI веке ждёт новая романтизация, которая истребует для правки национального канона непростой опыт молодого поколения. Самое глупое, что можно сделать перед таким испытанием — это уехать, отдалив себя от той сладкой страны, в которой слово снова обретёт вес. Причём романтизация будет выглядеть радикальнее и неожиданнее, чем лукавые сказки про прелесть пограничного состояния. Впереди жгучий авангард от романов до игростроя, ибо в культуре нужно успеть сделать всё то, чего не сделали в ХХ веке с его альтернативным советским модерном.

А в это время в каком-нибудь европейском протекторате исчесавшиеся товарищи будут пересобирать свою идентичность, раздумывая, ингерманландцы они или всё-таки амореи.

Друзья, чему могут научить вас их литературные школы? Вы хотите платить людям с интуицией гусенички? Или что?

Помните, что хотя всех нас ждёт общее дело, писатель — это путь одиночки.

​​В издательстве «Водолей» вышел роман Георгия Паксютова (1996) «Гедель в России». Это неспешный текст о том, как великий логик переезжает в СССР и как складывается их общая судьба в альтернативной исторической ветке. Хороший текст. Давал ему оценку ещё в качестве рукописи.

Востоковед Паксютов пример молодого интеллектуала, у которого получилось войти в литературу без брызг. Нагруженный ум в малых летах чаще всего мешает, превращает художественный текст в сложный список того, что автор успел прочитать и обдумать. С Паксютовым не так. Он осторожен, знает меру. Причём в рукописи он даже не додавал: онтологическое доказательство бытия Бога от Геделя, знаменитые теоремы о неполноте, теологические размышления — этого могло быть больше. Космология Геделя в романе хоть и рассматривалась, но путешествие во времени (реальный Гедель допускал его возможность) на деле оказалось платонизмом с приделанной к нему машинкой. Перед бумагой советовал подумать об этом.

Жанрово это смесь повседневного, эпистолярного и университетского романов с романом фантастическим. Но пропорции соблюдены, быт даже сильнее любых фантастических допущений. Это правильно, так как помимо больших задач в тексте решается то, как Гедель сживается с советской действительностью. Тоже советовал усилить этот момент. Однажды, на отдыхе в Пятигорске, математик замечает, что по кранам для минеральной воды хорошо бы пустить «пиво или лимонад». Чисто русская идея, чтобы из крана текло пиво! Утопия, Гедель, Китеж-град.

Роман Паксютова ещё раз доказывает: «странная» литература — это не когда герой с расколотой кукухой перечисляет своих насильников, а когда тощий логик в СССР смотрит на стул и через его стульность совершает прыжок во времени.

Не грустите, писатели! Издаются самые разные тексты.

В 1830 г. критик Фаддей Булгарин прошёлся по негритянскому происхождению Пушкина:

Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата, или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил негра за бутылку рому! Думали ли тогда, что к этому негру признается стихотворец! — Vanitas vanitatum!

Пушкина это задело, и он дописал знаменитый Post scriptum к «Моей родословной». В черновиках сохранился иной вариант ответа:

Говоришь: за бочку рома;
Не завидное добро.
Ты дороже, сидя дома,
Продаешь свое перо.

В обоих вариантах Пушкин не стал доказывать высокое положение своей чёрной ветви и даже опровергать уплаченную за предка цену. Что не случайно. Лицеист Сергей Комовский припоминал, что Пушкина называли «по физиономии и некоторым привычкам обезьяною и даже смесью обезьяны с тигром». В лицейском стихотворении «Мой портрет» Пушкин писал об этом так:

Сущий бес в проказах,
сущая обезьяна лицом,

Племянник Пушкина, Лев Павлищев, приводил историю, как уже взрослый Александр Сергеевич пояснил болтливой француженке за своё происхождение:

