#мозг #левый #правый #harris #McGilchrist #запад
Во второй части книги McGilchrist описывает, как доминирование левого полушария привело, по мнению автора, к кризису западной модели устройства общества. Вместе с тем нельзя не отметить достижения, которые являются плодами рационализации. В частности, «левополушарное мышление» породило науку: способность к анализу, разложению на детали и манипулирование окружающим миром несомненно привели к значительным прорывам во многих сферах жизнедеятельности.
Тем не менее, считает автор, когда рациональность заходит слишком далеко, теряет границы и пытается все упростить, жизнь людей ухудшается. Например, возникают психические расстройства, связанные с бесцельностью жизни, оторванностью людей друг от друга, механистичностью происходящих процессов. Также McGilchrist считает, что такие антигуманистические системы ценностей, как фашизм, нацизм и коммунизм, также в своей основе имеют упрощенное дифференцированное восприятие окружающего, когда целые группы людей объявляются врагами на основании различий по каким-то признакам или группам признаков.
Вместе с тем капитализм, модернизм и постмодернизм также сильно критикуются автором, поскольку тоже превозносят какую-то одну (небольшую часть) аспектов жизнеустройства и считают их определяющими для уклада и тем самым отрицают целостность происходящего и важность понимания этого.
Признаки левополушарного мышления проглядываются и в искусстве: постепенно на протяжении развития западной культуры все большее доминирование получали те направления искусства, где возрастала точность, средоточие на человеке. (Здесь McGilchrist особо отмечает, что при написании портретов все возрастающее влияние уделялось левой половине тела человека, чей портрет пишется — той части, которая воспринимается доминантным полушарием [доминантное левое полушарие видит только «правую» зону — в ней находится левая половина тела собеседника].) Более того, все большая дифференцировка и разбор на детали в искусстве привели к сильным упрощениям, будь то кубизм или некоторые направления современной музыки, где преобладают биты при пренебрежении гармоник.
В противовес этому, более целостное восприятие, по мнению автора, имеет место в восточных культурах, где человек воспринимается более холистически, неразрывно связанным с природой и миром в целом.
Развитие западной культуры, войны, артикли: развитие левого полушария
Трудоустройство интеграторов и дифференциаторов. Интеграторы больше понимают, более системны, видят ограничения и готовы мириться с особенностями других людей, тогда как дифференциаторы находят что-то одно (или немногое), сосредотачиваются на этом и объясняют этим беды (легко обвиняют других людей и т. д.).
Книга была встречена по-разному. Нашлись как сторонники идей автора, так и противники — особенно в части его анализа западной культуры и общества (большей частью в связи с далекоидущими выводами). С критическими отзывами также целесообразно ознакомиться для лучшего понимания слабых мест аргументации автора.
Тем не менее McGilchrist дает важный инструмент анализа поведения людей с точки зрения особенностей функционирования головного мозга. Поскольку для успешного достижения целей важны как дифференцирующие, так и интегрирующие функции, коллективы людей, взаимодействующих для достижения общей целей, должны включать как «дифференциаторов», так и «интеграторов», работающих друг с другом для анализа проблемы, выработки инструментов решения и гармоничного их использования с учетом контекста.
По моим ощущениям, я являюсь в большей степени интегратором. Например, я могу иногда сразу не уделять внимание мелким деталям, но неплохо справляться с построением общей картины и понимать взаимодействие различных элементов системы (что в итоге помогает найти упущенную деталь). Хотя это разделение и условно, оно все же по меньшей мере любопытно и позволяет лучше понимать свои сильные и слабые стороны и искать соответствующие пути решения. Вместе с тем более глобальный контекст также заслуживает внимания, хотя практически не поддается влиянию.
Во второй части книги McGilchrist описывает, как доминирование левого полушария привело, по мнению автора, к кризису западной модели устройства общества. Вместе с тем нельзя не отметить достижения, которые являются плодами рационализации. В частности, «левополушарное мышление» породило науку: способность к анализу, разложению на детали и манипулирование окружающим миром несомненно привели к значительным прорывам во многих сферах жизнедеятельности.
Тем не менее, считает автор, когда рациональность заходит слишком далеко, теряет границы и пытается все упростить, жизнь людей ухудшается. Например, возникают психические расстройства, связанные с бесцельностью жизни, оторванностью людей друг от друга, механистичностью происходящих процессов. Также McGilchrist считает, что такие антигуманистические системы ценностей, как фашизм, нацизм и коммунизм, также в своей основе имеют упрощенное дифференцированное восприятие окружающего, когда целые группы людей объявляются врагами на основании различий по каким-то признакам или группам признаков.
Вместе с тем капитализм, модернизм и постмодернизм также сильно критикуются автором, поскольку тоже превозносят какую-то одну (небольшую часть) аспектов жизнеустройства и считают их определяющими для уклада и тем самым отрицают целостность происходящего и важность понимания этого.
Признаки левополушарного мышления проглядываются и в искусстве: постепенно на протяжении развития западной культуры все большее доминирование получали те направления искусства, где возрастала точность, средоточие на человеке. (Здесь McGilchrist особо отмечает, что при написании портретов все возрастающее влияние уделялось левой половине тела человека, чей портрет пишется — той части, которая воспринимается доминантным полушарием [доминантное левое полушарие видит только «правую» зону — в ней находится левая половина тела собеседника].) Более того, все большая дифференцировка и разбор на детали в искусстве привели к сильным упрощениям, будь то кубизм или некоторые направления современной музыки, где преобладают биты при пренебрежении гармоник.
В противовес этому, более целостное восприятие, по мнению автора, имеет место в восточных культурах, где человек воспринимается более холистически, неразрывно связанным с природой и миром в целом.
Развитие западной культуры, войны, артикли: развитие левого полушария
Трудоустройство интеграторов и дифференциаторов. Интеграторы больше понимают, более системны, видят ограничения и готовы мириться с особенностями других людей, тогда как дифференциаторы находят что-то одно (или немногое), сосредотачиваются на этом и объясняют этим беды (легко обвиняют других людей и т. д.).
Книга была встречена по-разному. Нашлись как сторонники идей автора, так и противники — особенно в части его анализа западной культуры и общества (большей частью в связи с далекоидущими выводами). С критическими отзывами также целесообразно ознакомиться для лучшего понимания слабых мест аргументации автора.
Тем не менее McGilchrist дает важный инструмент анализа поведения людей с точки зрения особенностей функционирования головного мозга. Поскольку для успешного достижения целей важны как дифференцирующие, так и интегрирующие функции, коллективы людей, взаимодействующих для достижения общей целей, должны включать как «дифференциаторов», так и «интеграторов», работающих друг с другом для анализа проблемы, выработки инструментов решения и гармоничного их использования с учетом контекста.
По моим ощущениям, я являюсь в большей степени интегратором. Например, я могу иногда сразу не уделять внимание мелким деталям, но неплохо справляться с построением общей картины и понимать взаимодействие различных элементов системы (что в итоге помогает найти упущенную деталь). Хотя это разделение и условно, оно все же по меньшей мере любопытно и позволяет лучше понимать свои сильные и слабые стороны и искать соответствующие пути решения. Вместе с тем более глобальный контекст также заслуживает внимания, хотя практически не поддается влиянию.
Краткое обсуждение основных моментов книги можно найти в выпуске подкаста Сэма Харриса.
Sam Harris
#234 - The Divided Mind
In this episode of the podcast, Sam Harris speaks with Iain McGilchrist about the differences between the right and left hemispheres of the human brain. They discuss the evolutionary history of the divided brain, research on surgically divided brains, popular…
#КИ #упрощенные #академические #особые #разрешение #миф
Недавно снова стала обсуждаться тема академических клинических исследований (КИ) новых лекарств (включая клеточные). В частности, ряд исследователей и сотрудников высших образовательных учреждений продвигают идею, что академические КИ должны разрешаться в упрощенном порядке и что за рубежом существуют специальные регуляторные режимы, которые способствуют проведению академических КИ.
Данное видение отечественных исследователей и представителей академических кругов является заблуждением. Люди, выступающие за упрощение получения разрешения на проведение академических КИ, не правы по нескольким причинам.
1. За рубежом (ЕС, США, Великобритания, Канада, Япония и т. д.) упрощенные режимы для проведения академических КИ отсутствуют. КИ рассматриваются в качестве экспериментов на людях, поэтому требования к таким экспериментам определяются (1) необходимостью защиты добровольцев/пациентов и (2) необходимостью обеспечения чистоты эксперимента, т. е. соблюдению требований к качеству и достоверности получаемых данных.
Академические КИ (и вузы их проводящие) не имеют каких-либо оснований или условий, чтобы претендовать на послабления. Например, нельзя считать, что безопасность пациентов там обеспечивается строже, чем в случае коммерческих спонсоров, равно как и достоверность и качество результатов академических КИ не является чем-то, не требующим обеспечения. Мой личный опыт свидетельствует, что имеет место обратная зависимость: академические КИ чаще не выдерживают стандарты надлежащей клинической практики (GCP), а протоколы исследований обычно менее научно проработаны.
По этой причине за рубежом отдельного сектора академических КИ не существует, и они подчиняются общим требованиям.
Вместе с тем за рубежом существует возможность послаблений для крупных многоцентровых клинических исследований, в которых изучаются зарегистрированные лекарства с подтвержденной безопасностью и эффективностью (large simple trials). Однако у нас вузы хотят в облегченном порядке проводить КИ новых, не зарегистрированных лекарств, которые несут существенные риски для пациентов и требуют строго соблюдения всех требований.
2. В России самые мягкие требования к инициации клинических исследований (т. е. пациенты меньше защищены, чем за рубежом, и выше риск недостоверности данных). В связи с этим любые послабления для академических КИ будут фактически означать отмену каких-либо требований вообще. В частности, следующие требования к КИ в России отсутствуют (являются послаблениями):
a) данные о производстве и контроле качества исследуемых лекарств фактически не предоставляются
b) контроль соблюдения GLP де-факто отсутствует
c) отсутствует требование о предоставлении всего объема доклинических и клинических исследований, как предусмотрено международными научными руководствами и рекомендациями
d) отсутствует возможность инициации GLP- или GCP-инспекций по запросу эксперта
e) отсутствует необходимость предоставления отчетов, обзоров и резюме доклинических и клинических исследований, не считая брошюры исследователя (БИ). Последняя предназначена исключительно для исследователя и не позволяет эксперту детально оценить результаты и выводы предыдущих исследований
f) отсутствует надлежащий этический контроль за доходами и профессионализмом исследователей (хотя за рубежом это отдельное требование на основании Хельсинкской декларации и Нюрнбергского кодекса)
g) требования надлежащей клинической практики ниже, чем международно принятый стандарт
h) локальные этические комитеты не выполняют практически никаких функций и являются по сути декоративными
Проблемы забюрократизированности при инициации клинических исследований в России существуют. В частности, можно было бы не требовать проведения доклинических и некоторых КИ для генериков, некоторых комбинированных продуктов, снизить требования к брошюре исследователя таких лекарств. Однако это не должно относиться к новым лекарствам, где интересы добровольца/пациента должны превалировать над любыми другими интересами.
