Мой лучший текст.

О романе «Покров-17», травме и заговоре, который всё-таки не удался.

Война выглядит безобразно, но есть в ней и та губительная красота, которую перед смертью увидел Аполлинер. В ночь на корпуса Южмаша в облаках плазмы обрушилось нечто неведомое. Это не было похоже на презренный тротил. Что-то библейское, неотразимое. Такое видишь лишь перед самым концом. Президент России объявил, что новая российская ракета носит название «Орешник». Пошлые люди обязательно бы нарекли такое оружие «Мьёльниром» или ещё каким-нибудь молотком, но люди по-настоящему знающие понимают смысл лещины. Орешник… Вклад Советского Союза в русский смысл состоит в том, что самое смертоносное оружие получило самые нежные трепетные названия. Это будто для японской культуры всё, но почему-то укоренилось среди закрытых НИИ и насупленных уральских кузниц. Мы сражаемся затем, чтобы продолжать называть вещи их тайными именами. Никаких «Томагавков» и «Штормовых теней». У нас всё иначе устроено.

Он шел по сельской местности
К ближайшему орешнику
За новою метлой.

Об «Ибупрофене» Булата Ханова. Голова болеть не перестанет.

По мнению «Грамоты.ру» словом года стал «вайб». От эмоциональной обстановки чуть-чуть отстал гениальный русский эпоним «скуф». Печальный «прилёт» на третьем месте. В коротком списке есть и «автофикшен», который сегодня можно обнаружить даже в списке того, что нужно обязательно брать с собою в СИЗО.

Почти все слова-победители являются заимствованиями. Инсайт, сап, глэмпинг… Понятно, что язык — это живое ветвящееся древо, вбирающее недостающее вещество, но язык ведь ещё и любознательность, способность познавать и творить. У языковеда Максима Кронгауза есть на этот счёт чудесный пример:

Сегодня мы бы не стали переводить какой-нибудь корнер как угловой, а прямо заимствовали английское слово. <…> Появись прыжки в высоту сейчас, мы бы называли их хай-джампингом и никак иначе. А прыжки в длину, соответственно, лонг-джампингом. Лень или самоуверенность конкретных людей, в данном случае — журналистов, фактически становятся «ленью языка», который почти утрачивает внутренние механизмы перевода.

Заимствования опасны не тем, что засоряют язык — он слишком широк и подвижен — а тем, что пестуют лень, обнуляют волю к творческому переделу. Речь об окончании именования, той весёлой древней игры, которая всё ещё выявляет мир. Лишь в ней чужак становится своим: Пруфецкий — уже вполне фамилия. Но если сам по себе язык всё ещё отлично коренизирует суффиксами и приставками, ядро пребывает в упадке. Нет того вокруг чего. Нет своей вещи, которую нужно назвать. Слово «спутник» ворвалось в иностранные словари вместе с кораблём «Восток-1». Без Королёва мы бы пользовались сателлитом. Изобретение слова «лётчик» заслуга не столько Грина и Хлебникова, сколько воздухоплавательного ража, охватившего российское общество 1900-1910-х гг. Можешь произвести «Илью Муромца» — можешь его и назвать.

Кстати, слово «самолёт» открыл будетлянин Василий Каменский. Нам оно кажется естественным, но, если вдуматься — смешное же слово, какое-то деревенское, очень простое, неподходящее для столь сложных устройств. Будь самолёты придуманы только сейчас, мы бы называли их аэропланами. Какой ещё самолёт? Иди на самокате катайся.

То есть помимо производства это ещё и вопрос стеснения, даже стыда. Как перед смертью понял Розанов: «Суть Руси, что она не уважает себя». Именно так. Что до, что после — мы не уважаем себя. И особенно это неуважение видно в надсадных попытках что-то всем доказать, придумать любомудрие и ногомяч. Заимствования преодолеваются не указивкой и голой выдумкой, а прикосновением к жизни, когда долго к чему-то притираешься и потому находишь скрытое имя.

Как сегодняшняя война, на которой люди придумали множество новых слов и значений, в том числе этот жуткий «прилёт».

