Вот лежу, 
    уехавший за во́ды, 
ленью 
   еле двигаю 
       моей машины части. 
Я себя 
  советским чувствую 
          заводом, 
вырабатывающим счастье. 

1925

Кто я? 
Я — дровосек 
дремучего леса 
мыслей, 
извитых лианами книжников, 
душ человечьих искусный слесарь, 
каменотёс сердец булыжников. 

1918

Забуду год, день, число. 
Запрусь одинокий с листом бумаги я, 
Творись, просветлённых страданием слов 
нечеловечья магия! 

1915

Может быть, от дней этих, 
жутких, как штыков острия, 
когда столетия выбелят бороду, 
останемся только 
ты 
и я, 
бросающийся за тобой от города к городу. 

1915

Делай что хочешь. 
Хочешь, четвертуй. 
Я сам тебе, праведный, руки вымою. 
Только — 
слышишь! — 
убери проклятую ту, 
которую сделал моей любимою! 

1915

Allo! 
Кто говорит? 
Мама? 
Мама! 
Ваш сын прекрасно болен! 
Мама! 
У него пожар сердца. 
Скажите сёстрам, Люде и Оле, —
ему уже некуда деться. 
Каждое слово, 
даже шутка, 
которые изрыгает обгорающим ртом он, 
выбрасывается, как голая проститутка 
из горящего публичного дома.  

1914–1915

Мы 

Лезем земле под ресницами вылезших пальм 
выколоть бельма пустынь, 
на ссохшихся губах каналов — 
дредноутов улыбки поймать. 
Стынь, злоба! 
На костёр разожжённых созвездий 
взвесть не позволю мою одичавшую дряхлую мать. 
Дорога — рог ада — пьяни грузовозов храпы! 
Дымящиеся ноздри вулканов хмелем расширь! 
Перья линяющих ангелов бросим любимым на шляпы, 
будем хвосты на боа обрубать у комет, ковыляющих в ширь. 

1913

Несколько слов обо мне самом 

Я люблю смотреть, как умирают дети. 
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили 
за тоски хоботом? 
А я — 
в читальне улиц — 
так часто перелистывал гро̀ба том. 
Полночь 
промокшими пальцами щупала 
меня 
и забитый забор, 
и с каплями ливня на лысине купола 
скакал сумасшедший собор. 
Я вижу, Христос из иконы бежал, 
хитона оветренный край 
целовала, плача, слякоть. 
Кричу кирпичу, 
слов исступлённых вонзаю кинжал 
в неба распухшего мякоть: 
«Солнце! 
Отец мой! 
Сжалься хоть ты и не мучай! 
Это тобою пролитая кровь моя льётся дорогою дольней. 
Это душа моя 
клочьями порванной тучи 
в выжженном небе 
на ржавом кресте колокольни! 
Время! 
Хоть ты, хромой богомаз, 
лик намалюй мой 
в божницу уродца века! 
Я одинок, как последний глаз 
у идущего к слепым человека!» 

(1913) 

Заключительное стихотворение цикла «Я», который впервые вышел литографированным изданием в мае 1913 года.

Знай 
  и французский 
       и английский бокс, 
но не для того, 
    чтоб скулу 
       сворачивать вбок, 
а для того, 
   чтоб, не боясь 
       ни штыков, ни пуль, 
одному 
   обезоружить 
          целый патруль. 

1927

Если 
   я 
   чего написал, 
если 
    чего 
     сказал — 
тому виной 
    глаза-небеса, 
любимой 
       моей 
        глаза. 
Круглые 
    да карие, 
горячие 
    до гари. 

1927

От усталости 

Земля! 
Дай исцелую твою лысеющую голову 
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот. 
Дымом волос над пожарами глаз из олова 
дай обовью я впалые груди болот. 
Ты! Нас — двое, 
ораненных, загнанных ланями, 
вздыбилось ржанье осёдланных смертью коней. 
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями, 
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней. 
Сестра моя! 
В богадельнях идущих веков, 
может быть, мать мне сыщется; 
бросил я ей окровавленный песнями рог. 
Квакая, скачет по полю 
канава, зелёная сыщица, 
нас заневолить 
верёвками грязных дорог. 

1913

А тут и я ещё. 
Прохожу осторожно, 
огромен, 
неуклюж. 
О, как великолепен я 
в самой сияющей 
из моих бесчисленных душ! 

1915–1916

Не домой, 
     не на суп, 
а к любимой 
         в гости, 
две 
  морковинки 
         несу 
за зелёный хвостик. 
Я 
 много дарил 
      конфект да букетов, 
но больше 
     всех 
      дорогих даров 
я помню 
      морковь драгоценную эту 
и пол — 
   полена 
      берёзовых дров. 

1927

Рот зажму. 
Крик ни один им 
не выпущу из искусанных губ я. 
Привяжи меня к кометам, как к хвостам 
лошадиным, 
и вымчи, 
рвя о звёздные зубья. 
Или вот что: 
когда душа моя выселится, 
выйдет на суд твой, 
выхмурясь тупенько, 
ты, 
Млечный Путь перекинув виселицей, 
возьми и вздёрни меня, преступника. 

1915

Для веселия
   планета наша
        мало оборудована.
Надо
  вырвать
     радость
        у грядущих дней.
В этой жизни
     помереть
         не трудно.
Сделать жизнь
      значительно трудней.

1926

Себя 
 до последнего стука в груди, 
как на свиданьи, 
        простаивая, 
прислушиваюсь: 
      любовь загудит — 
человеческая, 
      простая. 
Ураган, 
   огонь, 
      вода 
подступают в ропоте. 
Кто 
  сумеет 
     совладать? 
Можете? 
       Попробуйте...

1928

Мой стих дойдёт, 
     но он дойдёт не так, — 
не как стрела 
    в амурно-лировой охоте, 
не как доходит 
  к нумизмату стёршийся пятак 
и не как свет умерших звёзд доходит. 
Мой стих 
  трудом 
    громаду лет прорвёт 
и явится 
      весомо, 
          грубо, 
            зримо, 
как в наши дни 
    вошёл водопровод, 
сработанный 
     ещё рабами Рима. 

1928–1930

Поэзия — 
    та же добыча радия. 
В грамм добыча, 
        в год труды. 
Изводишь 
     единого слова ради 
тысячи тонн 
      словесной руды. 
Но как 
  испепеляюще 
     слов этих жжение 
рядом 
   с тлением 
        слова-сырца. 
Эти слова 
    приводят в движение 
тысячи лет 
     миллионов сердца. 

1926

Стихи о разнице вкусов 

Лошадь 
   сказала, 
    взглянув на верблюда: 
«Какая 
  гигантская 
       лошадь-ублюдок». 
Верблюд же 
   вскричал: 
    «Да лошадь разве ты?! 
Ты 
   просто-напросто — 
    верблюд недоразвитый». 
И знал лишь 
       бог седобородый, 
что это — 
   животные 
        разной породы. 

1928

Я счёт не веду неделям. 
Мы, 
хранимые в рамах времён, 
мы любовь на дни не делим, 
не меняем любимых имён. 

1916–1917

Губы дала. 
Как ты груба ими. 
Прикоснулся и остыл. 
Будто целую покаянными губами 
в холодных скалах высеченный монастырь. 

1915