Мы 

Лезем земле под ресницами вылезших пальм 
выколоть бельма пустынь, 
на ссохшихся губах каналов — 
дредноутов улыбки поймать. 
Стынь, злоба! 
На костёр разожжённых созвездий 
взвесть не позволю мою одичавшую дряхлую мать. 
Дорога — рог ада — пьяни грузовозов храпы! 
Дымящиеся ноздри вулканов хмелем расширь! 
Перья линяющих ангелов бросим любимым на шляпы, 
будем хвосты на боа обрубать у комет, ковыляющих в ширь. 

1913

Несколько слов обо мне самом 

Я люблю смотреть, как умирают дети. 
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили 
за тоски хоботом? 
А я — 
в читальне улиц — 
так часто перелистывал гро̀ба том. 
Полночь 
промокшими пальцами щупала 
меня 
и забитый забор, 
и с каплями ливня на лысине купола 
скакал сумасшедший собор. 
Я вижу, Христос из иконы бежал, 
хитона оветренный край 
целовала, плача, слякоть. 
Кричу кирпичу, 
слов исступлённых вонзаю кинжал 
в неба распухшего мякоть: 
«Солнце! 
Отец мой! 
Сжалься хоть ты и не мучай! 
Это тобою пролитая кровь моя льётся дорогою дольней. 
Это душа моя 
клочьями порванной тучи 
в выжженном небе 
на ржавом кресте колокольни! 
Время! 
Хоть ты, хромой богомаз, 
лик намалюй мой 
в божницу уродца века! 
Я одинок, как последний глаз 
у идущего к слепым человека!» 

(1913) 

Заключительное стихотворение цикла «Я», который впервые вышел литографированным изданием в мае 1913 года.

Знай 
  и французский 
       и английский бокс, 
но не для того, 
    чтоб скулу 
       сворачивать вбок, 
а для того, 
   чтоб, не боясь 
       ни штыков, ни пуль, 
одному 
   обезоружить 
          целый патруль. 

1927

Если 
   я 
   чего написал, 
если 
    чего 
     сказал — 
тому виной 
    глаза-небеса, 
любимой 
       моей 
        глаза. 
Круглые 
    да карие, 
горячие 
    до гари. 

1927

От усталости 

Земля! 
Дай исцелую твою лысеющую голову 
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот. 
Дымом волос над пожарами глаз из олова 
дай обовью я впалые груди болот. 
Ты! Нас — двое, 
ораненных, загнанных ланями, 
вздыбилось ржанье осёдланных смертью коней. 
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями, 
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней. 
Сестра моя! 
В богадельнях идущих веков, 
может быть, мать мне сыщется; 
бросил я ей окровавленный песнями рог. 
Квакая, скачет по полю 
канава, зелёная сыщица, 
нас заневолить 
верёвками грязных дорог. 

1913

А тут и я ещё. 
Прохожу осторожно, 
огромен, 
неуклюж. 
О, как великолепен я 
в самой сияющей 
из моих бесчисленных душ! 

1915–1916

Не домой, 
     не на суп, 
а к любимой 
         в гости, 
две 
  морковинки 
         несу 
за зелёный хвостик. 
Я 
 много дарил 
      конфект да букетов, 
но больше 
     всех 
      дорогих даров 
я помню 
      морковь драгоценную эту 
и пол — 
   полена 
      берёзовых дров. 

1927

Рот зажму. 
Крик ни один им 
не выпущу из искусанных губ я. 
Привяжи меня к кометам, как к хвостам 
лошадиным, 
и вымчи, 
рвя о звёздные зубья. 
Или вот что: 
когда душа моя выселится, 
выйдет на суд твой, 
выхмурясь тупенько, 
ты, 
Млечный Путь перекинув виселицей, 
возьми и вздёрни меня, преступника. 

1915

Для веселия
   планета наша
        мало оборудована.
Надо
  вырвать
     радость
        у грядущих дней.
В этой жизни
     помереть
         не трудно.
Сделать жизнь
      значительно трудней.

1926

Себя 
 до последнего стука в груди, 
как на свиданьи, 
        простаивая, 
прислушиваюсь: 
      любовь загудит — 
человеческая, 
      простая. 
Ураган, 
   огонь, 
      вода 
подступают в ропоте. 
Кто 
  сумеет 
     совладать? 
Можете? 
       Попробуйте...

1928

Мой стих дойдёт, 
     но он дойдёт не так, — 
не как стрела 
    в амурно-лировой охоте, 
не как доходит 
  к нумизмату стёршийся пятак 
и не как свет умерших звёзд доходит. 
Мой стих 
  трудом 
    громаду лет прорвёт 
и явится 
      весомо, 
          грубо, 
            зримо, 
как в наши дни 
    вошёл водопровод, 
сработанный 
     ещё рабами Рима. 

1928–1930

Поэзия — 
    та же добыча радия. 
В грамм добыча, 
        в год труды. 
Изводишь 
     единого слова ради 
тысячи тонн 
      словесной руды. 
Но как 
  испепеляюще 
     слов этих жжение 
рядом 
   с тлением 
        слова-сырца. 
Эти слова 
    приводят в движение 
тысячи лет 
     миллионов сердца. 

1926

Стихи о разнице вкусов 

Лошадь 
   сказала, 
    взглянув на верблюда: 
«Какая 
  гигантская 
       лошадь-ублюдок». 
Верблюд же 
   вскричал: 
    «Да лошадь разве ты?! 
Ты 
   просто-напросто — 
    верблюд недоразвитый». 
И знал лишь 
       бог седобородый, 
что это — 
   животные 
        разной породы. 

1928

Я счёт не веду неделям. 
Мы, 
хранимые в рамах времён, 
мы любовь на дни не делим, 
не меняем любимых имён. 

1916–1917

Губы дала. 
Как ты груба ими. 
Прикоснулся и остыл. 
Будто целую покаянными губами 
в холодных скалах высеченный монастырь. 

1915

Если б был я 
маленький, 
как Великий океан, — 
на цыпочки б волн встал, 
приливом ласкался к луне бы. 
Где любимую найти мне, 
такую, как и я? 
Такая не уместилась бы в крохотное небо! 

1916

У меня, 
  да и у вас, 
     в запасе вечность. 
Что нам 
    потерять 
        часок-другой?! 

1928

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы! 
Весеньтесь, жизни всех стихий! 
Я хочу одной отравы — 
пить и пить стихи. 

1915

Я хочу быть понят моей страной, 
  а не буду понят — 
       что ж?! 
По родной стране 
     пройду стороной, 
как проходит 
       косой дождь. 

1925

Да здравствует 
— снова! — 
моё сумасшествие! 

1917

Мой стих дойдёт, 
     но он дойдёт не так, — 
не как стрела 
    в амурно-лировой охоте, 
не как доходит 
  к нумизмату стёршийся пятак 
и не как свет умерших звёзд доходит. 
Мой стих 
  трудом 
    громаду лет прорвёт 
и явится 
      весомо, 
          грубо, 
            зримо, 
как в наши дни 
    вошёл водопровод, 
сработанный 
     ещё рабами Рима. 

1928–1930