Ещё одна антиутопия от молодой писательницы. На сей раз крохотная и поэтичная.

Премия им. Катаева объявила победителя. Им стал рассказ «Экзема» Анны Маркиной. Рассказ средний, запомнился помидором. Поздравляю победительницу! При разборе финалистов мною был задан вопрос о нарушении премией собственного положения. Месяц назад даже написал по этому поводу письмо в редакцию «Юности». Ответом никто не удостоил. Посему мем.

На ещё одной литературной премии победил ещё один средний рассказ. О «Секретике» Марго Гритт.

Мем для тех, кто никак не может издаться. Не переживайте, друзья!

Прочитал, что Владимир Даль дал жопе такое определение: «задница: та часть тела, которая во Франции свободна от телесного наказания». Решил проверить. В словаре Даля «жопы» нет, а «зад» вполне миролюбив: «что назади или сзади, задняя часть, сторона; тыл». Начал искать и нашёл возмущения молодого Корнея Чуковского по поводу языковеда Бодуэна де Куртенэ, который вписывает в третье издание словаря Даля (1903-1909) как бы мы сказали «повестку».

На слово пожарник:

Пожарник м., устраивающий пожарные команды и заправляющий ими. Вольные пожарные команды и подавно находятся под полным влиянием «пожарников», людей, если не участвующих в каком-нибудь «Белом переделе», то сочувствующих наступательному патриотизму, в духе невежества и бесправия, оправдываемых историческими устоями.

«Белый передел» — это мнимая организация «террористов-консерваторов», отметившихся в годы Первой революции написанием грозных листовок, но так и не совершившая ни одного теракта во дни, когда левыми и безмотивниками было убито порядка четырёх тысяч чиновников и гражданских. Но кадета Бодуэна де Куртенэ куда больше занимают пожарные команды.

На слово патриот:

«Потреотизм» связан непременно с невежеством и запросами зверских инстинктов: «раззудись плечо — разойдись рука». На знамени чёрной сотни пишется символ веры «ррруского потреотизма». По сведениям, достаточно достоверным, вольные пожарные команды имеют оружие и натасканы в значительной степени на «потреотизм».

Степень наглости подобных вставок трудно себе представить. Составление национального словаря в XIX-XX вв. — это главный шаг для европейского нациостроительства, буквально Библия политизирующегося народа. Всё равно что в Оксфордском словаре было бы написано: «Shepherd's pie is a traditional British dish made from stolen from the Irish people potatoes and meat chopped up by the bloody Windsor monarchy». Но языковед Бодуэн де Куртенэ был польским патриотом и делал то, что делал бы любой другой польский патриот: убеждал русских, что быть патриотом плохо. К слову, перед смертью Бодуэн даже в выборах президента Польши поучаствовал.

В связи с чем можно дать новое определение слову жопа:

Жóпа ж. такая историческая ситуация, когда твой национальный словарь составляет твой национальный противник.

В день памяти жертв политических репрессий стоит напомнить, кто именно в 1930-х определял на лагерь и смерть отечественных писателей. Это был болгарский эмигрант Николай Христофорович Шиваров, сначала оперуполномоченный 5-го отделения ОГПУ, а потом 2-го отдела ГУГБ НКВД СССР. Через Христофорыча прошли малые и великие: Мандельштам (погиб в лагере), Клюев (убит), Домбровский (отсидел больше 10 лет), Васильев (убит), Пильняк (убит), Приблудный (убит), Нарбут (убит)... Отличаясь великанским телосложением (щёлкал пальцами грецкие орехи), лично пытал подследственных. Вероятно, замешан в дележе оставшихся от осуждённых квартир (в переписке у Христофорыча спрашивают насчёт жилплощади). Жил Шиваров на Арбате 49 (посмотрите, хороший дом), любил дарить друзьям редкие книги. Катался в Париж. «Держался он, как человек высшей расы», — вспоминала о Шиварове Мандельштам. В 1937 был арестован как шпион, но почему-то получил всего пять лет. В 1940 покончил с собой. Мораль? Нет никакой морали, когда на свете есть Христофорычи.