— A propos, monsieur Pouchkine, vous et votre soeur vous avez done du sang negre dans vos veines? (Кстати, г. Пушкин, у вас и у вашей сестры течет в жилах негритянская кровь?)
— Certainement (разумеется), — отвечает дядя.
— Est-ce votre ai’eul qui etait negre? (Ваш дед был негром?)
— Non, il ne 1’etait plus. (Нет, он им уже не был.)
— Alors, e’etait votre bisai’eul? (Значит негром был ваш прадед?) — не унимается допросчица.
— Oui, e’etait mon bisai’eul. (Да, мой прадед.)
— Ainsi il etait negre?! Oui, e’est cela… — соображает гостья, — mais, alors, qui etait done son pere a lui? (Ax, так это он был негром… точно так… но в таком случае кто же был его отец?)
— Un singe, madame (обезьяна, сударыня), — отрезывает ей Александр Сергеевич.

Для современного писателя такая стигма неминуемо бы превратилась в автофикциональный роман «Тень обезьяны», но Пушкин вынес всё с достоинством. Под конец жизни он стал кем-то вроде поэта-историка, редактора старины глубокой, не успевшего кончить исследование про Петра I.

А в год своего столетия Пушкин сам подвергся антропологическому рассмотрению. В «Русских ведомостях» вышел «антропологический эскиз» за авторством этнографа Дмитрия Анучина. Вывод его был таков: арап Абрам Петрович Ганнибал принадлежал не к негроидной, а к абиссинской ветви хамитской расы. Антрополог предпринял даже слепое исследование: он предложил специалисту по изучению волос П.А. Минакову волосы Пушкина вместе с другими африканскими образцами:

Это, несомненно, — вполне европейский тип волоса, удержавший от африканской крови только курчавость, но утративший уже характерные африканские черты как в богатстве пигментом, так и в форме поперечного разреза.

Под конец Анучин приходит к неожиданному выводу, что Пушкин больше семит, чем негр:

Что некоторый семитический оттенок был присущ физическому типу Пушкина, представляется вероятным из рассмотрения его маски и многих портретов: он вероятен уже потому, что африканская кровь, текшая в жилах поэта, была абиссинскою, а в абиссинцах есть несомненная примесь семитической крови. Нельзя игнорировать также тот факт, что как при жизни Пушкина, так и в новейшее время, личности, считавшиеся наиболее походившими на Пушкина по типу своих волос и лица, оказывались обыкновенно евреями.

Какой эпиграммой ответил бы на это Александр Сергеевич мы уже никогда не узнаем.

О «Табии тридцать два» Алексея Конакова. Один из лучших романов года.

Вычитал, что в 1879 году вся русская критика отрецензировала лишь тринадцать (!) писателей. В год, когда началась публикация «Братьев Карамазовых», помимо Достоевского печатались Салтыков-Щедрин, Гаршин, Лесков — столь великие имена, что эпоха кажется сверхплотной, очень насыщенной. А на деле всего тринадцать отрецензированных душ. Из них литературе запомнились Яков Полонский и Надежда Хвощинская, но, как мы понимаем, далеко не на первых ролях. Золотой век русской литературы состоялся в условиях малочисленной и редкой критики, крохотной читательской аудитории (Достоевский оценивал, что журналы читает лишь 1 из 500 россиян), слабого книгоиздания, засилья периодики. Вся объективная реальность уверяла, что ничегошеньки у вас не выйдет, что так и будете квакать в провинциальной луже близ европейских морей, а получился вон какой океан. Русская литература взяла своё настроем, уверенностью в том, что нащупала основание, на котором может стоять сама и на котором вместе с ней может стоять всё человечество.

Желаю каждому современному писателю найти такую же точку опоры.

За 2024 год написал пятьдесят пять статей, рецензий и прогонов о русской литературе. Среди них пока что мой самый важный и большой текст о прозе тридцатилетних. В сумме свыше полумиллиона знаков. Получается, злописуч. Надеюсь, в этом был толк.

А пока всё, баста. В начале января выложу пространное политическое эссе о ближайшем будущем русской литературы. Тоже программный текст. Так и буду существовать: две-три важные работы в год промеж комментариев к современной литературе. Хотя есть и другие, более интересные планы.

Если вы ищете что почитать на новогодние праздники — возьмите любую взрослую вещь Эдуарда Веркина. На мой взгляд, это лучший современный русский писатель.