Промышленность, местоимение, градусник, кислород, впечатление, будущность — это нарочные слова, но их оправдала действительность. «Гудьбу» вместо «музыки», очевидно, нет. Слову «бездарь» чуть больше ста лет, но звучит оно так, будто существовало всегда. Придумал его громокипящий Северянин. Способна ли современная литература на подвиг предшественников? Словотворчество давно ушло в сетевое общение, но за литературой осталось право закрепления образцов. Им пользуются молодые. У Анны Лужбиной в рассказе «Зимовка» чудовищный бёрдвотчинг заменён на долгожданное птичничество. Это очень важно! Люди, поглощённые бёрдвотчингом, видят в бинокли назгулов, занятые птичничеством наблюдают благостных голубей.

Мы потихоньку перестаём стыдиться себя. И начинаем творить.

В XXI веке русскую литературу ждёт новая романтизация, прерванный миф получит иной облик и содержание. Неоправдавшиеся ожидания отчасти вернут русский язык к состоянию славянских собратьев, которые, ничуть того не стесняясь, продолжают играть в свою «пилку ножну». При этом стоит помнить, что язык развивает не глухой уход в архаику, а устремление вперёд, к тем вещам, которые ещё не придумали и не назвали.

О свежем фантастическом романе Яны Москаленко.

Большое видится на расстоянии. Великое — через его повтор. Один из лучших современных русских писателей — это журналист Андрей Колесников.

В 2000 году в газете «КоммерсантЪ» был напечатан путевой очерк «Восстание грибов в Воронежской области». Текст, с которого нужно начинать знакомство с новой российской литературой. В нём молоденький Колесников понял вообще всё.

Рассказчик прибывает в Воронежскую область, охваченную грибным безумием: помешавшиеся воронежцы массово гибнут от лесных даров. Причём не по ошибке, а с желанием испробовать ядовитое лакомство. В самом начале очерка спасённый мужчина изо всех сил рвётся из больницы домой:

Зачем же он просился, спросите вы? А просто он хотел доесть эти грибы, потому что не пропадать же им, в конце концов. А доев, он через несколько дней и умер в больнице.

В 2000 году экономика дала рекордные 10%, на место распавшегося Ельцина пришёл Путин, сепаратизм решили давить, и при всех неурядицах казалось, что страна понемногу входит в норму, что впереди понятные рыночные отношения с их неизбежным благополучием. Это и по литературе было видно, где гремела фандориана, ведь сыщик — образцовый герой среднего класса, потребность в наёмном защитнике. Вторым обывательским героем — психотерапевтом — готовился стать Пелевин. Но уже в самом начале, уже в этом двухтысячном, реальность разодрало что-то древнее, чёрное, совершенно непредставимое. В Воронежской области восстали грибы: люди потянулись в леса умирать.

Ещё не писали про русскую хтонь, ещё не разрослась русская же психоделия, а Дмитрий Горчев не вёл ЖЖ. Очерк Колесникова стал первым столкновением с вздрогнувшим великаном, сюрреалистической попыткой выяснить предназначение русского человека. Причём выяснить не на постмодернистской (Пепперштейн) или маргинальной (Мамлеев) основе, а на понятном всем материале, в быту. В общем виде Колесников написал вот о чём: у русского человека есть непреодолимая тяга к погибели, которую он не может себе объяснить и не может ей противиться. Даже врачи-токсикологи, даже микологи и силовики идут в лес, чтобы убить себя. Естественно, это литературный приём, гипербола, но из него понятно и русское равнодушие к последующему ковиду, и спокойное восприятие войны, и почему Ницше уловил тот безропотный фатализм:

…с каким русский солдат, когда ему слишком в тягость военный поход, ложится наконец в снег. Ничего больше не принимать, не допускать к себе, не воспринимать в себя — вообще не реагировать больше… Глубокий смысл этого фатализма, который не всегда есть только мужество к смерти, но и сохранение жизни при самых опасных для жизни обстоятельствах…

Написанный в первый путинский год, очерк до сих пор работает как политическая метафора: вновь «кинутая и обманутая», Россия опять пытается о чём-то договориться с заранее известным пробросом. Что, этого кто-то не понимает? Все прекрасно понимают. Но «не есть» нельзя. Невозможно.

Под видом репортажа Андрей Колесников уже четверть века занимается художественной литературой. Его очерки и путевые заметки сложились в большую книгу о бытовом закулисье, которая объясняет Россию куда точнее, нежели монографии или романы о русской судьбе. Всё у Колесникова о неглавном, с придурью, притом, что он как никто приближён. Но вместо того, чтобы спросить важное, Колесников дурашливо размышляет о грибах и посевах. Казалось бы, ну что за глупости, но ведь работает! Только оно и работает… Андрей Колесников — это такой Веркин от мира журналистики, а Эдуард Веркин — это такой Колесников от мира литературы.