В книге «Твин Пикс. Беседы журналиста Брэда Дьюкса с создателями сериала» (2014) причастное лицо утверждало, что Михаил Горбачёв был большим поклонником сериала и через Джорджа Буша-старшего пытался выяснить у Линча кто убил Лору Палмер. Новость в своё время разошлась, но мало кого смутило, что «Твин Пикс» впервые показали в России только в 1993 году.

Удивительное враньё сопровождается какими-то смешками, кучей имён, итоговым патетическим восклицанием: «Вот тогда я и понял, что Дэвид сам не знает, кто убил Лору Палмер». Американцы поразительно нелюбопытны по отношению к окружающему миру. Это ещё Кнут Гамсун в «О духовной жизни современной Америки» (1889) отмечал. У нас показывали, значит, у всех показывали. Что, как, в каком году — вообще не волнует.

Новость появилась в отечественном пространстве в ноябре 2014 и произвела странное впечатление. На Донбассе и Украине прошли выборы. За ними опять последовали обстрелы, переговоры, непонятная мир-война, попытка сохранить то, что и так уже было разбито. Время смешения Белого и Чёрного вигвамов. Не то чтобы новость стала символом того ноября, нет, просто оказалась ещё одним примером шизофренизации реальности, которая продолжала раскалываться при попытках жить по-старому в новом мире.

Изданию «Moscow Times» даже пришлось спрашивать у Горбачёва про «Твин Пикс». Бывший генсек ответил, что не понимает о чём речь. Хотя именно в этот момент Михаил Горбачёв мог в ужасе очнуться в апреле 1985 года, на пленуме ЦК КПСС, понимая, что с помощью пробуждающего вопроса чудом выскользнул из лже-реальности Джуди.

Тайный финал «Твин Пикса».

Пространный комментарий к мыслям Антона Серенкова о литкритике. Много ссылок, обобщений и частностей.

О свежем сборнике «Тело» от «РЕШ». Редкий пример, когда книгу сложно дочитать до конца.

Об alt-z сборнике военных и мирных свидетельств от «Чёрной сотни»

Мой лучший текст.

О романе «Покров-17», травме и заговоре, который всё-таки не удался.

Война выглядит безобразно, но есть в ней и та губительная красота, которую перед смертью увидел Аполлинер. В ночь на корпуса Южмаша в облаках плазмы обрушилось нечто неведомое. Это не было похоже на презренный тротил. Что-то библейское, неотразимое. Такое видишь лишь перед самым концом. Президент России объявил, что новая российская ракета носит название «Орешник». Пошлые люди обязательно бы нарекли такое оружие «Мьёльниром» или ещё каким-нибудь молотком, но люди по-настоящему знающие понимают смысл лещины. Орешник… Вклад Советского Союза в русский смысл состоит в том, что самое смертоносное оружие получило самые нежные трепетные названия. Это будто для японской культуры всё, но почему-то укоренилось среди закрытых НИИ и насупленных уральских кузниц. Мы сражаемся затем, чтобы продолжать называть вещи их тайными именами. Никаких «Томагавков» и «Штормовых теней». У нас всё иначе устроено.

Он шел по сельской местности
К ближайшему орешнику
За новою метлой.

Об «Ибупрофене» Булата Ханова. Голова болеть не перестанет.

По мнению «Грамоты.ру» словом года стал «вайб». От эмоциональной обстановки чуть-чуть отстал гениальный русский эпоним «скуф». Печальный «прилёт» на третьем месте. В коротком списке есть и «автофикшен», который сегодня можно обнаружить даже в списке того, что нужно обязательно брать с собою в СИЗО.