Спасибо!

Важные тексты:

«Поколение я/мы: можно ли говорить о литературе тридцатилетних?»
«В поисках утраченного критерия»
«Метамодерн — родина слонов»

Рецензии:

«Дар Речи», Юрий Буйда.
«Руководитель войны», Ринат Газизов.
«Старухи-шахидки», Александр Рыбин.
«Залив терпения», Мария Ныркова.
«Остров Сахалин», Эдуард Веркин.
«Мир без Стругацких», сборник.
«Доказательство человека», Арсений Гончуков.
«Ветер уносит мёртвые листья», Екатерина Манойло.
«Руки женщин моей семьи были не для письма», Егана Джаббарова.
«Там темно», Мария Лебедева.
«ДА», Антон Серенков.
«Ропот», Денис Дымченко.
«Системные требования», Катерина Гашева.
«Заводские настройки», Александра Ручьёва.
«Люди, которых нет на карте», Ефросиния Капустина.
«Хромая лошадь», Кира Лобо.
«Чужая сторона», Ольга Харитонова.
«Рыба моя рыба», Анна Маркина.
«Обыкновенные люди», Дмитрий Серков.
«Кто-то плачет всю ночь за стеною», Александр Ермолаев.
«Мышь», Иван Филиппов.
«Гангсталкер», Роман Богословский.
«Метода», Оля Маркович.
«Гори огнём», Александр Пелевин.
«Благодетель», Ирина Маркина.
«Краснодарская прописка», Анна Иванова.
«Станция», Александр Шантаев.
«Председатель совета отряда», Дмитрий Быков.
«Пути сообщения», Ксения Буржская.
«Антонов коллайдер», Илья Техликиди.
«Круть», Виктор Пелевин.
«Игры в сумерках», Юрий Трифонов.
«Говори», Татьяна Богатырёва.
«Тело: у каждого своё», сборник.
«Книга Z», сборник.
«Покров-17», Александр Пелевин.
«Ибупрофен», Булат Ханов.
«Аукцион», Яна Москаленко.
«Табия тридцать два», Алексей Конаков.

Нехудожественные произведения:

«Коллапс: гибель Советского Союза», Владислав Зубок.
«Поражение Запада», Эмманюэль Тодд.

Общие рассуждения:

«Мечтают ли писатели о Главлите?»
«Корову и бабу, пихту и пчелу»
«Эмпирика поцелуя и сапога»
«Жрец розовой звезды»
«Никакого секрета здесь нет»
«Зерно должно умирать»

Прогоны:

«Кто рассыплет горох?»
«Скоро на бал»
«Как вернуть истории?»
«По обложке судят»

Скетч:

«Путь ковра»

Стальной Эрнст Юнгер ещё в 1960-х назвал всё своими именами:

Я полистал роман одной американки по имени Мэри Маккарти, «Клика», книгу, имевшую огромный успех. В ней описывается судьба группы молодых девушек одного из привилегированных колледжей. Как свидетельствует текст на суперобложке, «автор реконструирует самые интимные детали эротического опыта». Но поскольку на этом нынче основывается успех почти каждого романа, то тираж в десять миллионов по всему миру не может быть объяснен только этим.

Хозяин дома высказал мнение, что привлекательность этой заурядной и скучной книги основывается на второй главе, которую я как раз просматривал. Там во всех технических подробностях изображается процесс лишения девственности. Это напоминает работу дантиста, пломбирующего зуб.

Дело демифологизации, которым сегодня занимаются бесчисленные умы, напоминает деятельность муравьиного роя, проникшего в кухню и с фантастическим усердием двигающего там челюстями. Муравьи изгрызают деликатные вещи, не уставая сообщать друг другу, как это вкусно.

Эрнст Юнгер, «Семьдесят минуло. 1965-1970»

Неприятный вопрос на очень тяжёлом материале.

И всё-таки.

Какой должна быть современная военная проза, если есть подобные видео?