Воронежский анабасис кончается печальным разговором с микологом:

— Поймите, — холодно сказала она на прощанье, — ведь грибы — только наполовину растения.
— Как вы сказали?
— А наполовину... — продолжила было она и только тут замолчала.

Ответа очерк не даёт.

Но очевидно, что наполовину — мы.

Кажется, что литература и литературный процесс — это во многом прикол. Лучшая литература получается тогда, когда к ней не относятся со всей серьёзностью, что можно понять на одном постороннем примере.

В 2017 году юный Бенджамин Пачев финишировал шестнадцатым на полумарафоне в Индианаполисе. Казалось бы, ну и что? Да только бежал Пачев в кроксах, то есть в дырчатых резиновых тапках за двадцать долларов. И показал в них отличные 1:11:53, обогнав кучу профиков с дорогой снарягой. Он ещё и в очках бежал. Ну, то есть не в фотохромных приблудах для бега, а в обычных стёклышках. Которые нос натирают.

И можно было бы сочинить ещё один панегирик простоте, кои обожают те, кто не любит прикладывать усилий. Но кроксы — это удобная обувь для бега, а марафонные дистанции порой одолевают босиком или в носках. И даже побеждают. Это как с тем турецким стрелком в Париже, который вышел на соревнование, словно батя в трениках. Непосредственность впечатляла, хотя стрелки из пистолета часто засовывают свободную руку в карман или цепляют её за пояс. Наглазника да, не было, но беруши присутствовали.

То есть дело не в простоте, а в соблюдении необходимого. Ни Бенджамин Пачев, ни Юсуф Дикеч не хотели изгаляться, чтобы выиграть секунды и миллиметры. Для них важнее всего был агон: дух соревнования, не его исход. Турок, например, взял только серебро. Но явно победил в чём-то более важном.

И если в спорте решают самые малые промежутки, литература не может быть так измерена. В её оценке всегда есть что-то внетекстовое — смелость автора, его жизнь, привычки, слюнявая у него губа или, наоборот, красавчик. Но спортсмены от мира литературы всё равно существуют — заканчивают курсы, набирают регалии, качают навык, и пишут лекальные деланные романы, профессиональные до скрежета, до полной безжизненности и… ненужности. Один из таких романов — это «Полунощница» Нади Алексеевой (1988), который, как и было предсказано, прокатился по премиям.

Хорошая литература получается попутно, не столько с жизнью, сколько с желанием что-нибудь рассказать. Много ли великих романов родилось из жажды написать что-то великое? Единицы, если не ноль. У Андерсена вообще сказки вышли. Важен агон, независимость. И вот этого в я/мы литературе нет — она строится вокруг мастерских, она школьная, институтская, она выслушала преподавателей и пишет для них диплом. Откроешь такой текст — ага, что тут у нас… композиционно запутанная история с множеством рассказчиков. На курсах письма это ещё гордо называют полифонией. Вспоминается как в нулевые на кнопочные звонилки закачивали рингтоны. На нескольких нотах звучали «Бумер», «Бригада». Вот такая у вас, ребята, полифония.

Где же, где те свободные люди, которые натянут кроксы или белую майку, ибо, в сущности, им всё равно, они пишут по приколу, потому что нравится, штырит, ведь их свобода тоже вышла из навыка. Просто это навык другой. Так где та писательская братия, которая вместо накопления слов разговаривала с чижами и накатывала портвишка? Где необычные, стрёмные?

Появятся. Причём неожиданно, на рядовом лит-марафоне.

Кстати, Бенджамин Пачев сын русского эмигранта. Некоторые утверждают, что после забега Пачева в английском сленге даже появилось выражение «russian crocs», но словарь «Urban Dictionary» это опровергает.

Хотя что-то новое в язык приносится именно тогда, когда тебе просто удобно бегать в галошах с дырками.

А за сколько дней вы можете написать роман?

