Горе

Тщетно отчаянный ветер
бился нечеловече.
Капли чернеющей крови
стынут крышами кровель.
И овдовевшая в ночи
вышла луна одиночить.

1920

Наш марш 

Бейте в площади бунтов топот! 
Выше, гордых голов гряда! 
Мы разливом второго потопа 
перемоем миров города. 

Дней бык пег. 
Медленна лет арба. 
Наш бог бег. 
Сердце наш барабан. 

Есть ли наших золот небесней? 
Нас ли сжалит пули оса? 
Наше оружие — наши песни. 
Наше золото — звенящие голоса. 

Зеленью ляг, луг, 
выстели дно дням. 
Радуга, дай дуг 
лет быстролётным коням. 

Видите, скушно звёзд небу! 
Без него наши песни вьём. 
Эй, Большая Медведица! требуй, 
чтоб на небо нас взяли живьём. 

Радости пей! Пой! 
В жилах весна разлита́. 
Сердце, бей бой! 
Грудь наша — медь литавр. 

1918

Пиджак сменить снаружи – 
мало, товарищи! 
Выворачивайтесь нутром! 

1918

Ещё и ещё, 
уткнувшись дождю 
лицом в его лицо рябое, 
жду, 
обрызганный громом городского прибоя. 

Полночь, с ножом мечась, 
догнала, 
зарезала,— 
вон его! 

Упал двенадцатый час, 
как с плахи голова казнённого. 

В стеклах дождинки серые 
свылись, 
гримасу громадили, 
как будто воют химеры 
Собора Парижской Богоматери. 

1914–1915

Дешёвая распродажа

Женщину ль опутываю в трогательный роман,
просто на прохожего гляжу ли —
каждый опасливо придерживает карман.
Смешные!
С нищих —
что с них сжулить?

Сколько лет пройдёт, узнают пока —
кандидат на сажень городского морга —
я
бесконечно больше богат,
чем любой Пьерпонт Морган¹.

Через столько-то, столько-то лет
— словом, не выживу —
с голода сдохну ль,
стану ль под пистолет —
меня,
сегодняшнего рыжего,
профессора разучат до последних йот,
как,
когда,
где явлён.
Будет
с кафедры лобастый идиот
что-то молоть о богодьяволе.

Склонится толпа,
лебезяща,
суетна.
Даже не узнаете —
я не я:
облысевшую голову разрисует она
в рога или в сияния.

Каждая курсистка,
прежде чем лечь,
она
не забудет над стихами моими замлеть.
Я — пессимист,
знаю —
вечно
будет курсистка жить на земле.

Слушайте ж:

всё, чем владеет моя душа,
— а её богатства пойдите смерьте ей! —
великолепие,
что в вечность украсит мой шаг,
и самое моё бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклонённых соберёт мировое вече, —
всё это — хотите? —
сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье.

Люди!

Пыля проспекты, топоча рожь,
идите со всего земного лона.
Сегодня
в Петрограде
на Надеждинской²
ни за грош
продаётся драгоценнейшая корона.

За человечье слово —
не правда ли, дёшево?
Пойди,
попробуй, —
как же,
найдёшь его!

(1916)

¹ Пьерпонт Морган — американский миллиардер.

² Надеждинская — улица, на которой жил в то время Маяковский.

Товарищу подростку 

Попами 
   столетия 
гудят с колоколен: 
«Растите, дети, 
резвитесь на воле. 
Пусть ходят 
    плети 
по спинам 
    голи. 
Растите, дети, 
резвитесь на воле. 
Пусть мрак безрассветен, 
пусть выкрики боли — 
растите, дети, 
резвитесь на воле». 
Словом, 
      детёныш, 
будьте цветочком. 
Благоухайте мамаше 
и — 
 точка! 
Товарищ 
      второй ступени, 
плюнь на такое пение! 
Мы сомкнутым строем 
        в коммуну идём 
и старые, 
    и взрослые, 
         и дети. 
Товарищ подросток, 
        не будь дитём, 
а будь — 
      борец 
      и деятель! 

1930

Вот лежу, 
    уехавший за во́ды, 
ленью 
   еле двигаю 
       моей машины части. 
Я себя 
  советским чувствую 
          заводом, 
вырабатывающим счастье. 

1925

Кто я? 
Я — дровосек 
дремучего леса 
мыслей, 
извитых лианами книжников, 
душ человечьих искусный слесарь, 
каменотёс сердец булыжников. 

1918

Забуду год, день, число. 
Запрусь одинокий с листом бумаги я, 
Творись, просветлённых страданием слов 
нечеловечья магия! 

1915

Может быть, от дней этих, 
жутких, как штыков острия, 
когда столетия выбелят бороду, 
останемся только 
ты 
и я, 
бросающийся за тобой от города к городу. 