На нём бой осени 2024 за село Трудовое, что северо-западнее многострадального Угледара: украинский штурмовик с нашлемной камерой готовится зачищать дом, но получает пулю и сходится в рукопашной с якутским бойцом. Мелькает нож-быhычча. Кровь, мат: в борьбе якут закусывает палец противника. Так продолжается пару минут. Уставшие от поединка люди завязывают разговор. Он полон… уважения друг к другу. Украинец просит оставить его умирать: «Не трожь меня, всё. Дай я умру». Российский солдат, который сам был на волосок от гибели… соглашается и отходит. «Ты был лучше», — напоследок признаётся побеждённый и, вероятно, добивает себя гранатой.

В этом видео всё: ярость, благородство, драматургия, сюжет, диалог, предательство, архетипы, русское, животное, человеческое… Украинец начинает бой с проклятиями: «Ты на мою Родину пришёл!», а заканчивает проклятиями своему побратиму Хазе, который не пришёл на выручку. В конце боя проигравший становится ближе своему врагу, чем товарищу. Он меняется, в чём можно усмотреть самые разные, в том числе политические аллюзии и даже хрипящие, пророческие строчки Бродского, но важным кажется вот что.

Погибший был явно непрост: М4 в полном обвесе; камера, чтобы смаковать и разбирать смерть; идейное языческое послание в финале. Это не бусифицированный невольник, а пёс войны очевидных правых взглядов. Но он столкнулся с охотником, который оказался сильнее. И это столкновение не привнесло смысла: сила против силы всегда замыкает круг. Это ведь и был древний архаический поединок как из какой-нибудь Илиады: лицом к лицу, на везении и отваге. Тот вид схватки, под который род людской тысячелетиями затачивала эволюция. Столкнулись двое. Ушёл один. Иного не дано.

Но опиши такой бой на бумаге, причём опиши даже от своего опыта, получится пафосно, на грубых противопоставлениях, не по-настоящему.

У Ремарка в «На Западном фронте без перемен» была рукопашная с французским солдатом:

Я ни о чем не думаю, не принимаю никакого решения, молниеносно вонзаю в него кинжал и только чувствую, как это тело вздрагивает, а затем мягко и бессильно оседает. Когда я прихожу в себя, я ощущаю на руке что-то мокрое и липкое.

Может ли это по динамизму сравниться с видео? Нет. Должна ли современная военная проза заниматься передачей экстремального опыта? Маловероятно. Когда с 1980-х пошёл поток неподцензурной военной прозы (апофеозом стала выложенная в 2004 рукопись Шумилина «Ванька-ротный»), её не в последнюю очередь читали, чтобы узнать, как оно было «на самом деле». Сегодня весь Телеграм завален этим «на-самом-деле», из-за чего прочитать хочется бравурный официозный роман.

Что в таком случае выходит на первый план?

На первый план выходит концептуализация.

Пауль после убийства француза зачитывает сострадательный гуманистический монолог. Это ставит простенькую контрастную сцену выше абсолютной драматургии данного ролика. Литература способна превзойти самый экстремальный опыт благодаря позиции, с которой объясняет произошедшее. Она определяет вопрос, задаёт этику, спрашивает мораль. Причём на длинной дистанции. Как бы впечатляющи ни были видео, по ним не составить связного повествования. Это песок в потоке. Нужен тот, кто промоет его. И не через прохудившееся сито военных зарисовок, а через большой надёжный роман, то есть по серьёзу размеченный смысл.

Как никто другой, современный автор военной прозы должен быть интеллектуалом, даже сверх-интеллектуалом, создателем новых объясняющих рамок, смелых философских интерпретаций, радикальных или общечеловеческих прочтений. Задача передать ужас войны устарела. Портреты и психологические ситуации тоже подвластны видео. В военной прозе должно отпечататься что-то совсем иное, ускользнувшее от всех средств объективного контроля, понятное лишь фронтовику…

Прочитаем ли мы когда-нибудь об этом? Нужно ли об этом читать?

Смотреть — точно нет.