Итак, Дик принимал таблетки. Горсть амфетаминов превращала его на время вечеринки в блистательного гостеприимного хозяина, а имея целую коробку медикаментов, подобную той, что он однажды стянул в ванной епископа, Дик мог, не тратя времени на отдых и сон, написать роман за две недели. Он знал, что за эту повышенную работоспособность ему придется впоследствии заплатить долгими периодами депрессии и даже более серьезными симптомами: проблемами с восприятием, потерей памяти, попытками суицида — но благодаря различным седативным и транквилизирующим средствам ему всякий раз удавалось выкарабкаться. Дик знал, что Палмер Элдрич ждет его, притаившись в глубине подобных психопатических состояний, но это было одним из правил игры, контрактом, который не обсуждался.

Из книги Эмманюэля Каррера «Филип Дик. Я жив, это вы умерли».

В сентябре 1974 году фантаст Филип Дик написал на фантаста Станислава Лема донос в ФБР. Польский футуролог был объявлен ширмой, за которой коммунисты обольщали западное общество. История известная, но в деталях ещё более странная: среди агентов мирового леманизма Дик «выдал» ФБР… Фредрика Джеймисона, философа и главного марксистского литературного критика, умершего ровно через пятьдесят лет после доноса — в сентябре 2024.

Навет Дика связан не только с тем, что Лем имел неосторожность похвалить, а затем издать «Убик»: в феврале-марте 1974 Дик пережил прямое столкновение с трансцендентной разумной сущностью. Дик долго пытался разгадать теофанию 2-3-1974 и к божественному вторжению 11-17-80 убедился: на самом деле мы до сих пор пребываем в I-м веке нашей эры и, как ранние христиане, подвергаемся гонению демиургической Империи, она же Чёрная Железная Тюрьма. Вместе с нами в заточении пребывает намеренно забывший себя Бог, ради самопознания попавший в плен к неподозревающему о его существовании демиургу. Напрямую бороться с Империей невозможно — любой посягнувший на неё становится её частью: «она пролиферирует, подобно вирусу, навязывая собственную форму своим врагам» («Валис», 1978). Поэтому Империя не может умереть. Поэтому она никогда не исчезала.

Дик получал откровения то по розовому лучу во сне, то на коробке овсяных хлопьев, то вовсе с попутными мелочами. Он изложил всё в катастрофических дневниках под названием «Экзегеза», ставших основой для предсмертной трилогии. Чтобы был понятен её уровень: в романе «Всевышнее вторжение» (1980) Бог в I веке нашей эры был изгнан с Земли в звёздную систему CY30-CY30B. Дабы вновь воплотиться в мире, Бог дождался колонизации этой системы людьми, чтобы, как и тысячи лет назад, в утробе обычной женщины тайно вернуться на Землю. Там по-прежнему правит Империя, поэтому Бог запечатывает себе память, оставляя только наводящие подсказки. На Земле божественную контрабанду готовится изъять кардинал Христианско-Мусульманской церкви Хармс. Без шуток, вот прямо Cardinal Harms. Хармс, блядь!

Одним из заключительных актов теофании стало получение Диком 18 марта 1974 года письма из Эстонии. Встревоженный фантаст принял письмо прибалтийского читателя за провокацию КГБ, о чём тут же сообщил в ФБР. Невозможно представить реакцию федералов, когда Дик на голубом глазу рассказывал, что издали чует обман коммунистов, так как издавался… в журнале «Огонёк». Он так в доносе и пишет: «Ogonek». Причём не единожды. А самое удивительное — ведь действительно издавался! Гностик Филип Дик издавался в журнале «Огонёк»! Всё, приехали. Конечная.

Антивоенный рассказ Дика «Фостер, ты мёртв!» вышел в «Огоньке» в 1958 году. Первая публикация Дика на русском уместилась между Демьяном Бедным и заметками о советской Армении. Где же ещё быть Дику, как не с такими соседями? Молодой прогрессивный фантаст ещё не знал, что после 2-3-1974 будет строчить письмо в некую ленинградскую лабораторию, считая, что оттуда его облучают коммунисты. А пока ещё молоденькие коммунисты не знали, что напечатали человека, который под конец жизни повезёт контрабандой на Землю Христа.

Гордец Лем, параноидальный Дик, космический Христос, журнал «Огонёк», ФБР, Демьян Бедный, Фредрик Джеймисон, Хармс, письмо из Эстонии — очевидно, это всё не может существовать рядом, это какой-то бред, но всё это есть, следовательно, означает одно: подобно Филипу Дику, в феврале-марте 1974 вглядывающемуся в коробку с детским завтраком, мы видим обрывки неясного послания, которые кто-то бросает нам сквозь решётку Чёрной Железной Тюрьмы. Кто-то хочет, чтобы мы проснулись, хотя бы на миг всмотрелись в реальность, которая вовсе не то, чем кажется.