Недавно снова стала обсуждаться тема академических клинических исследований (КИ) новых лекарств (включая клеточные). В частности, ряд исследователей и сотрудников высших образовательных учреждений продвигают идею, что академические КИ должны разрешаться в упрощенном порядке и что за рубежом существуют специальные регуляторные режимы, которые способствуют проведению академических КИ.
Данное видение отечественных исследователей и представителей академических кругов является заблуждением. Люди, выступающие за упрощение получения разрешения на проведение академических КИ, не правы по нескольким причинам.
1. За рубежом (ЕС, США, Великобритания, Канада, Япония и т. д.) упрощенные режимы для проведения академических КИ отсутствуют. КИ рассматриваются в качестве экспериментов на людях, поэтому требования к таким экспериментам определяются (1) необходимостью защиты добровольцев/пациентов и (2) необходимостью обеспечения чистоты эксперимента, т. е. соблюдению требований к качеству и достоверности получаемых данных.
Академические КИ (и вузы их проводящие) не имеют каких-либо оснований или условий, чтобы претендовать на послабления. Например, нельзя считать, что безопасность пациентов там обеспечивается строже, чем в случае коммерческих спонсоров, равно как и достоверность и качество результатов академических КИ не является чем-то, не требующим обеспечения. Мой личный опыт свидетельствует, что имеет место обратная зависимость: академические КИ чаще не выдерживают стандарты надлежащей клинической практики (GCP), а протоколы исследований обычно менее научно проработаны.
По этой причине за рубежом отдельного сектора академических КИ не существует, и они подчиняются общим требованиям.
Вместе с тем за рубежом существует возможность послаблений для крупных многоцентровых клинических исследований, в которых изучаются зарегистрированные лекарства с подтвержденной безопасностью и эффективностью (large simple trials). Однако у нас вузы хотят в облегченном порядке проводить КИ новых, не зарегистрированных лекарств, которые несут существенные риски для пациентов и требуют строго соблюдения всех требований.
2. В России самые мягкие требования к инициации клинических исследований (т. е. пациенты меньше защищены, чем за рубежом, и выше риск недостоверности данных). В связи с этим любые послабления для академических КИ будут фактически означать отмену каких-либо требований вообще. В частности, следующие требования к КИ в России отсутствуют (являются послаблениями):
a) данные о производстве и контроле качества исследуемых лекарств фактически не предоставляются
b) контроль соблюдения GLP де-факто отсутствует
c) отсутствует требование о предоставлении всего объема доклинических и клинических исследований, как предусмотрено международными научными руководствами и рекомендациями
d) отсутствует возможность инициации GLP- или GCP-инспекций по запросу эксперта
e) отсутствует необходимость предоставления отчетов, обзоров и резюме доклинических и клинических исследований, не считая брошюры исследователя (БИ). Последняя предназначена исключительно для исследователя и не позволяет эксперту детально оценить результаты и выводы предыдущих исследований
f) отсутствует надлежащий этический контроль за доходами и профессионализмом исследователей (хотя за рубежом это отдельное требование на основании Хельсинкской декларации и Нюрнбергского кодекса)
g) требования надлежащей клинической практики ниже, чем международно принятый стандарт
h) локальные этические комитеты не выполняют практически никаких функций и являются по сути декоративными
Проблемы забюрократизированности при инициации клинических исследований в России существуют. В частности, можно было бы не требовать проведения доклинических и некоторых КИ для генериков, некоторых комбинированных продуктов, снизить требования к брошюре исследователя таких лекарств. Однако это не должно относиться к новым лекарствам, где интересы добровольца/пациента должны превалировать над любыми другими интересами.
#лекарства #качество #НД #учеба #био
Когда 2009 г. я начал работать в ФГБУ «Научный центр экспертизы средств медицинского применения» [всегда не нравилось это несуразное название, которое с самого начала заставляет задуматься о проблемах терминологии] Минздрава России в качестве проверяющего инструкции по медицинскому применению на лекарства, я очень быстро столкнулся с загадочным документом под названием «нормативная документация» (НД) на лекарственный препарат.
В организации все почему-то трепетали перед этим документом, превозносили его, считали его чуть ли не самым важным, определяющим судьбу лекарства. Я должен был согласовывать некоторые разделы инструкции с этим документом. Тогда же я узнал, что составление этого документа является некоторым искусством, которое непостижимо, и что итоговый документ — это компромисс разных «искусствоведов». Да, был какой-то ГОСТ на эту тему, но там описывалось только то, в какой форме составлять документ и вообще не говорилось, откуда и как брать данные, чем они диктуются и т. д.
Проверка инструкций тоже была достаточно произвольной. Не было никаких документов. Я просто читал инструкцию, искал в ней ошибки или несогласованности, задавал вопросы. Было удобно, когда лекарство имело зарубежный аналог или был зарегистрировано за рубежом, тогда можно было просто сравнить и выставить любые разночтения в качестве замечаний. Однако иногда даже явные различия не разрешалось устранять, что объяснялось особой историей и т. д., хотя имели место явные противоречия со здравым смыслом или научным подходом.
Наступил 2010 г., я был «возведен» в ранг эксперта и стал также заниматься экспертизой доклинических и клинических исследований. Поскольку никакого обучения навыкам экспертам не было и понимая, что я не могу в одночасье стать специалистом, я стал читать зарубежные требования к доклиническим и клиническим исследованиям, иногда также поглядывая на документы по качеству.
Чем больше я погружался в доклиническую и клиническую разработку лекарств, тем очевиднее для меня становилась связь с их производством и качеством. Открытием для меня стало отсутствие требований к НД в документах Международной конференции по гармонизации технических требований к регистрации лекарств для медицинского применения (ICH). Когда я стал выяснять у коллег, почему такой архиважный документ не упоминается в международных руководствах, мне ответили, что это особое отечественное требование, предъявляемое к лекарствам для контроля их качества. А как же за рубежом обходятся без НД? На мой взгляд, на этот вопрос люди, занимающиеся в ФГБУ НЦЭСМП вопросами качества, не могут ответить до сих пор.
При все большем погружении в доклиническую и клиническую экспертизу (в меру понимания, почерпнутого из руководств ICH, Европейского агентства по лекарствам (EMA) и Администрации по продуктам питания и лекарствам США (FDA), а также в силу медицинского образования) стал чаще контактировать с экспертами по качеству (которых тоже не учили экспертизе, хотя на тот момент я об этом особо не задумывался). От них сложно было добиться какого-то вразумительного ответа, к примеру, по вопросам производства или примесей. По любому чиху они лезли смотреть НД, и, если в нем не было чего-то (а в нем почти ничего нет), они просто разводили руками и оставляли на мое усмотрение. «Как же так? — думал я, — ведь в документах ICH или EMA написано, что по таким вопросам надо взаимодействовать со специалистами по качеству». Ответа снова не было.
Еще меня удивляло, что зарубежные документы по качеству у нас не переведены. Более того, мне становилось очевидно, что, прочитав документ по примесям (например, ICH Q3B), я внезапно становился более компетентен в этих вопросах, чем эксперты по качеству. Меня это очень удивляло. Как такое возможно? В центре, занимающемся оценкой качества, безопасности и эффективности лекарств для огромной страны, эксперты не знакомы с ICH, не читали или не используют в своей работе.
Продолжение следует
Когда 2009 г. я начал работать в ФГБУ «Научный центр экспертизы средств медицинского применения» [всегда не нравилось это несуразное название, которое с самого начала заставляет задуматься о проблемах терминологии] Минздрава России в качестве проверяющего инструкции по медицинскому применению на лекарства, я очень быстро столкнулся с загадочным документом под названием «нормативная документация» (НД) на лекарственный препарат.
В организации все почему-то трепетали перед этим документом, превозносили его, считали его чуть ли не самым важным, определяющим судьбу лекарства. Я должен был согласовывать некоторые разделы инструкции с этим документом. Тогда же я узнал, что составление этого документа является некоторым искусством, которое непостижимо, и что итоговый документ — это компромисс разных «искусствоведов». Да, был какой-то ГОСТ на эту тему, но там описывалось только то, в какой форме составлять документ и вообще не говорилось, откуда и как брать данные, чем они диктуются и т. д.
Проверка инструкций тоже была достаточно произвольной. Не было никаких документов. Я просто читал инструкцию, искал в ней ошибки или несогласованности, задавал вопросы. Было удобно, когда лекарство имело зарубежный аналог или был зарегистрировано за рубежом, тогда можно было просто сравнить и выставить любые разночтения в качестве замечаний. Однако иногда даже явные различия не разрешалось устранять, что объяснялось особой историей и т. д., хотя имели место явные противоречия со здравым смыслом или научным подходом.
Наступил 2010 г., я был «возведен» в ранг эксперта и стал также заниматься экспертизой доклинических и клинических исследований. Поскольку никакого обучения навыкам экспертам не было и понимая, что я не могу в одночасье стать специалистом, я стал читать зарубежные требования к доклиническим и клиническим исследованиям, иногда также поглядывая на документы по качеству.
Чем больше я погружался в доклиническую и клиническую разработку лекарств, тем очевиднее для меня становилась связь с их производством и качеством. Открытием для меня стало отсутствие требований к НД в документах Международной конференции по гармонизации технических требований к регистрации лекарств для медицинского применения (ICH). Когда я стал выяснять у коллег, почему такой архиважный документ не упоминается в международных руководствах, мне ответили, что это особое отечественное требование, предъявляемое к лекарствам для контроля их качества. А как же за рубежом обходятся без НД? На мой взгляд, на этот вопрос люди, занимающиеся в ФГБУ НЦЭСМП вопросами качества, не могут ответить до сих пор.
При все большем погружении в доклиническую и клиническую экспертизу (в меру понимания, почерпнутого из руководств ICH, Европейского агентства по лекарствам (EMA) и Администрации по продуктам питания и лекарствам США (FDA), а также в силу медицинского образования) стал чаще контактировать с экспертами по качеству (которых тоже не учили экспертизе, хотя на тот момент я об этом особо не задумывался). От них сложно было добиться какого-то вразумительного ответа, к примеру, по вопросам производства или примесей. По любому чиху они лезли смотреть НД, и, если в нем не было чего-то (а в нем почти ничего нет), они просто разводили руками и оставляли на мое усмотрение. «Как же так? — думал я, — ведь в документах ICH или EMA написано, что по таким вопросам надо взаимодействовать со специалистами по качеству». Ответа снова не было.
Еще меня удивляло, что зарубежные документы по качеству у нас не переведены. Более того, мне становилось очевидно, что, прочитав документ по примесям (например, ICH Q3B), я внезапно становился более компетентен в этих вопросах, чем эксперты по качеству. Меня это очень удивляло. Как такое возможно? В центре, занимающемся оценкой качества, безопасности и эффективности лекарств для огромной страны, эксперты не знакомы с ICH, не читали или не используют в своей работе.
Продолжение следует
#лекарства #качество #НД #учеба #био
Проблемы были (и есть) также в экспертизе доклинических и клинических исследований. В частности, почти отсутствовали документы по доклинической и клинической разработке, но будучи одним из сотрудников этого отдела, я считал своим долгом перевести хотя бы основные документы для использования в работе. В 2012 г. я закончил переводить ICH E8, E9, E10, E3, M3, S7A, а также руководство по биоэквивалентности и руководство по валидации биоаналитических методов EMA, которые вышли в 2013 в виде Руководства по экспертизе лекарственных средств. Насколько я помню, в нем нигде особо не указывалось, что это переводы, зато целая куча людей поставили свои фамилии в качестве авторов, составителей и редакторов, не приложив вообще никакую руку к текстам.