Почти все слова-победители являются заимствованиями. Инсайт, сап, глэмпинг… Понятно, что язык — это живое ветвящееся древо, вбирающее недостающее вещество, но язык ведь ещё и любознательность, способность познавать и творить. У языковеда Максима Кронгауза есть на этот счёт чудесный пример:

Сегодня мы бы не стали переводить какой-нибудь корнер как угловой, а прямо заимствовали английское слово. <…> Появись прыжки в высоту сейчас, мы бы называли их хай-джампингом и никак иначе. А прыжки в длину, соответственно, лонг-джампингом. Лень или самоуверенность конкретных людей, в данном случае — журналистов, фактически становятся «ленью языка», который почти утрачивает внутренние механизмы перевода.

Заимствования опасны не тем, что засоряют язык — он слишком широк и подвижен — а тем, что пестуют лень, обнуляют волю к творческому переделу. Речь об окончании именования, той весёлой древней игры, которая всё ещё выявляет мир. Лишь в ней чужак становится своим: Пруфецкий — уже вполне фамилия. Но если сам по себе язык всё ещё отлично коренизирует суффиксами и приставками, ядро пребывает в упадке. Нет того вокруг чего. Нет своей вещи, которую нужно назвать. Слово «спутник» ворвалось в иностранные словари вместе с кораблём «Восток-1». Без Королёва мы бы пользовались сателлитом. Изобретение слова «лётчик» заслуга не столько Грина и Хлебникова, сколько воздухоплавательного ража, охватившего российское общество 1900-1910-х гг. Можешь произвести «Илью Муромца» — можешь его и назвать.

Кстати, слово «самолёт» открыл будетлянин Василий Каменский. Нам оно кажется естественным, но, если вдуматься — смешное же слово, какое-то деревенское, очень простое, неподходящее для столь сложных устройств. Будь самолёты придуманы только сейчас, мы бы называли их аэропланами. Какой ещё самолёт? Иди на самокате катайся.

То есть помимо производства это ещё и вопрос стеснения, даже стыда. Как перед смертью понял Розанов: «Суть Руси, что она не уважает себя». Именно так. Что до, что после — мы не уважаем себя. И особенно это неуважение видно в надсадных попытках что-то всем доказать, придумать любомудрие и ногомяч. Заимствования преодолеваются не указивкой и голой выдумкой, а прикосновением к жизни, когда долго к чему-то притираешься и потому находишь скрытое имя.

Как сегодняшняя война, на которой люди придумали множество новых слов и значений, в том числе этот жуткий «прилёт».

Промышленность, местоимение, градусник, кислород, впечатление, будущность — это нарочные слова, но их оправдала действительность. «Гудьбу» вместо «музыки», очевидно, нет. Слову «бездарь» чуть больше ста лет, но звучит оно так, будто существовало всегда. Придумал его громокипящий Северянин. Способна ли современная литература на подвиг предшественников? Словотворчество давно ушло в сетевое общение, но за литературой осталось право закрепления образцов. Им пользуются молодые. У Анны Лужбиной в рассказе «Зимовка» чудовищный бёрдвотчинг заменён на долгожданное птичничество. Это очень важно! Люди, поглощённые бёрдвотчингом, видят в бинокли назгулов, занятые птичничеством наблюдают благостных голубей.

Мы потихоньку перестаём стыдиться себя. И начинаем творить.

В XXI веке русскую литературу ждёт новая романтизация, прерванный миф получит иной облик и содержание. Неоправдавшиеся ожидания отчасти вернут русский язык к состоянию славянских собратьев, которые, ничуть того не стесняясь, продолжают играть в свою «пилку ножну». При этом стоит помнить, что язык развивает не глухой уход в архаику, а устремление вперёд, к тем вещам, которые ещё не придумали и не назвали.

О свежем фантастическом романе Яны Москаленко.

Большое видится на расстоянии. Великое — через его повтор. Один из лучших современных русских писателей — это журналист Андрей Колесников.

В 2000 году в газете «КоммерсантЪ» был напечатан путевой очерк «Восстание грибов в Воронежской области». Текст, с которого нужно начинать знакомство с новой российской литературой. В нём молоденький Колесников понял вообще всё.