Ведь Империя никогда не исчезала.

Дал первое в своей жизни интервью. Взяли ребята из проекта «Кулуары». Поговорили о конях, зимородках и, конечно, литературе. Большое получилось интервью. И оформлено с выдумкой: там рекомендуемые книжки выплывают как ансамбль «Берёзка». По-моему, хорошо!

https://claus.tilda.ws/osanovview

Поза таких вот литературных товарищей напоминает хвастовство людей, урвавших последний билет на «Титаник» или вступивших в КПСС в 1991 году. Мир стремительно распадается на автономные экономические зоны со своими культурными стандартами, где реальной ценностью обладает порт национальной приписки, а некоторые всё ещё исполняют перед правящим классом рептилий саморазоблачающий квирный гопак.

Ау, идеи американского кампуса 1980-х устарели! Смысл отказа от чётких идентичностей был продиктован глобализмом, в котором цифровой кочевник имел больше прав и бабла, чем оседлый работник. Номад передвигался по технологической инфраструктуре, его вообще не волновали линии крови и почвы, и лишь немного — язык. Сегодня это линии силы, по которым происходит становление новых писателей. Сохранившим свою идентичность открыто громадное языковое пространство, от которого отсечён Бабушкин, вынужденный бухтеть под каким-то там пейволом для людей с ближневосточным габитусом.

Русскую литературу в XXI веке ждёт новая романтизация, которая истребует для правки национального канона непростой опыт молодого поколения. Самое глупое, что можно сделать перед таким испытанием — это уехать, отдалив себя от той сладкой страны, в которой слово снова обретёт вес. Причём романтизация будет выглядеть радикальнее и неожиданнее, чем лукавые сказки про прелесть пограничного состояния. Впереди жгучий авангард от романов до игростроя, ибо в культуре нужно успеть сделать всё то, чего не сделали в ХХ веке с его альтернативным советским модерном.

А в это время в каком-нибудь европейском протекторате исчесавшиеся товарищи будут пересобирать свою идентичность, раздумывая, ингерманландцы они или всё-таки амореи.

Друзья, чему могут научить вас их литературные школы? Вы хотите платить людям с интуицией гусенички? Или что?

Помните, что хотя всех нас ждёт общее дело, писатель — это путь одиночки.

​​В издательстве «Водолей» вышел роман Георгия Паксютова (1996) «Гедель в России». Это неспешный текст о том, как великий логик переезжает в СССР и как складывается их общая судьба в альтернативной исторической ветке. Хороший текст. Давал ему оценку ещё в качестве рукописи.

Востоковед Паксютов пример молодого интеллектуала, у которого получилось войти в литературу без брызг. Нагруженный ум в малых летах чаще всего мешает, превращает художественный текст в сложный список того, что автор успел прочитать и обдумать. С Паксютовым не так. Он осторожен, знает меру. Причём в рукописи он даже не додавал: онтологическое доказательство бытия Бога от Геделя, знаменитые теоремы о неполноте, теологические размышления — этого могло быть больше. Космология Геделя в романе хоть и рассматривалась, но путешествие во времени (реальный Гедель допускал его возможность) на деле оказалось платонизмом с приделанной к нему машинкой. Перед бумагой советовал подумать об этом.

Жанрово это смесь повседневного, эпистолярного и университетского романов с романом фантастическим. Но пропорции соблюдены, быт даже сильнее любых фантастических допущений. Это правильно, так как помимо больших задач в тексте решается то, как Гедель сживается с советской действительностью. Тоже советовал усилить этот момент. Однажды, на отдыхе в Пятигорске, математик замечает, что по кранам для минеральной воды хорошо бы пустить «пиво или лимонад». Чисто русская идея, чтобы из крана текло пиво! Утопия, Гедель, Китеж-град.

Роман Паксютова ещё раз доказывает: «странная» литература — это не когда герой с расколотой кукухой перечисляет своих насильников, а когда тощий логик в СССР смотрит на стул и через его стульность совершает прыжок во времени.

Не грустите, писатели! Издаются самые разные тексты.

В 1830 г. критик Фаддей Булгарин прошёлся по негритянскому происхождению Пушкина:

Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата, или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил негра за бутылку рому! Думали ли тогда, что к этому негру признается стихотворец! — Vanitas vanitatum!