Кроме того, мои навыки переводчика в то время были откровенно слабы и в документах куча ляпов, неправильно переведенных понятий и ошибок, но даже это было глотком свежего воздуха для отрасли. Появлялась какая-то последовательность, можно было строить аргументацию, примерно понимать требования. Переводя документы, у меня начало складываться ложное ощущение (ошибочность которого я до конца осознал только спустя несколько лет), что хорошие научные и регуляторные документы могут позволить существенно улучшить ситуацию с разработкой и регуляторикой лекарств в нашей стране. Поэтому я начал очень много переводить.
Я старался переводить (повторно переводить) как научные, так и регуляторные требования, уделяя внимание и документам по доклинической и клинической разработке, и документам в области производства и качества. На сегодняшний день переведено 442 документа и еще с десяток в работе. Правда, качество переводов некоторых из них низкое, поэтому я еще параллельно перевычитываю старые переводы и некоторые выкладываю в открытый доступ.
Примерно в 2014 г. я открыл для себя YouTube-канал Европейского агентства по лекарствам (EMA). На нем выкладывались заседания, на которых обсуждались новые научные руководства (или пересмотры старых). Это позволило значительно поднять свой уровень понимания и интерпретации требований, поскольку на таких заседаниях отрасль, регуляторы, специалисты, клиницисты и пациенты вели открытые дискуссии с обсуждением требований, их сильных и слабых сторон, базовые императивы законодательства и конечные цели регулирования т. д.
К 2018. году я посмотрел 95 % всех заседаний EMA, которые были в открытом доступе, за исключением фармаконадзора. Особо привлекали меня темы, на которых обсуждались вопросы производства и качества. Именно там я сделал очень интересное для себя открытие, которое заставило меня разбираться дальше: вопросы производства, обеспечения и контроля качества обсуждались химическими инженерами (химиками-технологами) и химиками. Я даже поначалу думал, что это, вероятно, какая-то ошибка и чего-то недопонимаю. Почему производством и качеством вдруг занимаются люди, не имеющие фармацевтического образования? Если в дискуссии участвовали фармацевты, то они в основном либо говорили про регуляторные вопросы, либо касались последствий для безопасности и эффективности. Производственно-технические аспекты обсуждались исключительно людьми с техническим образованием. И люди с техническим образованием же работают в подразделениях, отвечающих за экспертизу производства и контроль качества, национальных регуляторов государств — членов ЕС и самого EMA.
На веб-сайте регулятора Соединенного Королевства — Medicines and Healthcare Products Agency, MHRA в отношении экспертов по качеству основным указано требование, что это люди должны иметь химическое образование и быть членами Королевского химического общества. Тогда как члены Королевского фармацевтического общества обычно нанимаются MHRA для оценки вопросов доклинической и клинической фармакодинамики и фармакокинетики, фармаконадзора, GCP/GLP-инспектирования, регуляторики. Позже я нашел аналогичные требования и у американского регулятора.
Проблемы были (и есть) также в экспертизе доклинических и клинических исследований. В частности, почти отсутствовали документы по доклинической и клинической разработке, но будучи одним из сотрудников этого отдела, я считал своим долгом перевести хотя бы основные документы для использования в работе. В 2012 г. я закончил переводить ICH E8, E9, E10, E3, M3, S7A, а также руководство по биоэквивалентности и руководство по валидации биоаналитических методов EMA, которые вышли в 2013 в виде Руководства по экспертизе лекарственных средств. Насколько я помню, в нем нигде особо не указывалось, что это переводы, зато целая куча людей поставили свои фамилии в качестве авторов, составителей и редакторов, не приложив вообще никакую руку к текстам.
Кроме того, мои навыки переводчика в то время были откровенно слабы и в документах куча ляпов, неправильно переведенных понятий и ошибок, но даже это было глотком свежего воздуха для отрасли. Появлялась какая-то последовательность, можно было строить аргументацию, примерно понимать требования. Переводя документы, у меня начало складываться ложное ощущение (ошибочность которого я до конца осознал только спустя несколько лет), что хорошие научные и регуляторные документы могут позволить существенно улучшить ситуацию с разработкой и регуляторикой лекарств в нашей стране. Поэтому я начал очень много переводить.
Я старался переводить (повторно переводить) как научные, так и регуляторные требования, уделяя внимание и документам по доклинической и клинической разработке, и документам в области производства и качества. На сегодняшний день переведено 442 документа и еще с десяток в работе. Правда, качество переводов некоторых из них низкое, поэтому я еще параллельно перевычитываю старые переводы и некоторые выкладываю в открытый доступ.
Примерно в 2014 г. я открыл для себя YouTube-канал Европейского агентства по лекарствам (EMA). На нем выкладывались заседания, на которых обсуждались новые научные руководства (или пересмотры старых). Это позволило значительно поднять свой уровень понимания и интерпретации требований, поскольку на таких заседаниях отрасль, регуляторы, специалисты, клиницисты и пациенты вели открытые дискуссии с обсуждением требований, их сильных и слабых сторон, базовые императивы законодательства и конечные цели регулирования т. д.
К 2018. году я посмотрел 95 % всех заседаний EMA, которые были в открытом доступе, за исключением фармаконадзора. Особо привлекали меня темы, на которых обсуждались вопросы производства и качества. Именно там я сделал очень интересное для себя открытие, которое заставило меня разбираться дальше: вопросы производства, обеспечения и контроля качества обсуждались химическими инженерами (химиками-технологами) и химиками. Я даже поначалу думал, что это, вероятно, какая-то ошибка и чего-то недопонимаю. Почему производством и качеством вдруг занимаются люди, не имеющие фармацевтического образования? Если в дискуссии участвовали фармацевты, то они в основном либо говорили про регуляторные вопросы, либо касались последствий для безопасности и эффективности. Производственно-технические аспекты обсуждались исключительно людьми с техническим образованием. И люди с техническим образованием же работают в подразделениях, отвечающих за экспертизу производства и контроль качества, национальных регуляторов государств — членов ЕС и самого EMA.
На веб-сайте регулятора Соединенного Королевства — Medicines and Healthcare Products Agency, MHRA в отношении экспертов по качеству основным указано требование, что это люди должны иметь химическое образование и быть членами Королевского химического общества. Тогда как члены Королевского фармацевтического общества обычно нанимаются MHRA для оценки вопросов доклинической и клинической фармакодинамики и фармакокинетики, фармаконадзора, GCP/GLP-инспектирования, регуляторики. Позже я нашел аналогичные требования и у американского регулятора.
Опять повисал вопрос, почему у нас вопросами производства и обеспечения качества лекарств занимаются люди с фармацевтическим или биологическим образованием, когда нужны химические инженеры?
Продолжение следует
Продолжение следует
#лекарства #качество #НД #учеба #био
По мере углубления в регуляторику приходило осознание, что знать одни лишь требования мало, необходимо понимать научную основу их появления. Более того, было очевидно, что документы ICH, EMA, FDA и др. призваны лишь упорядочить разработку и производство, но никак не заложить для них основу. В частности, в регуляторных и научных документах, относящихся к разработке, практически отсутствует какое-либо описание ранних стадий разработки, базовых требований к испытаниям, их последовательности и совокупности в зависимости от исследуемого вещества и заболевания.
Аналогично в документах, регламентирующих требования к производству и обеспечению качества, отсутствует описание самих производственных процессов, их организации, выполнения, анализа параметров и показателей производства т. д. В регуляторных и научных документах приводятся лишь общие принципы или критерии того, какие должны быть внедрены контроли, какие минимальные требования должны выполняться, чтобы добиться приемлемого качества и т. д. Эти требования являются достаточно общими и максимум могут специализироваться под обобщенные группы веществ и продуктов (в зависимости от природы действующего вещества, пути введения, агрегатного состояния), но не под конкретные продукты. Т. е. в законодательстве не прописаны и не могут быть прописаны детальные схемы разработки и производства конкретных лекарств.
Вместе с тем до сих пор бытует заблуждение, что, прочитав и реализовав только лишь документы ICH, EMA, FDA и т. д., включая документы ЕАЭС, можно реализовать хорошее производство и надлежащий контроль качества. Данное заблуждение во многом, на мой взгляд, обусловлено тем, что исторически вопросами качества у нас занимаются фармацевты (провизоры) и биологи, образовательные программы которых не включают обучение вопросам промышленного производства.
Несколько раз эксперты по качеству (провизоры или биологи по образованию) указывали мне на нехватку у меня специализированных знаний. Меня это задевало, и я решил подробнее изучить программы провизоров и биологов, чтобы при необходимости поднять свой уровень. Выяснилось, что у провизоров есть всего два предмета, которые более-менее относятся к производству: технология лекарственных форм и биотехнология. У биологов только один — биотехнология, да и то не у всех.
У провизоров большинство предметов либо имеют медико-биологическую направленность (анатомия, физиология, биохимия, фармакология и т. д.), либо это предметы, которые систематизированно в мире не преподаются, являясь устаревшими или не имеющими важности для фармацевтических работников, включая фармацевтическую химию, фармакогнозию, ботанику, организацию и экономику фармации, фармацевтическое товароведение. Фундаментальных предметов (общая и органическая химия, физика) мало, они преподаются несистематизированно.
У химиков и особенно химических инженеров (химиков-технологов) же предметы как раз заточены под понимание свойств веществ и материалов продуктов и манипулирование ими для получения требуемых продуктов. Предметы включают механику и электромагнетизм, квантовую механику, физическую химию, статистическую физику (статистическую механику), тепломассообмен, теорию вероятностей и статистику, математический анализ, дифференциальные уравнения (уравнения математической физики), теорию контроля (управления) и т. д., а также спец. предметы, ориентированные на определенные материалы.
Забавно, что в том же ФГБУ НЦЭСМП, в котором я проработал до 2016 г., провизоры относились (и, вероятно, по сей день относятся) к химикам и химикам-технологам пренебрежительно, считая, что тех не обучили обращаться с лекарствами, хотя имеет место кардинально противоположная ситуация. Аналогично обстоят дела в подразделении, занимающемся биопрепаратами (бывший ГИСК им. Тарасевича). Там в основном работают люди с биологическим или медицинским образованием, т. е. специалисты далекие от промышленных процессов.
По мере углубления в регуляторику приходило осознание, что знать одни лишь требования мало, необходимо понимать научную основу их появления. Более того, было очевидно, что документы ICH, EMA, FDA и др. призваны лишь упорядочить разработку и производство, но никак не заложить для них основу. В частности, в регуляторных и научных документах, относящихся к разработке, практически отсутствует какое-либо описание ранних стадий разработки, базовых требований к испытаниям, их последовательности и совокупности в зависимости от исследуемого вещества и заболевания.
Аналогично в документах, регламентирующих требования к производству и обеспечению качества, отсутствует описание самих производственных процессов, их организации, выполнения, анализа параметров и показателей производства т. д. В регуляторных и научных документах приводятся лишь общие принципы или критерии того, какие должны быть внедрены контроли, какие минимальные требования должны выполняться, чтобы добиться приемлемого качества и т. д. Эти требования являются достаточно общими и максимум могут специализироваться под обобщенные группы веществ и продуктов (в зависимости от природы действующего вещества, пути введения, агрегатного состояния), но не под конкретные продукты. Т. е. в законодательстве не прописаны и не могут быть прописаны детальные схемы разработки и производства конкретных лекарств.