Рассказчик прибывает в Воронежскую область, охваченную грибным безумием: помешавшиеся воронежцы массово гибнут от лесных даров. Причём не по ошибке, а с желанием испробовать ядовитое лакомство. В самом начале очерка спасённый мужчина изо всех сил рвётся из больницы домой:

Зачем же он просился, спросите вы? А просто он хотел доесть эти грибы, потому что не пропадать же им, в конце концов. А доев, он через несколько дней и умер в больнице.

В 2000 году экономика дала рекордные 10%, на место распавшегося Ельцина пришёл Путин, сепаратизм решили давить, и при всех неурядицах казалось, что страна понемногу входит в норму, что впереди понятные рыночные отношения с их неизбежным благополучием. Это и по литературе было видно, где гремела фандориана, ведь сыщик — образцовый герой среднего класса, потребность в наёмном защитнике. Вторым обывательским героем — психотерапевтом — готовился стать Пелевин. Но уже в самом начале, уже в этом двухтысячном, реальность разодрало что-то древнее, чёрное, совершенно непредставимое. В Воронежской области восстали грибы: люди потянулись в леса умирать.

Ещё не писали про русскую хтонь, ещё не разрослась русская же психоделия, а Дмитрий Горчев не вёл ЖЖ. Очерк Колесникова стал первым столкновением с вздрогнувшим великаном, сюрреалистической попыткой выяснить предназначение русского человека. Причём выяснить не на постмодернистской (Пепперштейн) или маргинальной (Мамлеев) основе, а на понятном всем материале, в быту. В общем виде Колесников написал вот о чём: у русского человека есть непреодолимая тяга к погибели, которую он не может себе объяснить и не может ей противиться. Даже врачи-токсикологи, даже микологи и силовики идут в лес, чтобы убить себя. Естественно, это литературный приём, гипербола, но из него понятно и русское равнодушие к последующему ковиду, и спокойное восприятие войны, и почему Ницше уловил тот безропотный фатализм:

…с каким русский солдат, когда ему слишком в тягость военный поход, ложится наконец в снег. Ничего больше не принимать, не допускать к себе, не воспринимать в себя — вообще не реагировать больше… Глубокий смысл этого фатализма, который не всегда есть только мужество к смерти, но и сохранение жизни при самых опасных для жизни обстоятельствах…

Написанный в первый путинский год, очерк до сих пор работает как политическая метафора: вновь «кинутая и обманутая», Россия опять пытается о чём-то договориться с заранее известным пробросом. Что, этого кто-то не понимает? Все прекрасно понимают. Но «не есть» нельзя. Невозможно.

Под видом репортажа Андрей Колесников уже четверть века занимается художественной литературой. Его очерки и путевые заметки сложились в большую книгу о бытовом закулисье, которая объясняет Россию куда точнее, нежели монографии или романы о русской судьбе. Всё у Колесникова о неглавном, с придурью, притом, что он как никто приближён. Но вместо того, чтобы спросить важное, Колесников дурашливо размышляет о грибах и посевах. Казалось бы, ну что за глупости, но ведь работает! Только оно и работает… Андрей Колесников — это такой Веркин от мира журналистики, а Эдуард Веркин — это такой Колесников от мира литературы.

Воронежский анабасис кончается печальным разговором с микологом:

— Поймите, — холодно сказала она на прощанье, — ведь грибы — только наполовину растения.
— Как вы сказали?
— А наполовину... — продолжила было она и только тут замолчала.

Ответа очерк не даёт.

Но очевидно, что наполовину — мы.

Кажется, что литература и литературный процесс — это во многом прикол. Лучшая литература получается тогда, когда к ней не относятся со всей серьёзностью, что можно понять на одном постороннем примере.

В 2017 году юный Бенджамин Пачев финишировал шестнадцатым на полумарафоне в Индианаполисе. Казалось бы, ну и что? Да только бежал Пачев в кроксах, то есть в дырчатых резиновых тапках за двадцать долларов. И показал в них отличные 1:11:53, обогнав кучу профиков с дорогой снарягой. Он ещё и в очках бежал. Ну, то есть не в фотохромных приблудах для бега, а в обычных стёклышках. Которые нос натирают.