1915

Делай что хочешь. 
Хочешь, четвертуй. 
Я сам тебе, праведный, руки вымою. 
Только — 
слышишь! — 
убери проклятую ту, 
которую сделал моей любимою! 

1915

Allo! 
Кто говорит? 
Мама? 
Мама! 
Ваш сын прекрасно болен! 
Мама! 
У него пожар сердца. 
Скажите сёстрам, Люде и Оле, —
ему уже некуда деться. 
Каждое слово, 
даже шутка, 
которые изрыгает обгорающим ртом он, 
выбрасывается, как голая проститутка 
из горящего публичного дома.  

1914–1915

Мы 

Лезем земле под ресницами вылезших пальм 
выколоть бельма пустынь, 
на ссохшихся губах каналов — 
дредноутов улыбки поймать. 
Стынь, злоба! 
На костёр разожжённых созвездий 
взвесть не позволю мою одичавшую дряхлую мать. 
Дорога — рог ада — пьяни грузовозов храпы! 
Дымящиеся ноздри вулканов хмелем расширь! 
Перья линяющих ангелов бросим любимым на шляпы, 
будем хвосты на боа обрубать у комет, ковыляющих в ширь. 

1913

Несколько слов обо мне самом 

Я люблю смотреть, как умирают дети. 
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили 
за тоски хоботом? 
А я — 
в читальне улиц — 
так часто перелистывал гро̀ба том. 
Полночь 
промокшими пальцами щупала 
меня 
и забитый забор, 
и с каплями ливня на лысине купола 
скакал сумасшедший собор. 
Я вижу, Христос из иконы бежал, 
хитона оветренный край 
целовала, плача, слякоть. 
Кричу кирпичу, 
слов исступлённых вонзаю кинжал 
в неба распухшего мякоть: 
«Солнце! 
Отец мой! 
Сжалься хоть ты и не мучай! 
Это тобою пролитая кровь моя льётся дорогою дольней. 
Это душа моя 
клочьями порванной тучи 
в выжженном небе 
на ржавом кресте колокольни! 
Время! 
Хоть ты, хромой богомаз, 
лик намалюй мой 
в божницу уродца века! 
Я одинок, как последний глаз 
у идущего к слепым человека!» 

(1913) 

Заключительное стихотворение цикла «Я», который впервые вышел литографированным изданием в мае 1913 года.

Знай 
  и французский 
       и английский бокс, 
но не для того, 
    чтоб скулу 
       сворачивать вбок, 
а для того, 
   чтоб, не боясь 
       ни штыков, ни пуль, 
одному 
   обезоружить 
          целый патруль. 

1927

Если 
   я 
   чего написал, 
если 
    чего 
     сказал — 
тому виной 
    глаза-небеса, 
любимой 
       моей 
        глаза. 
Круглые 
    да карие, 
горячие 
    до гари. 

1927

От усталости 

Земля! 
Дай исцелую твою лысеющую голову 
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот. 
Дымом волос над пожарами глаз из олова 
дай обовью я впалые груди болот. 
Ты! Нас — двое, 
ораненных, загнанных ланями, 
вздыбилось ржанье осёдланных смертью коней. 
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями, 
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней. 
Сестра моя! 
В богадельнях идущих веков, 
может быть, мать мне сыщется; 
бросил я ей окровавленный песнями рог. 
Квакая, скачет по полю 
канава, зелёная сыщица, 
нас заневолить 
верёвками грязных дорог. 

1913

А тут и я ещё. 
Прохожу осторожно, 
огромен, 
неуклюж. 
О, как великолепен я 
в самой сияющей 
из моих бесчисленных душ! 

1915–1916

Не домой, 
     не на суп, 
а к любимой 
         в гости, 
две 
  морковинки 
         несу 
за зелёный хвостик. 
Я 
 много дарил 
      конфект да букетов, 
но больше 
     всех 
      дорогих даров 
я помню 
      морковь драгоценную эту 
и пол — 
   полена 
      берёзовых дров. 

1927

Рот зажму. 
Крик ни один им 
не выпущу из искусанных губ я. 
Привяжи меня к кометам, как к хвостам 
лошадиным, 
и вымчи, 
рвя о звёздные зубья. 
Или вот что: 
когда душа моя выселится, 
выйдет на суд твой, 
выхмурясь тупенько, 
ты, 
Млечный Путь перекинув виселицей, 
возьми и вздёрни меня, преступника. 

1915

Для веселия
   планета наша
        мало оборудована.
Надо
  вырвать
     радость
        у грядущих дней.
В этой жизни
     помереть
         не трудно.
Сделать жизнь
      значительно трудней.

1926