Вместе с тем до сих пор бытует заблуждение, что, прочитав и реализовав только лишь документы ICH, EMA, FDA и т. д., включая документы ЕАЭС, можно реализовать хорошее производство и надлежащий контроль качества. Данное заблуждение во многом, на мой взгляд, обусловлено тем, что исторически вопросами качества у нас занимаются фармацевты (провизоры) и биологи, образовательные программы которых не включают обучение вопросам промышленного производства.
Несколько раз эксперты по качеству (провизоры или биологи по образованию) указывали мне на нехватку у меня специализированных знаний. Меня это задевало, и я решил подробнее изучить программы провизоров и биологов, чтобы при необходимости поднять свой уровень. Выяснилось, что у провизоров есть всего два предмета, которые более-менее относятся к производству: технология лекарственных форм и биотехнология. У биологов только один — биотехнология, да и то не у всех.
У провизоров большинство предметов либо имеют медико-биологическую направленность (анатомия, физиология, биохимия, фармакология и т. д.), либо это предметы, которые систематизированно в мире не преподаются, являясь устаревшими или не имеющими важности для фармацевтических работников, включая фармацевтическую химию, фармакогнозию, ботанику, организацию и экономику фармации, фармацевтическое товароведение. Фундаментальных предметов (общая и органическая химия, физика) мало, они преподаются несистематизированно.
У химиков и особенно химических инженеров (химиков-технологов) же предметы как раз заточены под понимание свойств веществ и материалов продуктов и манипулирование ими для получения требуемых продуктов. Предметы включают механику и электромагнетизм, квантовую механику, физическую химию, статистическую физику (статистическую механику), тепломассообмен, теорию вероятностей и статистику, математический анализ, дифференциальные уравнения (уравнения математической физики), теорию контроля (управления) и т. д., а также спец. предметы, ориентированные на определенные материалы.
Забавно, что в том же ФГБУ НЦЭСМП, в котором я проработал до 2016 г., провизоры относились (и, вероятно, по сей день относятся) к химикам и химикам-технологам пренебрежительно, считая, что тех не обучили обращаться с лекарствами, хотя имеет место кардинально противоположная ситуация. Аналогично обстоят дела в подразделении, занимающемся биопрепаратами (бывший ГИСК им. Тарасевича). Там в основном работают люди с биологическим или медицинским образованием, т. е. специалисты далекие от промышленных процессов.
В итоге провизоры и биологи цепляются за регуляторные документы, пытаясь в них найти четкие инструкции того, как правильно произвести и проконтролировать лекарства. Однако таких инструкций нигде нет. Вероятно, поэтому нормативная документация (НД) возведена ими в ранг священного писания, поскольку тексты священного писания не требуют какого-либо обоснования, они просто существуют и им можно следовать без анализа.
Продолжение следует
Продолжение следует
#лекарства #качество #НД #учеба #био
Что характерно, проблемы с лекарствами есть не только на уровне качества, где им у нас необоснованно занимаются провизоры и биологи. Аналогичные проблемы есть в области доклинических исследований и ранней клинической разработки. Как в отечественной экспертизе, так и российском секторе доклинической разработки в целом доклиническими исследованиями занимаются люди либо с медицинским, либо с фармацевтическим образованием, иногда с биологическим. За рубежом типичный «доклиницист» — ветеринар, если речь идет о доклинических исследованиях на животных, или биолог либо ветеринар — в случае in vitro исследований.
Ранними клиническими исследованиями у нас преимущественно занимаются медики, тогда как эта область нуждается в сильной аналитической поддержке, которую за рубежом предоставляют профессиональные фармакологи (т. е. биологи, биохимики или фармацевты) по образованию, владеющие также математическим аппаратом и навыками компьютерного программирования. У нас же медики практически никого туда не пускают, особенно когда речь идет о каких-то государственных учреждениях (например, профильных институтах), при этом самих врачей у нас не обучают аналитическим подходам.
Еще одним открытием для меня было то, что биотехнология — это раздел химической инженерии, а не биологии. К пониманию этого я пришел несколькими путями. Во-первых, я вот уже несколько лет слушаю подкаст, выпускаемый журналом Nature Biotechnology, — First Rounders («Первопроходцы»), на котором ежемесячно берется интервью у самых известных биотехнологов [забавно, что мой MS Word подчеркивает слово «биотехнологов», считая его отсутствующим в русском языке] мира. Все участвовавшие доселе биотехнологи, включая нескольких нобелевских лауреатов, были химическими инженерами по образованию.
Во-вторых, в 2019 г. я наконец решил взять полноценные курсы по биотехнологии, чтобы лучше понимать свою область интересов и деятельности, поскольку простого просмотра курсов на edX мне было недостаточно, да и не все интересующие курсы там были. В поисках интересных курсов я наткнулся на образовательные программы, предлагаемые Стэнфордом. Сертификат по биотехнологии состоял из четырех курсов (биохимии, биохимической инженерии, продвинутой биохимической инженерии и современных достижений в биотехнологиях).
Первым курсом, который я взял, была биохимическая инженерия. Преподаватель был бывшим главным биотехнологом Genentech. Образование — химический инженер (химик-технолог). Тогда, в 2020 г., меня тоже удивляло, что биотехнолог — имеет химическое образование, однако постепенное погружение в предмет позволило лучше понять это. Я начал глубже анализировать образовательные программы Стэнфорда и обнаружил, что действительно, биотехнологов готовит департамент (кафедра) химической инженерии. Химические инженеры обычно проходят дополнительные 3–4 и более курсов, чтобы научиться создавать, прогонять и контролировать биотехнологические процессы производства.
У нас же терминологическую загадку почему-то не разгадали: биотехнологией (за рубежом даже предмета такого нет, а у нас его преподают) занимаются биологи, а не технологи, равно как производством лекарств занимаются провизоры, а не инженеры. В итоге и разработкой, и производством лекарств во многом занимаются люди, не обученные этому, а разработка и производство всей инфраструктуры (оборудование, расходники, здания/сооружения) находятся в полном упадке и почти исключительно импортируются.
Что характерно, проблемы с лекарствами есть не только на уровне качества, где им у нас необоснованно занимаются провизоры и биологи. Аналогичные проблемы есть в области доклинических исследований и ранней клинической разработки. Как в отечественной экспертизе, так и российском секторе доклинической разработки в целом доклиническими исследованиями занимаются люди либо с медицинским, либо с фармацевтическим образованием, иногда с биологическим. За рубежом типичный «доклиницист» — ветеринар, если речь идет о доклинических исследованиях на животных, или биолог либо ветеринар — в случае in vitro исследований.
Ранними клиническими исследованиями у нас преимущественно занимаются медики, тогда как эта область нуждается в сильной аналитической поддержке, которую за рубежом предоставляют профессиональные фармакологи (т. е. биологи, биохимики или фармацевты) по образованию, владеющие также математическим аппаратом и навыками компьютерного программирования. У нас же медики практически никого туда не пускают, особенно когда речь идет о каких-то государственных учреждениях (например, профильных институтах), при этом самих врачей у нас не обучают аналитическим подходам.
Еще одним открытием для меня было то, что биотехнология — это раздел химической инженерии, а не биологии. К пониманию этого я пришел несколькими путями. Во-первых, я вот уже несколько лет слушаю подкаст, выпускаемый журналом Nature Biotechnology, — First Rounders («Первопроходцы»), на котором ежемесячно берется интервью у самых известных биотехнологов [забавно, что мой MS Word подчеркивает слово «биотехнологов», считая его отсутствующим в русском языке] мира. Все участвовавшие доселе биотехнологи, включая нескольких нобелевских лауреатов, были химическими инженерами по образованию.
Во-вторых, в 2019 г. я наконец решил взять полноценные курсы по биотехнологии, чтобы лучше понимать свою область интересов и деятельности, поскольку простого просмотра курсов на edX мне было недостаточно, да и не все интересующие курсы там были. В поисках интересных курсов я наткнулся на образовательные программы, предлагаемые Стэнфордом. Сертификат по биотехнологии состоял из четырех курсов (биохимии, биохимической инженерии, продвинутой биохимической инженерии и современных достижений в биотехнологиях).
Первым курсом, который я взял, была биохимическая инженерия. Преподаватель был бывшим главным биотехнологом Genentech. Образование — химический инженер (химик-технолог). Тогда, в 2020 г., меня тоже удивляло, что биотехнолог — имеет химическое образование, однако постепенное погружение в предмет позволило лучше понять это. Я начал глубже анализировать образовательные программы Стэнфорда и обнаружил, что действительно, биотехнологов готовит департамент (кафедра) химической инженерии. Химические инженеры обычно проходят дополнительные 3–4 и более курсов, чтобы научиться создавать, прогонять и контролировать биотехнологические процессы производства.
У нас же терминологическую загадку почему-то не разгадали: биотехнологией (за рубежом даже предмета такого нет, а у нас его преподают) занимаются биологи, а не технологи, равно как производством лекарств занимаются провизоры, а не инженеры. В итоге и разработкой, и производством лекарств во многом занимаются люди, не обученные этому, а разработка и производство всей инфраструктуры (оборудование, расходники, здания/сооружения) находятся в полном упадке и почти исключительно импортируются.
Apple Podcasts
First Rounders on Apple Podcasts
Science · 2022
#лекарства #качество #НД #учеба #био
Своими постами я ни в коем случае не хочу сказать, что провизоры и биологи не нужны. Всему свое место. Фармацевтическое и биологическое образование плохо подходит для решения вопросов производства и качества лекарств (да и других продуктов, включая медизделия, косметику, продукты питания и др.). Человек с фармацевтическим или биологическим образованием может хорошо решать вопросы производства и качества только в том случае, если получит соответствующую квалификацию, т. е. пройдет дополнительное обучение инженерной специальности.
Сейчас это реально, хотя все равно требует значительных усилий. Для того, чтобы был порядок на фармацевтическом производстве, правильно и рационально соблюдались требования (в т. ч. GMP), чтобы составлялись качественные досье по качеству на лекарства (модуль 3), оправданнее всего нанимать химиков и химиков-технологов, поскольку их гораздо проще дополнительно (при необходимости) обучить вопросам лекарственной химии (в русскоязычном пространстве неправильно называемой медицинской химией), технологии производства лекарственных форм, промышленной биохимии и биохимической инженерии (+ программированию при необходимости). Биологи же могут быть хороши в области промышленной микробиологии, однако во многих случаях математическо-технический склад ума химиков-технологов незаменим даже в этих вопросах. Никакие дополнительные программы образования в области промышленной фармации, нацеленные на провизоров, не позволят стать хорошим специалистом в области процессов производства и обеспечения качества лекарств, включая биопрепараты (туда нужна набирать исключительно химиков-технологов, как это имеет место за рубежом). Вместе с тем я знаю провизоров и биологов, которые неплохо разбираются в вопросах обеспечения качества, однако они, как правило, получили соответствующие знания, проработав в крупных зарубежных фармацевтических компаниях, а не в силу основного образования.