И можно было бы сочинить ещё один панегирик простоте, кои обожают те, кто не любит прикладывать усилий. Но кроксы — это удобная обувь для бега, а марафонные дистанции порой одолевают босиком или в носках. И даже побеждают. Это как с тем турецким стрелком в Париже, который вышел на соревнование, словно батя в трениках. Непосредственность впечатляла, хотя стрелки из пистолета часто засовывают свободную руку в карман или цепляют её за пояс. Наглазника да, не было, но беруши присутствовали.

То есть дело не в простоте, а в соблюдении необходимого. Ни Бенджамин Пачев, ни Юсуф Дикеч не хотели изгаляться, чтобы выиграть секунды и миллиметры. Для них важнее всего был агон: дух соревнования, не его исход. Турок, например, взял только серебро. Но явно победил в чём-то более важном.

И если в спорте решают самые малые промежутки, литература не может быть так измерена. В её оценке всегда есть что-то внетекстовое — смелость автора, его жизнь, привычки, слюнявая у него губа или, наоборот, красавчик. Но спортсмены от мира литературы всё равно существуют — заканчивают курсы, набирают регалии, качают навык, и пишут лекальные деланные романы, профессиональные до скрежета, до полной безжизненности и… ненужности. Один из таких романов — это «Полунощница» Нади Алексеевой (1988), который, как и было предсказано, прокатился по премиям.

Хорошая литература получается попутно, не столько с жизнью, сколько с желанием что-нибудь рассказать. Много ли великих романов родилось из жажды написать что-то великое? Единицы, если не ноль. У Андерсена вообще сказки вышли. Важен агон, независимость. И вот этого в я/мы литературе нет — она строится вокруг мастерских, она школьная, институтская, она выслушала преподавателей и пишет для них диплом. Откроешь такой текст — ага, что тут у нас… композиционно запутанная история с множеством рассказчиков. На курсах письма это ещё гордо называют полифонией. Вспоминается как в нулевые на кнопочные звонилки закачивали рингтоны. На нескольких нотах звучали «Бумер», «Бригада». Вот такая у вас, ребята, полифония.

Где же, где те свободные люди, которые натянут кроксы или белую майку, ибо, в сущности, им всё равно, они пишут по приколу, потому что нравится, штырит, ведь их свобода тоже вышла из навыка. Просто это навык другой. Так где та писательская братия, которая вместо накопления слов разговаривала с чижами и накатывала портвишка? Где необычные, стрёмные?

Появятся. Причём неожиданно, на рядовом лит-марафоне.

Кстати, Бенджамин Пачев сын русского эмигранта. Некоторые утверждают, что после забега Пачева в английском сленге даже появилось выражение «russian crocs», но словарь «Urban Dictionary» это опровергает.

Хотя что-то новое в язык приносится именно тогда, когда тебе просто удобно бегать в галошах с дырками.

А за сколько дней вы можете написать роман?

Итак, Дик принимал таблетки. Горсть амфетаминов превращала его на время вечеринки в блистательного гостеприимного хозяина, а имея целую коробку медикаментов, подобную той, что он однажды стянул в ванной епископа, Дик мог, не тратя времени на отдых и сон, написать роман за две недели. Он знал, что за эту повышенную работоспособность ему придется впоследствии заплатить долгими периодами депрессии и даже более серьезными симптомами: проблемами с восприятием, потерей памяти, попытками суицида — но благодаря различным седативным и транквилизирующим средствам ему всякий раз удавалось выкарабкаться. Дик знал, что Палмер Элдрич ждет его, притаившись в глубине подобных психопатических состояний, но это было одним из правил игры, контрактом, который не обсуждался.

Из книги Эмманюэля Каррера «Филип Дик. Я жив, это вы умерли».