Пушкина это задело, и он дописал знаменитый Post scriptum к «Моей родословной». В черновиках сохранился иной вариант ответа:

Говоришь: за бочку рома;
Не завидное добро.
Ты дороже, сидя дома,
Продаешь свое перо.

В обоих вариантах Пушкин не стал доказывать высокое положение своей чёрной ветви и даже опровергать уплаченную за предка цену. Что не случайно. Лицеист Сергей Комовский припоминал, что Пушкина называли «по физиономии и некоторым привычкам обезьяною и даже смесью обезьяны с тигром». В лицейском стихотворении «Мой портрет» Пушкин писал об этом так:

Сущий бес в проказах,
сущая обезьяна лицом,

Племянник Пушкина, Лев Павлищев, приводил историю, как уже взрослый Александр Сергеевич пояснил болтливой француженке за своё происхождение:

— A propos, monsieur Pouchkine, vous et votre soeur vous avez done du sang negre dans vos veines? (Кстати, г. Пушкин, у вас и у вашей сестры течет в жилах негритянская кровь?)
— Certainement (разумеется), — отвечает дядя.
— Est-ce votre ai’eul qui etait negre? (Ваш дед был негром?)
— Non, il ne 1’etait plus. (Нет, он им уже не был.)
— Alors, e’etait votre bisai’eul? (Значит негром был ваш прадед?) — не унимается допросчица.
— Oui, e’etait mon bisai’eul. (Да, мой прадед.)
— Ainsi il etait negre?! Oui, e’est cela… — соображает гостья, — mais, alors, qui etait done son pere a lui? (Ax, так это он был негром… точно так… но в таком случае кто же был его отец?)
— Un singe, madame (обезьяна, сударыня), — отрезывает ей Александр Сергеевич.

Для современного писателя такая стигма неминуемо бы превратилась в автофикциональный роман «Тень обезьяны», но Пушкин вынес всё с достоинством. Под конец жизни он стал кем-то вроде поэта-историка, редактора старины глубокой, не успевшего кончить исследование про Петра I.

А в год своего столетия Пушкин сам подвергся антропологическому рассмотрению. В «Русских ведомостях» вышел «антропологический эскиз» за авторством этнографа Дмитрия Анучина. Вывод его был таков: арап Абрам Петрович Ганнибал принадлежал не к негроидной, а к абиссинской ветви хамитской расы. Антрополог предпринял даже слепое исследование: он предложил специалисту по изучению волос П.А. Минакову волосы Пушкина вместе с другими африканскими образцами:

Это, несомненно, — вполне европейский тип волоса, удержавший от африканской крови только курчавость, но утративший уже характерные африканские черты как в богатстве пигментом, так и в форме поперечного разреза.

Под конец Анучин приходит к неожиданному выводу, что Пушкин больше семит, чем негр:

Что некоторый семитический оттенок был присущ физическому типу Пушкина, представляется вероятным из рассмотрения его маски и многих портретов: он вероятен уже потому, что африканская кровь, текшая в жилах поэта, была абиссинскою, а в абиссинцах есть несомненная примесь семитической крови. Нельзя игнорировать также тот факт, что как при жизни Пушкина, так и в новейшее время, личности, считавшиеся наиболее походившими на Пушкина по типу своих волос и лица, оказывались обыкновенно евреями.

Какой эпиграммой ответил бы на это Александр Сергеевич мы уже никогда не узнаем.

О «Табии тридцать два» Алексея Конакова. Один из лучших романов года.

Вычитал, что в 1879 году вся русская критика отрецензировала лишь тринадцать (!) писателей. В год, когда началась публикация «Братьев Карамазовых», помимо Достоевского печатались Салтыков-Щедрин, Гаршин, Лесков — столь великие имена, что эпоха кажется сверхплотной, очень насыщенной. А на деле всего тринадцать отрецензированных душ. Из них литературе запомнились Яков Полонский и Надежда Хвощинская, но, как мы понимаем, далеко не на первых ролях. Золотой век русской литературы состоялся в условиях малочисленной и редкой критики, крохотной читательской аудитории (Достоевский оценивал, что журналы читает лишь 1 из 500 россиян), слабого книгоиздания, засилья периодики. Вся объективная реальность уверяла, что ничегошеньки у вас не выйдет, что так и будете квакать в провинциальной луже близ европейских морей, а получился вон какой океан. Русская литература взяла своё настроем, уверенностью в том, что нащупала основание, на котором может стоять сама и на котором вместе с ней может стоять всё человечество.