В январские дни кризисного 1864 года критик Павел Анненков описывает будто день сегодняшний:

По старой грешной памяти Вам, вероятно, будет любопытно узнать, что еще никогда — au grand jamais — не было такой скверной, мизерабельной подписки на наши журналы, как нынче. Подписчик едва наползает, а прежде он несся на крыльях веселия. Объясняют дело обеднением гнусного класса помещиков, который один только и занимается чтением, объясняют также тем, что журналы наши обретаются или в прошедшем или в далеком будущем и никогда не бывают в настоящей минуте. Мое мнение, что подписка упала оттого, что все сделались литераторами до последнего волостного писца, а литераторы норовят у нас читать на даровщинку. Впрочем, Господь разберет их!

Из письма Анненкова к Ивану Тургеневу.

Перечитал мангу «Ванпачмен». Всё ещё великолепная деконструкция жанра сёнэн, при этом далёкая от балагана. Обычный парень Сайтама упорными тренировками проламывает свой лимит силы, после чего становится способен победить любого противника одним ударом. Но могущество приводит к эмоциональному выгоранию и облысению.

Сайтама нарисован как яйцо с чёрточками. Лишь в редких сценах он детализируется согласно проснувшемуся интересу. Зато многочисленные чудища прекрасны как обликом, так и происхождением — в манге есть даже воплощение шнурка от люстры, с которым так много боксировали, что это превратило неизвестного бойца в монстра.

При этом «Ванпачмен» не пародия, а деконструкция, обнажающая жанровые механизмы и создающая из их перенастройки новое прочтение. Причём сразу глобальное, для всего мира, что ещё раз показывает ту поп-гегемонию, в которой мы все живём: супергеройский антураж манги американо-японский, вообще или почти без вкраплений других культур.

Это наводит на размышления о современной русской культуре.

Возможен ли наш почвенный «Одноударник»? Технически, конечно, нет, но умозрительно — вполне, всё-таки мы накопили столь большой запас текста, что можем автономно ссылаться на самих себя. Продукта для всей планеты не получится (и хорошо, продукт для всей планеты всегда фастфуд), но деконструкция чего-то посконного вполне посильна. В нашем случае это литература. Так и представляется лысый парень Виссарион, который одним предложением вырубает любое литературное произведение. «Лес» Светланы Тюльбашевой: лес добрее людей, а замкадыши страшнее волков — ради такой морали не требовалось ехать в Карелию. «Вегетация» Алексея Иванова: роман похож на поиздержавшуюся модницу, которая выдаёт свои давно не ношенные вещи за новые. «Наследие» Владимира Сорокина: потому вялое произведение, что его автору прискучило разбрасывать мерзости, а значит — когда-то нравилось.

Ну а помогать Виссариону с апатией должен парень по фамилии Пушкин, которого все считают гениальным писателем, но который не написал в жизни ни строчки.

И это не то чтобы уж такой фантастический сюжет.

Очень повеселил данный список. Люди до сих пор советуют книжки мужей/подруг, которые вышли уже несколько лет назад как. Чисто бодрийяровская рекурсия: ни ценности, ни референта, только замкнутый цикл повтора. Порадовал Еган Джаббаров — не знаю, ошибка это редактора, или же Джаббарова в порыве прогрессизма и правда сменила пол, но выглядит значимо. Больше всего заинтересовала книга «Отслойка». Надеюсь, это про то, что от чтения современной русской литературы у несчастного отслоилась роговица.

Люблю малую прозу Романа Михайлова (1978) за то, что он закрывает в ней двадцатилетие шатания (1985-2005) с тех эзотерических позиций, которые не требуют специальной подготовки. Главное, почувствовать нюанс, въехать, накрыться. Это можно назвать эзотерическим наивом, когда реальность приподнимает свой пыльный подол, если всё-таки наступил на стык между плит.

Причём у Михайлова так только в рассказах. От его романов прихода нет, они перенасыщены и скучны. Полагаю, дело в том, что в крупной форме Михайлов всерьёз протачивает постструктуралистские ходы, по которым нужно приближаться к озарению, но ведь вся прелесть «вспышки» в том, что она всегда без-узорна, как бы вдруг, от случайного взгляда на машинистов и воробьёв. Поэтому на короткой дистанции Михайлов безошибочно чувствует места, которые можно проломить с помощью самых обычных вещей. Чисто технически это намного сильнее Мамлеева, который слишком часто бил обухом.