Полностью осознав для себя все это, я переориентировался с сертификата по биотехнологии Стэнфорда на сертификат по химической инженерии (который включает сертификат по биотехнологии), а также стал брать курсы по программированию, поскольку без него вообще невозможно осваивать современные инженерные специальности. Большая часть инженерных курсов предполагает программирование в рамках домашних заданий, выпускных проектов и экзаменов.
Кроме того, выяснилось, что в рамках сертификационных программ предлагаются не все курсы, которые хотелось бы взять и которые нужны для успешного освоения продвинутых курсов. В частности, курс по дифференциальным уравнениям в частных производных для инженеров является внутренним, как и курсы по инженерии белков, клеточной инженерии, синтетической биологии или проектированию химико-фармацевтических производств.
Поняв это, в конце ноября 2020 г. я решил подать документы в Стэнфорд на магистра химической инженерии (chemical engineering master’s degree). В своем letter of purpose я указал, что, работая в фармацевтической сфере, я осознал, как тесно связаны безопасность и эффективность лекарств с их производством и качеством, поэтому я захотел глубже разобраться в организации и работе промышленных производств, создании новых веществ и т. д., чтобы потом делиться этими знаниями в сообществе, где я живу, помогая в создании качественных лекарств, в том числе в организации производственных процессов.
В свой день рождения под самый конец дня (и начало дня в Калифорнии) я получил поздравительное письмо о зачислении; даже прослезился (я, конечно, очень надеялся, но не сильно верил). С 29 марта я магистр химической инженерии в Школе инженерии Стэнфорда, что позволило мне начать получать внутренние курсы. (Теперь постов об обучении будет чуть больше.)
Хочу поблагодарить Вадима Покровского (зав. кафедрой биохимии РУДН), Романа Драя (директор R&D ГЕРОФАРМ) и Романа Иванова (ректор Научно-технологического университета «Сириус») за рекомендательные письма.
Своими постами я ни в коем случае не хочу сказать, что провизоры и биологи не нужны. Всему свое место. Фармацевтическое и биологическое образование плохо подходит для решения вопросов производства и качества лекарств (да и других продуктов, включая медизделия, косметику, продукты питания и др.). Человек с фармацевтическим или биологическим образованием может хорошо решать вопросы производства и качества только в том случае, если получит соответствующую квалификацию, т. е. пройдет дополнительное обучение инженерной специальности.
Сейчас это реально, хотя все равно требует значительных усилий. Для того, чтобы был порядок на фармацевтическом производстве, правильно и рационально соблюдались требования (в т. ч. GMP), чтобы составлялись качественные досье по качеству на лекарства (модуль 3), оправданнее всего нанимать химиков и химиков-технологов, поскольку их гораздо проще дополнительно (при необходимости) обучить вопросам лекарственной химии (в русскоязычном пространстве неправильно называемой медицинской химией), технологии производства лекарственных форм, промышленной биохимии и биохимической инженерии (+ программированию при необходимости). Биологи же могут быть хороши в области промышленной микробиологии, однако во многих случаях математическо-технический склад ума химиков-технологов незаменим даже в этих вопросах. Никакие дополнительные программы образования в области промышленной фармации, нацеленные на провизоров, не позволят стать хорошим специалистом в области процессов производства и обеспечения качества лекарств, включая биопрепараты (туда нужна набирать исключительно химиков-технологов, как это имеет место за рубежом). Вместе с тем я знаю провизоров и биологов, которые неплохо разбираются в вопросах обеспечения качества, однако они, как правило, получили соответствующие знания, проработав в крупных зарубежных фармацевтических компаниях, а не в силу основного образования.
Полностью осознав для себя все это, я переориентировался с сертификата по биотехнологии Стэнфорда на сертификат по химической инженерии (который включает сертификат по биотехнологии), а также стал брать курсы по программированию, поскольку без него вообще невозможно осваивать современные инженерные специальности. Большая часть инженерных курсов предполагает программирование в рамках домашних заданий, выпускных проектов и экзаменов.
Кроме того, выяснилось, что в рамках сертификационных программ предлагаются не все курсы, которые хотелось бы взять и которые нужны для успешного освоения продвинутых курсов. В частности, курс по дифференциальным уравнениям в частных производных для инженеров является внутренним, как и курсы по инженерии белков, клеточной инженерии, синтетической биологии или проектированию химико-фармацевтических производств.
Поняв это, в конце ноября 2020 г. я решил подать документы в Стэнфорд на магистра химической инженерии (chemical engineering master’s degree). В своем letter of purpose я указал, что, работая в фармацевтической сфере, я осознал, как тесно связаны безопасность и эффективность лекарств с их производством и качеством, поэтому я захотел глубже разобраться в организации и работе промышленных производств, создании новых веществ и т. д., чтобы потом делиться этими знаниями в сообществе, где я живу, помогая в создании качественных лекарств, в том числе в организации производственных процессов.
В свой день рождения под самый конец дня (и начало дня в Калифорнии) я получил поздравительное письмо о зачислении; даже прослезился (я, конечно, очень надеялся, но не сильно верил). С 29 марта я магистр химической инженерии в Школе инженерии Стэнфорда, что позволило мне начать получать внутренние курсы. (Теперь постов об обучении будет чуть больше.)
Хочу поблагодарить Вадима Покровского (зав. кафедрой биохимии РУДН), Романа Драя (директор R&D ГЕРОФАРМ) и Романа Иванова (ректор Научно-технологического университета «Сириус») за рекомендательные письма.
#ожирение #диета #диабет #физнагрузки #Pontzer
По рекомендации Сергея Ломакина прослушал книгу Германа Понцера (Herman Pontzer) Burn: New Research Blows the Lid Off How We Really Burn Calories, Lose Weight, and Stay Healthy («Сжигай (сжигание): новое исследование приоткрывает завесу тайны, как мы действительно сжигаем калории, теряем вес и остаемся здоровыми»).
Автор в течение многих лет исследовал метаболический профиль (скорость обмена — сжигание калорий) различных высших приматов: орангутангов, горилл, шимпанзе, бонобо и людей (различные племена охотников-собирателей, американцы с ожирением, спортсмены). Выводы исследований опубликованы в нескольких статьях.
У людей самый быстрый метаболизм из всех приматов. (Самый медленный у орангутангов, что обусловлено небольшим количеством пищи в местах обитания, поэтому они даже живут поодиночке, а не группами, как остальные приматы.) Быстрый метаболизм позволил существенно увеличить объем головного мозга (как следствие умственный труд), частоту рождений, физическую выносливость.
Вместе с тем физические нагрузки вносят достаточно небольшой вклад в регулирование (снижение) массы тела. Физические упражнения вносят небольшой вклад в сжигание (кило)калорий (кстати, когда ругают американцев за использование неметрической системы исчислений, можно вспоминать, что метрической мерой энергии является джоуль, а не калория) по сравнению с основным метаболизмом. При этом скорость основного метаболизма практически не меняется под воздействием физических нагрузок и примерно одинакова как у спортсменов, так и тех, кто в основном лежит на диване.
Несмотря на небольшое значение физических нагрузок для непосредственного регулирования массы тела, они играют огромную роль в поддержании здорового образа жизни за счет стимуляции процессов обмена (тепломассообмена), включая поддержание здорового углеводного профиля, поэтому не могут быть отвергнуты лишь на том основании, что практически не вносят вклад в снижение массы тела при обычных нагрузках.
Вторым важным открытием исследования является то, что вид диеты не имеет значения. Масса тела будет снижаться, коль скоро имеет место ограничение калорийности. Автор цитирует несколько исследований, в которых было показано, что люди даже худели на фастфуде с колой, если имело общее ограничение калорийности (примерно менее 1800 ккал/сут для среднего человека). Другой вопрос, что здоровье при такой диете находится не в лучшем состоянии, однако факт снижения массы тела имеет место.
В связи с этим необходимо в некоторой мере разделять цель снижения массы тела и цель поддержания здорового тела при помощи диет. Снижение массы тела достигается снижением калорийности (закон сохранения массы и энергии), тогда как поддержание здоровья является более сложным, индивидуальным и требует особых подходов, включая учет генетических и психологических особенностей. Другими словами, никакая палео- или кетодиета сама по себе не позволит похудеть, если будет массивное поступление калорий.
Автор в числе прочего обсуждает и сами палео- и кетодиеты. По данным современных исследований существование палеодиеты у наших предков не подтверждается. По меньшей мере в Африке и теплых широтах Азии и Европы пища была относительно разнообразной с точки зрения состава углеводов, белков и жиров, при этом углеводы все же преобладали. Вместе с тем у северных народов в рационе действительно преобладали белки и жиры, однако интересным наблюдением является то, что кетоновые тела у них образуются в относительно небольшом количестве из-за генетически низкой активности ферментов кетогенеза. Таким образом, существование палеодиеты в том виде, в котором она позиционируется сейчас, подвергается сомнению (что само по себе не опровергает ее потенциальную пользу для некоторых людей, однако апелляции к первобытности беспочвенны).
Продолжение следует
По рекомендации Сергея Ломакина прослушал книгу Германа Понцера (Herman Pontzer) Burn: New Research Blows the Lid Off How We Really Burn Calories, Lose Weight, and Stay Healthy («Сжигай (сжигание): новое исследование приоткрывает завесу тайны, как мы действительно сжигаем калории, теряем вес и остаемся здоровыми»).
Автор в течение многих лет исследовал метаболический профиль (скорость обмена — сжигание калорий) различных высших приматов: орангутангов, горилл, шимпанзе, бонобо и людей (различные племена охотников-собирателей, американцы с ожирением, спортсмены). Выводы исследований опубликованы в нескольких статьях.
У людей самый быстрый метаболизм из всех приматов. (Самый медленный у орангутангов, что обусловлено небольшим количеством пищи в местах обитания, поэтому они даже живут поодиночке, а не группами, как остальные приматы.) Быстрый метаболизм позволил существенно увеличить объем головного мозга (как следствие умственный труд), частоту рождений, физическую выносливость.
Вместе с тем физические нагрузки вносят достаточно небольшой вклад в регулирование (снижение) массы тела. Физические упражнения вносят небольшой вклад в сжигание (кило)калорий (кстати, когда ругают американцев за использование неметрической системы исчислений, можно вспоминать, что метрической мерой энергии является джоуль, а не калория) по сравнению с основным метаболизмом. При этом скорость основного метаболизма практически не меняется под воздействием физических нагрузок и примерно одинакова как у спортсменов, так и тех, кто в основном лежит на диване.
Несмотря на небольшое значение физических нагрузок для непосредственного регулирования массы тела, они играют огромную роль в поддержании здорового образа жизни за счет стимуляции процессов обмена (тепломассообмена), включая поддержание здорового углеводного профиля, поэтому не могут быть отвергнуты лишь на том основании, что практически не вносят вклад в снижение массы тела при обычных нагрузках.
Вторым важным открытием исследования является то, что вид диеты не имеет значения. Масса тела будет снижаться, коль скоро имеет место ограничение калорийности. Автор цитирует несколько исследований, в которых было показано, что люди даже худели на фастфуде с колой, если имело общее ограничение калорийности (примерно менее 1800 ккал/сут для среднего человека). Другой вопрос, что здоровье при такой диете находится не в лучшем состоянии, однако факт снижения массы тела имеет место.