В сентябре 1974 году фантаст Филип Дик написал на фантаста Станислава Лема донос в ФБР. Польский футуролог был объявлен ширмой, за которой коммунисты обольщали западное общество. История известная, но в деталях ещё более странная: среди агентов мирового леманизма Дик «выдал» ФБР… Фредрика Джеймисона, философа и главного марксистского литературного критика, умершего ровно через пятьдесят лет после доноса — в сентябре 2024.

Навет Дика связан не только с тем, что Лем имел неосторожность похвалить, а затем издать «Убик»: в феврале-марте 1974 Дик пережил прямое столкновение с трансцендентной разумной сущностью. Дик долго пытался разгадать теофанию 2-3-1974 и к божественному вторжению 11-17-80 убедился: на самом деле мы до сих пор пребываем в I-м веке нашей эры и, как ранние христиане, подвергаемся гонению демиургической Империи, она же Чёрная Железная Тюрьма. Вместе с нами в заточении пребывает намеренно забывший себя Бог, ради самопознания попавший в плен к неподозревающему о его существовании демиургу. Напрямую бороться с Империей невозможно — любой посягнувший на неё становится её частью: «она пролиферирует, подобно вирусу, навязывая собственную форму своим врагам» («Валис», 1978). Поэтому Империя не может умереть. Поэтому она никогда не исчезала.

Дик получал откровения то по розовому лучу во сне, то на коробке овсяных хлопьев, то вовсе с попутными мелочами. Он изложил всё в катастрофических дневниках под названием «Экзегеза», ставших основой для предсмертной трилогии. Чтобы был понятен её уровень: в романе «Всевышнее вторжение» (1980) Бог в I веке нашей эры был изгнан с Земли в звёздную систему CY30-CY30B. Дабы вновь воплотиться в мире, Бог дождался колонизации этой системы людьми, чтобы, как и тысячи лет назад, в утробе обычной женщины тайно вернуться на Землю. Там по-прежнему правит Империя, поэтому Бог запечатывает себе память, оставляя только наводящие подсказки. На Земле божественную контрабанду готовится изъять кардинал Христианско-Мусульманской церкви Хармс. Без шуток, вот прямо Cardinal Harms. Хармс, блядь!

Одним из заключительных актов теофании стало получение Диком 18 марта 1974 года письма из Эстонии. Встревоженный фантаст принял письмо прибалтийского читателя за провокацию КГБ, о чём тут же сообщил в ФБР. Невозможно представить реакцию федералов, когда Дик на голубом глазу рассказывал, что издали чует обман коммунистов, так как издавался… в журнале «Огонёк». Он так в доносе и пишет: «Ogonek». Причём не единожды. А самое удивительное — ведь действительно издавался! Гностик Филип Дик издавался в журнале «Огонёк»! Всё, приехали. Конечная.

Антивоенный рассказ Дика «Фостер, ты мёртв!» вышел в «Огоньке» в 1958 году. Первая публикация Дика на русском уместилась между Демьяном Бедным и заметками о советской Армении. Где же ещё быть Дику, как не с такими соседями? Молодой прогрессивный фантаст ещё не знал, что после 2-3-1974 будет строчить письмо в некую ленинградскую лабораторию, считая, что оттуда его облучают коммунисты. А пока ещё молоденькие коммунисты не знали, что напечатали человека, который под конец жизни повезёт контрабандой на Землю Христа.

Гордец Лем, параноидальный Дик, космический Христос, журнал «Огонёк», ФБР, Демьян Бедный, Фредрик Джеймисон, Хармс, письмо из Эстонии — очевидно, это всё не может существовать рядом, это какой-то бред, но всё это есть, следовательно, означает одно: подобно Филипу Дику, в феврале-марте 1974 вглядывающемуся в коробку с детским завтраком, мы видим обрывки неясного послания, которые кто-то бросает нам сквозь решётку Чёрной Железной Тюрьмы. Кто-то хочет, чтобы мы проснулись, хотя бы на миг всмотрелись в реальность, которая вовсе не то, чем кажется.

Ведь Империя никогда не исчезала.