Желаю каждому современному писателю найти такую же точку опоры.

За 2024 год написал пятьдесят пять статей, рецензий и прогонов о русской литературе. Среди них пока что мой самый важный и большой текст о прозе тридцатилетних. В сумме свыше полумиллиона знаков. Получается, злописуч. Надеюсь, в этом был толк.

А пока всё, баста. В начале января выложу пространное политическое эссе о ближайшем будущем русской литературы. Тоже программный текст. Так и буду существовать: две-три важные работы в год промеж комментариев к современной литературе. Хотя есть и другие, более интересные планы.

Если вы ищете что почитать на новогодние праздники — возьмите любую взрослую вещь Эдуарда Веркина. На мой взгляд, это лучший современный русский писатель.

Спасибо!

Важные тексты:

«Поколение я/мы: можно ли говорить о литературе тридцатилетних?»
«В поисках утраченного критерия»
«Метамодерн — родина слонов»

Рецензии:

«Дар Речи», Юрий Буйда.
«Руководитель войны», Ринат Газизов.
«Старухи-шахидки», Александр Рыбин.
«Залив терпения», Мария Ныркова.
«Остров Сахалин», Эдуард Веркин.
«Мир без Стругацких», сборник.
«Доказательство человека», Арсений Гончуков.
«Ветер уносит мёртвые листья», Екатерина Манойло.
«Руки женщин моей семьи были не для письма», Егана Джаббарова.
«Там темно», Мария Лебедева.
«ДА», Антон Серенков.
«Ропот», Денис Дымченко.
«Системные требования», Катерина Гашева.
«Заводские настройки», Александра Ручьёва.
«Люди, которых нет на карте», Ефросиния Капустина.
«Хромая лошадь», Кира Лобо.
«Чужая сторона», Ольга Харитонова.
«Рыба моя рыба», Анна Маркина.
«Обыкновенные люди», Дмитрий Серков.
«Кто-то плачет всю ночь за стеною», Александр Ермолаев.
«Мышь», Иван Филиппов.
«Гангсталкер», Роман Богословский.
«Метода», Оля Маркович.
«Гори огнём», Александр Пелевин.
«Благодетель», Ирина Маркина.
«Краснодарская прописка», Анна Иванова.
«Станция», Александр Шантаев.
«Председатель совета отряда», Дмитрий Быков.
«Пути сообщения», Ксения Буржская.
«Антонов коллайдер», Илья Техликиди.
«Круть», Виктор Пелевин.
«Игры в сумерках», Юрий Трифонов.
«Говори», Татьяна Богатырёва.
«Тело: у каждого своё», сборник.
«Книга Z», сборник.
«Покров-17», Александр Пелевин.
«Ибупрофен», Булат Ханов.
«Аукцион», Яна Москаленко.
«Табия тридцать два», Алексей Конаков.

Нехудожественные произведения:

«Коллапс: гибель Советского Союза», Владислав Зубок.
«Поражение Запада», Эмманюэль Тодд.

Общие рассуждения:

«Мечтают ли писатели о Главлите?»
«Корову и бабу, пихту и пчелу»
«Эмпирика поцелуя и сапога»
«Жрец розовой звезды»
«Никакого секрета здесь нет»
«Зерно должно умирать»

Прогоны:

«Кто рассыплет горох?»
«Скоро на бал»
«Как вернуть истории?»
«По обложке судят»

Скетч:

«Путь ковра»

Стальной Эрнст Юнгер ещё в 1960-х назвал всё своими именами:

Я полистал роман одной американки по имени Мэри Маккарти, «Клика», книгу, имевшую огромный успех. В ней описывается судьба группы молодых девушек одного из привилегированных колледжей. Как свидетельствует текст на суперобложке, «автор реконструирует самые интимные детали эротического опыта». Но поскольку на этом нынче основывается успех почти каждого романа, то тираж в десять миллионов по всему миру не может быть объяснен только этим.

Хозяин дома высказал мнение, что привлекательность этой заурядной и скучной книги основывается на второй главе, которую я как раз просматривал. Там во всех технических подробностях изображается процесс лишения девственности. Это напоминает работу дантиста, пломбирующего зуб.