В связи с этим необходимо в некоторой мере разделять цель снижения массы тела и цель поддержания здорового тела при помощи диет. Снижение массы тела достигается снижением калорийности (закон сохранения массы и энергии), тогда как поддержание здоровья является более сложным, индивидуальным и требует особых подходов, включая учет генетических и психологических особенностей. Другими словами, никакая палео- или кетодиета сама по себе не позволит похудеть, если будет массивное поступление калорий.
Автор в числе прочего обсуждает и сами палео- и кетодиеты. По данным современных исследований существование палеодиеты у наших предков не подтверждается. По меньшей мере в Африке и теплых широтах Азии и Европы пища была относительно разнообразной с точки зрения состава углеводов, белков и жиров, при этом углеводы все же преобладали. Вместе с тем у северных народов в рационе действительно преобладали белки и жиры, однако интересным наблюдением является то, что кетоновые тела у них образуются в относительно небольшом количестве из-за генетически низкой активности ферментов кетогенеза. Таким образом, существование палеодиеты в том виде, в котором она позиционируется сейчас, подвергается сомнению (что само по себе не опровергает ее потенциальную пользу для некоторых людей, однако апелляции к первобытности беспочвенны).
Продолжение следует
Audible.com
Burn
Check out this great listen on Audible.com. One of the foremost researchers in human metabolism reveals surprising new science behind food and exercise. We burn 2,000 calories a day. And if we exercise and cut carbs, we'll lose more weight. Right? Wrong.…
#ожирение #диета #диабет #физнагрузки #Pontzer
Что же по данным исследований и мнению автора является причиной эпидемии ожирения? Племя Хадза, к примеру, потребляет много углеводов (и даже мед полудиких пчел), умеренное количество жиров и белков, что, как будто, противоречит современным воззрениям и сторонникам палео- и кетодиет (т. е. диет с низким углеводным вкладом, особенно со стороны простых углеводов). Основной проблемой являются современные пищевые технологии.
Во-первых, современная пища чрезвычайно богата калориями на единицу массы/объема (высокая энергетическая плотность), при этом калорийные вещества являются высоко усвояемыми. В итоге до того, как наступит насыщение, человек успевает употребить большое количество калорий. Во-вторых, пища (в особенности изготавливаемая в промышленных масштабах) изготавливается таким образом, чтобы препятствовать насыщению, а также стимулировать аппетит, даже если насыщение начало происходить. В итоге часто имеет место переедание. Парадоксом современной пищевой отрасли является то, что производить суперкалорийную пищу стало дешевле, чем производить пищу небогатую энергетически: 1 кг сахара или муки дешевле 1 кг фруктов или овощей. В связи с этим оправданно рассмотреть подходы к регулированию сверхкалорийной пищи.
Кроме того, большое значение имеют абсорбционные возможности кишечника. Это было показано на примере спортсменов, занимающихся такими тяжелыми видами спорта, как плавание или декатлон. В таких случаях большой вклад в победу вносят энергетические возможности/резервы спортсмена. В 1990-х гг. даже были распространены инфузии углеводов и жиров как источника энергии, однако были быстро запрещены. В итоге длина и транспортная функция кишечника играют значительную роль в обеспечении спортсмена энергией. Предполагается, что Майкл Фелпс (23-кратный олимпийский чемпион по плаванию) в состоянии абсорбировать порядка 7000–8000 ккал в сутки (в несколько раз больше, чем в состоянии абсорбировать обычный человек), что придает ему большую выносливость на соревнованиях.
Следовательно, абсорбционные возможности кишечника играют большую роль в способности разных людей усваивать энергоносители из одной и той же пищи. Более того, по меньшей мере в исследованиях на животных, показано, что голодание приводит к увеличению массы желудочно-кишечного тракта, чтобы увеличить экстракцию калорий из ограниченного объема поступающей пищи. Что интересно (и в целом давно известно), голодание приводит к неравному влиянию на органы и ткани. У самцов мыши защищенными от аутофагии являются головной мозг и яички (успеть размножиться до того, как умереть от голода), тогда как иммунная и мышечная система быстро подвергаются атрофии; относительная масса желудочно-кишечного увеличивается.
У людей возникают похожие изменения за тем исключением, что половая функция обычно тоже снижается. У охотников-собирателей Хадза, преодолевающих пешком до нескольких десятков километров в день, содержание половых гормонов примерно в два раза ниже, чем у среднестатистического американца. Содержание половых гормонов у представителей племени Хадза примерно соответствует профилю половых гормонов спортсменов и людей, активно занимающимися физическими нагрузками (здесь целесообразен анализ влияния повышенного содержания половых гормонов у людей, не занимающихся физическими нагрузками и потребляющих большое количество калорий на развитие таких гормон-чувствительных заболеваний, как доброкачественная гиперплазия предстательной железы и различные формы злокачественных новообразований половых органов).
Минусом этой 11-часовой книги, на мой взгляд, является то, что обсуждение в большей мере носит статистический характер и избыточно генерализуется. Мало обсуждается индивидуальные особенности метаболизма: кому-то лучше может подходить одна диета, чем другая в связи, к примеру, с низкой или высокой активностью тех или иных ферментов или ферментных комплексов, абсорбцией энергоносителей, наличием/отсутствием переносчиков, относительной эффективностью окислительного фосфорилирования и термогенеза.
Что же по данным исследований и мнению автора является причиной эпидемии ожирения? Племя Хадза, к примеру, потребляет много углеводов (и даже мед полудиких пчел), умеренное количество жиров и белков, что, как будто, противоречит современным воззрениям и сторонникам палео- и кетодиет (т. е. диет с низким углеводным вкладом, особенно со стороны простых углеводов). Основной проблемой являются современные пищевые технологии.
Во-первых, современная пища чрезвычайно богата калориями на единицу массы/объема (высокая энергетическая плотность), при этом калорийные вещества являются высоко усвояемыми. В итоге до того, как наступит насыщение, человек успевает употребить большое количество калорий. Во-вторых, пища (в особенности изготавливаемая в промышленных масштабах) изготавливается таким образом, чтобы препятствовать насыщению, а также стимулировать аппетит, даже если насыщение начало происходить. В итоге часто имеет место переедание. Парадоксом современной пищевой отрасли является то, что производить суперкалорийную пищу стало дешевле, чем производить пищу небогатую энергетически: 1 кг сахара или муки дешевле 1 кг фруктов или овощей. В связи с этим оправданно рассмотреть подходы к регулированию сверхкалорийной пищи.
Кроме того, большое значение имеют абсорбционные возможности кишечника. Это было показано на примере спортсменов, занимающихся такими тяжелыми видами спорта, как плавание или декатлон. В таких случаях большой вклад в победу вносят энергетические возможности/резервы спортсмена. В 1990-х гг. даже были распространены инфузии углеводов и жиров как источника энергии, однако были быстро запрещены. В итоге длина и транспортная функция кишечника играют значительную роль в обеспечении спортсмена энергией. Предполагается, что Майкл Фелпс (23-кратный олимпийский чемпион по плаванию) в состоянии абсорбировать порядка 7000–8000 ккал в сутки (в несколько раз больше, чем в состоянии абсорбировать обычный человек), что придает ему большую выносливость на соревнованиях.
Следовательно, абсорбционные возможности кишечника играют большую роль в способности разных людей усваивать энергоносители из одной и той же пищи. Более того, по меньшей мере в исследованиях на животных, показано, что голодание приводит к увеличению массы желудочно-кишечного тракта, чтобы увеличить экстракцию калорий из ограниченного объема поступающей пищи. Что интересно (и в целом давно известно), голодание приводит к неравному влиянию на органы и ткани. У самцов мыши защищенными от аутофагии являются головной мозг и яички (успеть размножиться до того, как умереть от голода), тогда как иммунная и мышечная система быстро подвергаются атрофии; относительная масса желудочно-кишечного увеличивается.
У людей возникают похожие изменения за тем исключением, что половая функция обычно тоже снижается. У охотников-собирателей Хадза, преодолевающих пешком до нескольких десятков километров в день, содержание половых гормонов примерно в два раза ниже, чем у среднестатистического американца. Содержание половых гормонов у представителей племени Хадза примерно соответствует профилю половых гормонов спортсменов и людей, активно занимающимися физическими нагрузками (здесь целесообразен анализ влияния повышенного содержания половых гормонов у людей, не занимающихся физическими нагрузками и потребляющих большое количество калорий на развитие таких гормон-чувствительных заболеваний, как доброкачественная гиперплазия предстательной железы и различные формы злокачественных новообразований половых органов).
Минусом этой 11-часовой книги, на мой взгляд, является то, что обсуждение в большей мере носит статистический характер и избыточно генерализуется. Мало обсуждается индивидуальные особенности метаболизма: кому-то лучше может подходить одна диета, чем другая в связи, к примеру, с низкой или высокой активностью тех или иных ферментов или ферментных комплексов, абсорбцией энергоносителей, наличием/отсутствием переносчиков, относительной эффективностью окислительного фосфорилирования и термогенеза.
Goodreads
Burn: New Research Blows the Lid Off How We Really Burn…
One of the foremost researchers in human metabolism rev…
Выводы: (1) физические нагрузки не являются средством снижения массы тела, (2) основной вклад в снижение массы тела вносит ограничение калорийности пищи (а не ее качественный состав), (3) качественный состав калорий может играть большую роль у людей, предрасположенных к метаболическим заболеваниям (сахарному диабету), (4) современная пища — результат пищевой инженерии, сверхбогата калориями и имеют очень высокую вкусовую привлекательность, чему не в состоянии противостоять большинство людей, поэтому требуются организованные меры по снижению экспозиции людей дешевой сверхкалорийной пище.
#ATMP #БМКП #ВТЛП #требования #пациент #исключение #ЕАЭС
При обсуждении вопроса высокотехнологичных лекарственных препаратов (ВТЛП, термин, эквивалентный зарубежному ATMP — advanced therapy medicinal products, включающий генотерапевтические, клеточные и тканевые продукты) мне неоднократно приходилось слышать от некоторых представителей отрасли, что, якобы, за рубежом регуляторы и отрасль сожалеют, что они ввели очень строгие требования и что они теперь «не знают, что с этим делать».
Такое мнение не подтверждается какими-либо документами, официальными позициями или меморандумами/планами по упрощению требований. ВТЛП находятся на гребне науки и технологии и потенциально способны приводить к очень хорошим медицинским исходам при тяжелых состояниях — за счет изменения самой человеческой природы. Такое вмешательство, нередко являющееся долгосрочным или даже постоянным, в базовые генетические и биохимические процессы, с одной стороны, несет значительные риски для пациентов, а с другой, требует четкой научной выверенности механизмов, реализующих эффективность.
В связи с этим в ЕС, США и др. юрисдикциях ВТЛП, во-первых, регулируются в качестве лекарственных препаратов, т. е. к ним предъявляются самые строгие требования из всех категорий товаров для здравоохранения в отношении обеспечения безопасности, эффективности и качества, во-вторых, они регулируются как особая группа лекарственных препаратов, требующая соблюдения более строгих научных, технологических и регуляторных стандартов, чтобы защитить как пациентов, так и инвестиции, поскольку конечным плательщиком нередко является государство, которое нуждается в повышенных гарантиях успешности терапии. Поскольку направление является новым, а ВТЛП-вмешательства являются тонкими, терапевтические неудачи являются распространенным явлением, поэтому подходы к разработке должны подчиняться логике научных изысканий, а на производстве должны соблюдаться соответствующие процедурные требования (GMP).