Таков рассказ «Новое море». Очень аутичный текст с платоновским названием. Многое в нём неправильно, но как-то по естественному «неправильно», словно так и нужно передавать метания человека, ждущего подсказки.

Современный читатель сочтёт этот рассказ проработкой детской травмы, хотя текст замахивается на целую эпоху, переворачивает большой бытовой пласт. Всё это время под ним что-то лежало.

«По рельсам пронесся тонкий звон, добавляющий предчувствие».

В беседе с Илоном Маском лидер «Альтернативы для Германии» Алис Вайдель назвала Гитлера «социалистом и коммунистом»:

…он не был консерватором, он не был идентаристом, он был коммунистом и социалистом.

Гитлер и правда терпеть не мог консерваторов, так как после 1933 единственной оппозицией нацизму оставалась мощная традиция немецкого консерватизма от пруссаческого офицерства и католиков до бюрократов типа Карла Гёрделера (казнён). Гитлер не мог простить, что на президентских выборах 1932 года консерваторы поддержали Гинденбурга, а католические приходы в 1933 чётко проголосовали против нацистов. Известное мартовское фото: новоназначенный рейхсканцлер унизительно склоняется перед скалой Гинденбурга, о которую по мысли консерваторов должен был разбиться выскочка из низов. Гитлер был плебеем, что добавляло нелюбви к аристократии, сословность которой нацизм по итогу и поломал: от молодёжных организаций и до Вермахта в Рейхе возобладал принцип «немецкой», не «голубой» крови.

Идентаристом Гитлер тоже не был. Культурный стандарт в его понимании ничего не значил перед стандартом крови. Фюрер высмеивал тех нацистских теоретиков, что прославляли «германский дух», а Гиммлера откровенно стебал: «Только-только наступило время, отбросившее всякую мистику, и пожалуйста — он начинает все с начала!». Гитлер оставался этническим националистом и шовинистом, который смотрел на свои собственные устремления как на рациональную и логичную систему. Он грезил «народной общностью», прогрессивным модернистским конструктом, предполагающим равный доступ к социальной лестнице для всех лиц немецкого происхождения. Неважно, был этот конструкт мифическим или действительным, главное, что типически он был одновременно национальным и… социалистическим.

Гитлеровская Германия так и не осуществила полную национализацию средств производства, хотя чем ближе она была к своему поражению, тем больше Гитлер склонялся к такому решению. Он полагал, что контроль над капиталом можно осуществить посредством политического принуждения, уже к середине войны переподчинив крупную частную собственность партии-государству. Формально та оставалась, реально «владелец» уже не мог ею распоряжаться. Та же судьба постигла базовые рыночные механизмы: цены в Рейхе устанавливались директивно Рейхскомиссаром по вопросам ценообразования, который мог закрыть любое предприятие. В 1936 цены и вовсе заморозили. Велась борьба и с классовыми противоречиями, которые национал-социалисты хотели изжить не так резко, как коммунисты, а постепенно, с помощью усиления социальной мобильности внутри ариизированного общества.

Проблемы с Гитлером-социалистом проистекают из веры в существование некоего идеального, правильного социализма, которому Гитлер не соответствует. Почти всегда это социализм марксистской ортодоксии, хотя социализмы бывали самые разные. Был даже инопланетный социализм Хуана Посадаса, считавшего, что только социалисты-пришельцы помогут сокрушить капитализм. Судя по всему, посадизм остаётся самой реалистической версией социализма из всех. При этом все социализмы сходятся в главном: средства производства должны контролироваться коллективно (партией, обществом, классом, нацией, государством, пришельцами), а общее благо должно быть превыше личного.

Был ли Гитлер социалистом? Да, на свой лад был.