Дело демифологизации, которым сегодня занимаются бесчисленные умы, напоминает деятельность муравьиного роя, проникшего в кухню и с фантастическим усердием двигающего там челюстями. Муравьи изгрызают деликатные вещи, не уставая сообщать друг другу, как это вкусно.

Эрнст Юнгер, «Семьдесят минуло. 1965-1970»

Неприятный вопрос на очень тяжёлом материале.

И всё-таки.

Какой должна быть современная военная проза, если есть подобные видео?

На нём бой осени 2024 за село Трудовое, что северо-западнее многострадального Угледара: украинский штурмовик с нашлемной камерой готовится зачищать дом, но получает пулю и сходится в рукопашной с якутским бойцом. Мелькает нож-быhычча. Кровь, мат: в борьбе якут закусывает палец противника. Так продолжается пару минут. Уставшие от поединка люди завязывают разговор. Он полон… уважения друг к другу. Украинец просит оставить его умирать: «Не трожь меня, всё. Дай я умру». Российский солдат, который сам был на волосок от гибели… соглашается и отходит. «Ты был лучше», — напоследок признаётся побеждённый и, вероятно, добивает себя гранатой.

В этом видео всё: ярость, благородство, драматургия, сюжет, диалог, предательство, архетипы, русское, животное, человеческое… Украинец начинает бой с проклятиями: «Ты на мою Родину пришёл!», а заканчивает проклятиями своему побратиму Хазе, который не пришёл на выручку. В конце боя проигравший становится ближе своему врагу, чем товарищу. Он меняется, в чём можно усмотреть самые разные, в том числе политические аллюзии и даже хрипящие, пророческие строчки Бродского, но важным кажется вот что.

Погибший был явно непрост: М4 в полном обвесе; камера, чтобы смаковать и разбирать смерть; идейное языческое послание в финале. Это не бусифицированный невольник, а пёс войны очевидных правых взглядов. Но он столкнулся с охотником, который оказался сильнее. И это столкновение не привнесло смысла: сила против силы всегда замыкает круг. Это ведь и был древний архаический поединок как из какой-нибудь Илиады: лицом к лицу, на везении и отваге. Тот вид схватки, под который род людской тысячелетиями затачивала эволюция. Столкнулись двое. Ушёл один. Иного не дано.

Но опиши такой бой на бумаге, причём опиши даже от своего опыта, получится пафосно, на грубых противопоставлениях, не по-настоящему.

У Ремарка в «На Западном фронте без перемен» была рукопашная с французским солдатом:

Я ни о чем не думаю, не принимаю никакого решения, молниеносно вонзаю в него кинжал и только чувствую, как это тело вздрагивает, а затем мягко и бессильно оседает. Когда я прихожу в себя, я ощущаю на руке что-то мокрое и липкое.

Может ли это по динамизму сравниться с видео? Нет. Должна ли современная военная проза заниматься передачей экстремального опыта? Маловероятно. Когда с 1980-х пошёл поток неподцензурной военной прозы (апофеозом стала выложенная в 2004 рукопись Шумилина «Ванька-ротный»), её не в последнюю очередь читали, чтобы узнать, как оно было «на самом деле». Сегодня весь Телеграм завален этим «на-самом-деле», из-за чего прочитать хочется бравурный официозный роман.

Что в таком случае выходит на первый план?

На первый план выходит концептуализация.

Пауль после убийства француза зачитывает сострадательный гуманистический монолог. Это ставит простенькую контрастную сцену выше абсолютной драматургии данного ролика. Литература способна превзойти самый экстремальный опыт благодаря позиции, с которой объясняет произошедшее. Она определяет вопрос, задаёт этику, спрашивает мораль. Причём на длинной дистанции. Как бы впечатляющи ни были видео, по ним не составить связного повествования. Это песок в потоке. Нужен тот, кто промоет его. И не через прохудившееся сито военных зарисовок, а через большой надёжный роман, то есть по серьёзу размеченный смысл.

Как никто другой, современный автор военной прозы должен быть интеллектуалом, даже сверх-интеллектуалом, создателем новых объясняющих рамок, смелых философских интерпретаций, радикальных или общечеловеческих прочтений. Задача передать ужас войны устарела. Портреты и психологические ситуации тоже подвластны видео. В военной прозе должно отпечататься что-то совсем иное, ускользнувшее от всех средств объективного контроля, понятное лишь фронтовику…

Прочитаем ли мы когда-нибудь об этом? Нужно ли об этом читать?

Смотреть — точно нет.