В силу этих причин за рубежом выработана достаточно разветвленная система научных и процедурных требований в отношении разработки, производства и контроля качества ВТЛП, производимых в промышленном масштабе. Вместе с тем известно, что большинство сегодняшних ВТЛП являются персонализированными или индивидуализированными в ряде юрисдикций (например, ЕС) существуют облегченные режимы производства и применения ВТЛП, не требующие их регистрации перед началом проведения (госпитальное исключение), включая «облегченное» GMP. Однако даже в таких случаях должен соблюдаться определенный минимум требований, чтобы обезопасить пациента от некачественного / потенциально вредного продукта.
Послабления возможны также и на уровне клинических исследований, например может быть приемлема гибкость в отношении изменения конечных точек или размера выборки в случае генотерапевтиков (хотя такие моменты лучше заранее предусматривать в рамках адаптивных дизайнов). За рубежом также разработаны инновационные дизайны для одновременного тестирования в одном клиническом исследовании сразу нескольких кандидатов (корзинные исследования).
Разветвленные требования и широкая поддержка разработчиков со стороны регуляторов (например, FDA, EMA или MHRA) вносят существенный вклад в успешность разработки и не является препятствием, как это иногда воспринимается некоторыми представителями нашей отрасли или академических кругов. Наоборот, мешают и препятствуют разработке нечеткие требования и стандарты, правовой вакуум и невыверенные формулировки, несогласованная терминология и желание вырвать клеточные препараты/продукты из лона естественного (лекарственного) регулирования. По этой причине клеточные препараты испытывают серьезные ограничения со стороны законодательства о БМКП (которое было призвано упростить регулирование, а на деле стало серьезным тормозом для отрасли), которое не в состоянии охватить все многообразие ситуаций и предоставить соответствующие режимы разработки, производства и применения.
При обсуждении вопроса высокотехнологичных лекарственных препаратов (ВТЛП, термин, эквивалентный зарубежному ATMP — advanced therapy medicinal products, включающий генотерапевтические, клеточные и тканевые продукты) мне неоднократно приходилось слышать от некоторых представителей отрасли, что, якобы, за рубежом регуляторы и отрасль сожалеют, что они ввели очень строгие требования и что они теперь «не знают, что с этим делать».
Такое мнение не подтверждается какими-либо документами, официальными позициями или меморандумами/планами по упрощению требований. ВТЛП находятся на гребне науки и технологии и потенциально способны приводить к очень хорошим медицинским исходам при тяжелых состояниях — за счет изменения самой человеческой природы. Такое вмешательство, нередко являющееся долгосрочным или даже постоянным, в базовые генетические и биохимические процессы, с одной стороны, несет значительные риски для пациентов, а с другой, требует четкой научной выверенности механизмов, реализующих эффективность.
В связи с этим в ЕС, США и др. юрисдикциях ВТЛП, во-первых, регулируются в качестве лекарственных препаратов, т. е. к ним предъявляются самые строгие требования из всех категорий товаров для здравоохранения в отношении обеспечения безопасности, эффективности и качества, во-вторых, они регулируются как особая группа лекарственных препаратов, требующая соблюдения более строгих научных, технологических и регуляторных стандартов, чтобы защитить как пациентов, так и инвестиции, поскольку конечным плательщиком нередко является государство, которое нуждается в повышенных гарантиях успешности терапии. Поскольку направление является новым, а ВТЛП-вмешательства являются тонкими, терапевтические неудачи являются распространенным явлением, поэтому подходы к разработке должны подчиняться логике научных изысканий, а на производстве должны соблюдаться соответствующие процедурные требования (GMP).
В силу этих причин за рубежом выработана достаточно разветвленная система научных и процедурных требований в отношении разработки, производства и контроля качества ВТЛП, производимых в промышленном масштабе. Вместе с тем известно, что большинство сегодняшних ВТЛП являются персонализированными или индивидуализированными в ряде юрисдикций (например, ЕС) существуют облегченные режимы производства и применения ВТЛП, не требующие их регистрации перед началом проведения (госпитальное исключение), включая «облегченное» GMP. Однако даже в таких случаях должен соблюдаться определенный минимум требований, чтобы обезопасить пациента от некачественного / потенциально вредного продукта.
Послабления возможны также и на уровне клинических исследований, например может быть приемлема гибкость в отношении изменения конечных точек или размера выборки в случае генотерапевтиков (хотя такие моменты лучше заранее предусматривать в рамках адаптивных дизайнов). За рубежом также разработаны инновационные дизайны для одновременного тестирования в одном клиническом исследовании сразу нескольких кандидатов (корзинные исследования).
Разветвленные требования и широкая поддержка разработчиков со стороны регуляторов (например, FDA, EMA или MHRA) вносят существенный вклад в успешность разработки и не является препятствием, как это иногда воспринимается некоторыми представителями нашей отрасли или академических кругов. Наоборот, мешают и препятствуют разработке нечеткие требования и стандарты, правовой вакуум и невыверенные формулировки, несогласованная терминология и желание вырвать клеточные препараты/продукты из лона естественного (лекарственного) регулирования. По этой причине клеточные препараты испытывают серьезные ограничения со стороны законодательства о БМКП (которое было призвано упростить регулирование, а на деле стало серьезным тормозом для отрасли), которое не в состоянии охватить все многообразие ситуаций и предоставить соответствующие режимы разработки, производства и применения.
www.raps.org
FDA: Flexibility okay for gaps in gene therapy trials
The US Food and Drug Administration (FDA) is not amenable to changing study endpoints or sample sizes for gene therapy clinical trials but is encouraging sponsors to fill in gaps in data collection with telemedicine and remote visits.
Вместе с тем в фармацевтическом законодательстве ЕАЭС наметился существенный прогресс в отношении выработки требований к ВТЛП и учета потребностей индивидуализированных терапий (включая госпитальное исключение); кроме того, создаются механизмы ускоренных процедур в случае разработок с высоким терапевтическим потенциалом в клинических областях, испытывающих недостаток терапевтических средств. Новые разрабатываемые требования гармонизированы с европейскими/международными, что также будет служить дополнительной гарантией для пациентов и государства, оплачивающего медицинскую помощь, и повышать уровень и конкурентоспособность отечественных разработчиков.
Таким образом, за рубежом не существует сожаления в отношении строгости и объема требований в отношении ВТЛП, при этом отсутствуют какие-либо законодательные инициативы по упрощению требований или отмене действия регламентов/руководств. Любые затруднения рассматриваются системно с выработкой приемлемых решений для всех сторон (например, госпитальное исключение или снижений требований, касающихся ГМО, в отношении генетически модифицированных клеток), но интересы пациентов ставятся на первое место.
Таким образом, за рубежом не существует сожаления в отношении строгости и объема требований в отношении ВТЛП, при этом отсутствуют какие-либо законодательные инициативы по упрощению требований или отмене действия регламентов/руководств. Любые затруднения рассматриваются системно с выработкой приемлемых решений для всех сторон (например, госпитальное исключение или снижений требований, касающихся ГМО, в отношении генетически модифицированных клеток), но интересы пациентов ставятся на первое место.
#harris #wilczek #физика #основы #кванты
22 февраля 2021 г. на подкаст к Сэму Харрису приходил Фрэнк Вильчек (Frank Wilczek), нобелевский лауреат в области физики (2004) [открытие асимптотической свободы], профессор MIT. Областью научных интересов Вильчека является квантовая механика, в которой он сделал несколько открытий, среди которых открытие аксионов (квазиэлементарных частиц), названных им в честь стирального порошка, название которого ему понравилось в детстве, когда он ходил за покупками для повседневных нужд, темпоральных кристаллов (time crystals, кристаллов времени) и т. д.
На подкасте они обсуждали вторую книгу Вильчека — Fundamentals: Ten Keys to Reality («Основы: десять ключей к реальности»), которая ориентирована на относительно неподготовленного читателя, чтобы донести основы современного понимания мироустройства, основанного на квантовой механике и общей теории относительности.
В небольшом произведении (7,5 часов прослушивания) автор описывает такие базовые понятия, как, пространство, время, поле и материя (пространство — время диктует материи как двигаться, материя диктует пространству — времени, как искривляться). Начиная с наиболее простых вещей, автор описывает сложные явления современного мира.
В числе прочего он объясняет принцип локальности: все важное для нас происходит рядом с нами, и там же происходят наиболее сложные вещи. Тем самым знание квантовой механики и общей космогонии не позволяет, к примеру, объяснить историю Швеции, поэтому нужны более обобщающие теории, включая ньютоновскую механику, химию, биологию, психологию, социологию и т. п., однако в основе всех них лежат закономерности, объясняемые и предсказываемые квантовой механикой.
Кроме того, Вильчек на вводном уровне объясняет современное состояние дел в квантовой механике: квантовую электродинамику, квантовую хромодинамику, квантовую оптику, теорию сильных взаимодействий и др., которые объясняют многие физические процессы, частью которых мы являемся.
Хорошая книга для знакомства с терминологией и понимания того, насколько мы продвинулись в понимании мироздания.
Ссылка на подкаст.
22 февраля 2021 г. на подкаст к Сэму Харрису приходил Фрэнк Вильчек (Frank Wilczek), нобелевский лауреат в области физики (2004) [открытие асимптотической свободы], профессор MIT. Областью научных интересов Вильчека является квантовая механика, в которой он сделал несколько открытий, среди которых открытие аксионов (квазиэлементарных частиц), названных им в честь стирального порошка, название которого ему понравилось в детстве, когда он ходил за покупками для повседневных нужд, темпоральных кристаллов (time crystals, кристаллов времени) и т. д.
На подкасте они обсуждали вторую книгу Вильчека — Fundamentals: Ten Keys to Reality («Основы: десять ключей к реальности»), которая ориентирована на относительно неподготовленного читателя, чтобы донести основы современного понимания мироустройства, основанного на квантовой механике и общей теории относительности.
В небольшом произведении (7,5 часов прослушивания) автор описывает такие базовые понятия, как, пространство, время, поле и материя (пространство — время диктует материи как двигаться, материя диктует пространству — времени, как искривляться). Начиная с наиболее простых вещей, автор описывает сложные явления современного мира.
В числе прочего он объясняет принцип локальности: все важное для нас происходит рядом с нами, и там же происходят наиболее сложные вещи. Тем самым знание квантовой механики и общей космогонии не позволяет, к примеру, объяснить историю Швеции, поэтому нужны более обобщающие теории, включая ньютоновскую механику, химию, биологию, психологию, социологию и т. п., однако в основе всех них лежат закономерности, объясняемые и предсказываемые квантовой механикой.
Кроме того, Вильчек на вводном уровне объясняет современное состояние дел в квантовой механике: квантовую электродинамику, квантовую хромодинамику, квантовую оптику, теорию сильных взаимодействий и др., которые объясняют многие физические процессы, частью которых мы являемся.
Хорошая книга для знакомства с терминологией и понимания того, насколько мы продвинулись в понимании мироздания.