Весь разговор Маск и Вайдель упивались тем, что теперь-то можно нарушать повестку, но если в мире и есть какое-то противостояние, то оно ведётся не между правыми и левыми, а между историей и шизореальностью, между угнетающими логическими взаимосвязями и медиа-фуком, в котором Гитлер объявляется коммунистом с той же незамутненностью, с которой чуть ранее его объявляли правым консерватором.

Единственное спасение от шизореальности — это то, что изначально было с чудинкой, мир художественной литературы, куда входишь по праву воображения, соглашаясь с самыми смелыми допущениями, где Гитлера и вовсе могут укусить за нос, как в русском финале нерусского романа «Благоволительницы».

Читайтесь кто может!

У критика Валерия Иванченко неожиданно неприязненно обсуждается ветеранский роман Дмитрия Филиппова «Собиратели тишины». Сама книга показалась мне для обсуждения неинтересной — быстрая беллетризованная проза, которую в первой половине утяжелили явно старой заготовкой для совсем другого романа.

Но интересным показалось вот что.

Дмитрий Филиппов (1982) воевал, причём не по-модному, а как положено, сапёром, то есть это русский мужчина за сорок, типаж которого и тащит эту войну. При этом аудитория Иванченко те же самые взрослые патриоты, крепкие бывалые мужики. В массе своей не воевавшие, но послужившие да обтёршиеся в девяностые — люди с тем опытом, о котором любят рассказывать тогда, когда об этом не просят.

И вот они уличают военную прозу Филиппова во всяческих нестыковках. Подозревают даже либеральный навет. Ну в самом деле, не могут же российские солдаты пить спирт?

Нет, никак не могут! Даже представить такое сложно.

И Филиппову начинают объяснять про беспилотники, в которых тот ничегошеньки не смыслит. Откуда ему знать вообще. Сидел бы дома, читал Подоляку — всё бы знал про беспилотники с теплаком!

В чём дело? Это ведь не литературная реакция. Но что тогда?

А это то щиплющее чувство неполноценности, которое часто испытывает невоевавший мужчина рядом с тем, кто вернулся домой со щитом. Особенно явно оно ощущается в тех сообществах, которые в мирное время подражают войне — среди реконструкторов, экстремальных туристов, поисковиков, спортсменов, бандитов, охотников, силовиков… Когда в такую среду возвращается отвоевавший товарищ, то на застолье, после всех радостей и тостов, начинается великая мужская компенсация: «А вот у нас в роте в восемьдесят девятом…», «Тут он на меня буром попёр, ну я ему из плётки ногу и отстегнул», «Осталось нас в тайге трое, жрать — нечего, решили мы…». Быть рядом с чем-то настоящим тяжело, это очень неприятный сквозняк, от которого хочется закрыться тем, что ты тоже мужчина со сбитыми по молодости кулаками.

Но когда в твоём послужном списке только битва на табуретках с офигевшим ефрейтером Толиджоном, а твой одногодка своими руками заломал Леопард — это погружает в то неизгладимое чувство ресентимента, которое заставляет писать хуйню.

Героизм — это ведь очень жесткий социальный конструкт. Что в античности, что в массовом обществе он всегда был поставлен на публику, призванную судить толпу и самого героя. Знаменитый английский плакат 1915 года: «Daddy, What Did You Do in the Great War?» можно переделать так: «Daughter, Where Would You Be if I Were in the Great War?». Героизм по определению создаёт число обычных, серых, ничем не примечательных. Когда ты обыватель — это ничего не меняет, но, если твоя социальная роль была воинственной, большие мышцы имел и стряхивал «жизни не знаете», уже другой себя ощущаешь субстанцией.

Хороший мог бы выйти рассказ — тягота взрослого, под пятьдесят, человека, который всю жизнь проходил нарочито мужскими путями, и вот они больше ничего не значат, не позволяют считать себя сильным, знающим, не таким. А в финале принятие, которое по силе воли равно воле, отправившейся на войну.

Полагаю, самыми непримиримыми критиками такой литературы как у Филиппова будут вовсе не «либералы», а так и не исполнившая своего предназначения мужская патриотическая аудитория сорока-пятидесяти лет. Вот как в комментариях у Иванченко.