Ссылка на подкаст.
Audible.com
Fundamentals
Check out this great listen on Audible.com. One of our great contemporary scientists reveals the 10 profound insights that illuminate what everyone should know about the physical world In Fundamentals, Nobel laureate Frank Wilczek offers the listener a simple…
#GMP #EU #Guide #термины #биопрепараты
Переводя документы Евросоюза по GMP лекарственных препаратов передовой терапии (advanced therapy medicinal products, ATMP), называемых в евразийском законодательстве высокотехнологичными лекарственными препаратами (ВТЛП), и по GMP остальных биопрепаратов (новое дополнение II к руководству по GMP Евросоюза от 2018 г.), обратил внимание на небольшую несогласованность в определениях одного и того же термина (SPF — свободный от специфичных патогенов).
Решил написать в Европейскую комиссию, чтобы убедиться, что действительно ошибка, и дать обратную связь, чтобы можно было исправить ошибку в будущем; пишу туда нечасто, но бывает. Мой запрос был понят со второго раза: сначала меня направили в департамент ветеринарии, в котором сказали, что ошибки нет (правда, непонятно, куда они смотрели). После моего уточнения и более детального изложения проблемы, обращение было направлено в профильный департамент — Генеральный департамент по здравоохранению и пищевой безопасности (DG Sante), из которого пришел ответ с признанием ошибки и моей правоты :)
Вообще, новые правила GMP для биопрепаратов и для ATMP/ВТЛП действуют в Евросоюзе начиная с 2018 г., поэтому и нам в ЕАЭС давно пора усовершенствовать свои.
В ответе Еврокомиссии обращает внимание простота ответа без излишних бюрократических формальностей, как принято у нас из разряда «департамент рассмотрел обращение и сообщает следующее в пределах своей компетенции»: законы, регламенты и руководства подробные и понятные, а ответы человеческие. У нас обычно наоборот.
Переводя документы Евросоюза по GMP лекарственных препаратов передовой терапии (advanced therapy medicinal products, ATMP), называемых в евразийском законодательстве высокотехнологичными лекарственными препаратами (ВТЛП), и по GMP остальных биопрепаратов (новое дополнение II к руководству по GMP Евросоюза от 2018 г.), обратил внимание на небольшую несогласованность в определениях одного и того же термина (SPF — свободный от специфичных патогенов).
Решил написать в Европейскую комиссию, чтобы убедиться, что действительно ошибка, и дать обратную связь, чтобы можно было исправить ошибку в будущем; пишу туда нечасто, но бывает. Мой запрос был понят со второго раза: сначала меня направили в департамент ветеринарии, в котором сказали, что ошибки нет (правда, непонятно, куда они смотрели). После моего уточнения и более детального изложения проблемы, обращение было направлено в профильный департамент — Генеральный департамент по здравоохранению и пищевой безопасности (DG Sante), из которого пришел ответ с признанием ошибки и моей правоты :)
Вообще, новые правила GMP для биопрепаратов и для ATMP/ВТЛП действуют в Евросоюзе начиная с 2018 г., поэтому и нам в ЕАЭС давно пора усовершенствовать свои.
В ответе Еврокомиссии обращает внимание простота ответа без излишних бюрократических формальностей, как принято у нас из разряда «департамент рассмотрел обращение и сообщает следующее в пределах своей компетенции»: законы, регламенты и руководства подробные и понятные, а ответы человеческие. У нас обычно наоборот.
#учеба #Stanford #диффуры #кинетика #статистика
4 июня закончилась моя первая четверть в Стэнфорде как соискателя магистерской степени в области химической инженерии (и пятая, если считать курсы, которые я брал как внешний слушатель). Четверть была достаточно напряженная (хотя не столь напряженная, как осенняя, когда я брал курс по статистической механике и вводный курс по программированию [подробнее здесь]).
Было два предмета: кинетика и инженерия химических реакций (CHEMENG 320) и дифференциальные уравнения в частных производных, включая численные методы (CME 104). Первый курс был своего рода переосмыслением химической кинетики, поскольку в нем больше уделялось внимание механистическим аспектам объяснения скорости химических и биохимических реакций, катализа и биокатализа. Можно сказать, что в основном разбор шел с точки зрения квантовой механики и статистической механики при рассмотрении теории переходных состояний, а также с точки зрения теории вероятности — в части объяснения стохастичности элементарных взаимодействий. Кроме того, преподаватель уделял большое внимание моделированию (бутстрэппинг и Монте Карло) и статистическому оцениванию предположений (метод максимального правдоподобия), поэтому половина домашек состояла из программирования для реализации этих методов. Было достаточно сложно, поэтому дополнительно занимался с репетитором.
Второй предмет — давняя мечта. Я получал удовольствие и от лекций, и от сложных домашек, наслаждаясь освоением предмета на всем его протяжении. Предмет вел выходец из России (уехавший в США после окончания школы и отучившийся там), ныне аэронавигационный инженер Lockheed Martin. В начале мая в космос были запущены несколько десятков спутников, работу над которыми он вел в течение нескольких лет. И хотя в начале мне показалось, что его объяснения не были столь изящными, как в суперизвестном курсе MIT 18.03 по обыкновенным диффурам, в итоге инженерный метод преподавания оказался очень эффективным, понятным и позволяющим понимать и осваивать предмет.
Забавно, что в январе прошлого года, когда столкнулся с первым интегралом и осознал, что матан я, можно сказать, не знаю, и начал искать разные пути восполнения этого пробела, один из математиков, с которым я консультировался, вкратце объяснил мне структуру освоения матана (с непременным изучением линейной алгебры) и в конце добавил, что «ну а потом можно браться и за уравнения математической физики». Я тогда еще подумал: «Ну зачем мне этот предмет вообще? Да и название странное, я же собираюсь заниматься биотехнологией».
Примерно на середине курса по дифференциальным уравнениям в частных производных, я выяснил, что предмет, туманно называемый в России «Уравнения (методы) математической физики», как раз и имеет дело с дифференциальными уравнениями. Надо сказать, что все необходимые для освоения диффуров в частных производных предметы, я освоил самостоятельно с помощью имеющихся курсов на YouTube по матану (анализ функции одной переменной, векторный анализ, анализ функций нескольких переменных), линейной алгебре и обыкновенным дифференциальным уравнениям. Т. е. это вполне реально и доступно: материалы на английском очень высокого качества с хорошим объяснением, разбором и заданиями.
Несмотря на то что магия несколько развеялась, все равно здорово понимать айген-значения, айген-векторы и айген-функции, как они определяют, куда движется система в пространстве и времени или энергетически. Теперь будет легче брать другие предметы, в первую очередь касающиеся тепломассообмена для лучшего понимания процессов, протекающих в живой клетке на микроуровне. Кроме того, количественный подход к фармакологии также подразумевает решение дифференциальных уравнений, поэтому удается убить сразу нескольких зайцев.
4 июня закончилась моя первая четверть в Стэнфорде как соискателя магистерской степени в области химической инженерии (и пятая, если считать курсы, которые я брал как внешний слушатель). Четверть была достаточно напряженная (хотя не столь напряженная, как осенняя, когда я брал курс по статистической механике и вводный курс по программированию [подробнее здесь]).
Было два предмета: кинетика и инженерия химических реакций (CHEMENG 320) и дифференциальные уравнения в частных производных, включая численные методы (CME 104). Первый курс был своего рода переосмыслением химической кинетики, поскольку в нем больше уделялось внимание механистическим аспектам объяснения скорости химических и биохимических реакций, катализа и биокатализа. Можно сказать, что в основном разбор шел с точки зрения квантовой механики и статистической механики при рассмотрении теории переходных состояний, а также с точки зрения теории вероятности — в части объяснения стохастичности элементарных взаимодействий. Кроме того, преподаватель уделял большое внимание моделированию (бутстрэппинг и Монте Карло) и статистическому оцениванию предположений (метод максимального правдоподобия), поэтому половина домашек состояла из программирования для реализации этих методов. Было достаточно сложно, поэтому дополнительно занимался с репетитором.
Второй предмет — давняя мечта. Я получал удовольствие и от лекций, и от сложных домашек, наслаждаясь освоением предмета на всем его протяжении. Предмет вел выходец из России (уехавший в США после окончания школы и отучившийся там), ныне аэронавигационный инженер Lockheed Martin. В начале мая в космос были запущены несколько десятков спутников, работу над которыми он вел в течение нескольких лет. И хотя в начале мне показалось, что его объяснения не были столь изящными, как в суперизвестном курсе MIT 18.03 по обыкновенным диффурам, в итоге инженерный метод преподавания оказался очень эффективным, понятным и позволяющим понимать и осваивать предмет.
Забавно, что в январе прошлого года, когда столкнулся с первым интегралом и осознал, что матан я, можно сказать, не знаю, и начал искать разные пути восполнения этого пробела, один из математиков, с которым я консультировался, вкратце объяснил мне структуру освоения матана (с непременным изучением линейной алгебры) и в конце добавил, что «ну а потом можно браться и за уравнения математической физики». Я тогда еще подумал: «Ну зачем мне этот предмет вообще? Да и название странное, я же собираюсь заниматься биотехнологией».
Примерно на середине курса по дифференциальным уравнениям в частных производных, я выяснил, что предмет, туманно называемый в России «Уравнения (методы) математической физики», как раз и имеет дело с дифференциальными уравнениями. Надо сказать, что все необходимые для освоения диффуров в частных производных предметы, я освоил самостоятельно с помощью имеющихся курсов на YouTube по матану (анализ функции одной переменной, векторный анализ, анализ функций нескольких переменных), линейной алгебре и обыкновенным дифференциальным уравнениям. Т. е. это вполне реально и доступно: материалы на английском очень высокого качества с хорошим объяснением, разбором и заданиями.
Несмотря на то что магия несколько развеялась, все равно здорово понимать айген-значения, айген-векторы и айген-функции, как они определяют, куда движется система в пространстве и времени или энергетически. Теперь будет легче брать другие предметы, в первую очередь касающиеся тепломассообмена для лучшего понимания процессов, протекающих в живой клетке на микроуровне. Кроме того, количественный подход к фармакологии также подразумевает решение дифференциальных уравнений, поэтому удается убить сразу нескольких зайцев.
Telegram
Мета-Ф
#образование #термодинамика #программирование #иммунология #физиология #Stanford #Harvard
На прошлой неделе закончились 10 моих самых тяжелых недель в жизни с точки зрения учебы. Я никогда столько не учился ни на первом, ни на втором высшем, ни в интернатуре…
На прошлой неделе закончились 10 моих самых тяжелых недель в жизни с точки зрения учебы. Я никогда столько не учился ни на первом, ни на втором высшем, ни в интернатуре…
И хотя предмет давался мне сложно, т. к. требовал значительных временных усилий, первичный испуг перед задачей отступал, когда я начинал медленно планомерно разбирать условия задачи и организовывать метод ее решения. Вместе с тем следует отметить, что ассистенты преподавателя оказывали очень сильную поддержку, помогали разбирать задачи, особенно когда возникали сложности в понимании условий заданий, нелепые ошибки по ходу решений или неточности в графиках при программировании. Увы, подобной поддержки при обучении и уважительного инклюзивного отношения к студентам в наших вузах очень сложно найти.