Слушайте ж:

всё, чем владеет моя душа,
— а её богатства пойдите смерьте ей! —
великолепие,
что в вечность украсит мой шаг,
и самое моё бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклонённых соберёт мировое вече, —
всё это — хотите? —
сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье.

1916

Ко всему 

Нет. 
Это неправда. 
Нет! 
И ты? 
Любимая, 
за что, 
за что же?! 
Хорошо — 
я ходил, 
я дарил цветы, 
я ж из ящика не выкрал серебряных ложек! 

Белый, 
сшатался с пятого этажа. 
Ветер щёки ожёг. 
Улица клубилась, визжа и ржа. 
Похотливо взлазил рожок на рожок. 

Вознёс над суетой столичной одури 
строгое — 
древних икон — 
чело. 
На теле твоём — как на смертном о́дре — 
сердце 
дни 
кончило. 

В грубом убийстве не пачкала рук ты. 
Ты 
уронила только: 
«В мягкой постели 
он, 
фрукты, 
вино на ладони ночного столика». 

Любовь! 
Только в моём 
воспалённом 
мозгу была ты! 
Глупой комедии остановите ход! 
Смотри́те — 
срываю игрушки-латы 
я, 
величайший Дон-Кихот! 

Помните: 
под ношей креста 
Христос 
секунду 
усталый стал. 
Толпа орала: 
«Марала! 
Мааарррааала!» 

Правильно! 
Каждого, 
кто 
об отдыхе взмолится, 
оплюй в его весеннем дне! 
Армии подвижников, обречённым добровольцам 
от человека пощады нет! 

Довольно! 

Теперь — 
клянусь моей языческой силою! — 
дайте 
любую 
красивую, 
юную, — 
души не растрачу, 
изнасилую 
и в сердце насмешку плюну ей! 

Око за око! 

Севы мести в тысячу крат жни! 
В каждое ухо ввой: 
вся земля — 
каторжник 
с наполовину выбритой солнцем головой! 

Око за око! 

Убьёте, 
похороните — 
выроюсь! 
Об камень обточатся зубов ножи ещё! 
Собакой забьюсь под нары казарм! 
Буду, 
бешеный, 
вгрызаться в ножища, 
пахнущие по́том и базаром. 

Ночью вско́чите! 
Я 
звал! 
Белым быком возрос над землёй: 
Муууу! 
В ярмо замучена шея-язва, 
над язвой смерчи мух. 

Лосем обернусь, 
в провода 
впутаю голову ветвистую 
с налитыми кровью глазами. 
Да! 
Затравленным зверем над миром выстою. 

Не уйти человеку! 
Молитва у рта, — 
лёг на плиты просящ и грязен он. 
Я возьму 
намалюю 
на царские врата 
на божьем лике Разина. 

Солнце! Лучей не кинь! 
Сохните, реки, жажду утолить не дав ему, — 
чтоб тысячами рождались мои ученики 
трубить с площадей анафему! 

И когда, 
наконец, 
на веков верхи́ став, 
последний выйдет день им, — 
в чёрных душах убийц и анархистов 
зажгусь кровавым видением! 

Светает. 
Всё шире разверзается неба рот. 
Ночь 
пьёт за глотком глоток он. 
От окон зарево. 
От окон жар течёт. 
От окон густое солнце льётся на спящий город. 

Святая месть моя! 
Опять 
над уличной пылью 
ступенями строк ввысь поведи! 
До края полное сердце 
вылью 
в исповеди! 

Грядущие люди! 
Кто вы? 
Вот — я, 
весь 
боль и ушиб. 
Вам завещаю я сад фруктовый 
моей великой души. 

1916

России 

Вот иду я, 
заморский страус, 
в перьях строф, размеров и рифм. 
Спрятать голову, глупый, стараюсь, 
в оперенье звенящее врыв. 
Я не твой, снеговая уродина. 
Глубже 
в перья, душа, уложись! 
И иная окажется родина, 
вижу — 
выжжена южная жизнь. 
Остров зноя. 
В пальмы овазился. 
«Эй, 
дорогу!» 
Выдумку мнут. 
И опять 
до другого оазиса 
вью следы песками минут. 
Иные жмутся — 
уйти б, 
не кусается ль? — 
Иные изогнуты в низкую лесть. 
«Мама, 
а мама, 
несёт он яйца?» — 
«Не знаю, душечка. 
Должен бы несть». 
Ржут этажия. 
Улицы пялятся. 
Обдают водой холода́. 
Весь истыканный в дымы и в пальцы, 
переваливаю года. 
Что ж, бери меня хваткой мёрзкой! 
Бритвой ветра перья обрей. 
Пусть исчезну, 
чужой и заморский, 
под неистовства всех декабрей. 

1916

Вам ли понять, 
почему я, 
спокойный, 
насмешек грозою 
душу на блюде несу 
к обеду идущих лет. 
С небритой щеки площадей 
стекая ненужной слезою, 
я, 
быть может, 
последний поэт. 

1913

И в пролёт не брошусь, 
и не выпью яда, 
и курок не смогу над виском нажать. 
Надо мною, 
кроме твоего взгляда, 
не властно лезвие ни одного ножа. 

1915

А всё-таки

Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река — сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив бельё до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.

Я вышел на площадь,
выжженный квартал
надел на голову, как рыжий парик.
Людям страшно — у меня изо рта
шевелит ногами непрожёванный крик.

Но меня не осудят, но меня не облают,
как пророку, цветами устелят мне след.
Все эти, провалившиеся носами, знают:
я — ваш поэт.

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!
Меня одного сквозь горящие здания
проститутки, как святыню, на руках понесут
и покажут богу в своё оправдание.

И бог заплачет над моею книжкой!
Не слова — судороги, слипшиеся комом;
и побежит по небу с моими стихами подмышкой
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.

1914

В праздник красьте сегодняшнее число. 
Творись, 
распятью равная магия. 
Видите — 
гвоздями слов 
прибит к бумаге я. 

1915

Если буду совсем тряпка — вытрите мною пыль с вашей лестницы. 

Февраль 1923 г.

Ну, что ж! 

Раскрыл я 
     с тихим шорохом 
глаза страниц...
И потянуло 
     порохом 
от всех границ. 
Не вновь, 
     которым за́ двадцать, 
в грозе расти. 
Нам не с чего 
      радоваться, 
но нечего 
     грустить. 
Бурна вода истории. 
Угрозы 
   и войну 
мы взрежем 
     на просторе, 
как режет 
    киль волну. 

1927

Горе

Тщетно отчаянный ветер
бился нечеловече.
Капли чернеющей крови
стынут крышами кровель.
И овдовевшая в ночи
вышла луна одиночить.

1920

Наш марш 

Бейте в площади бунтов топот! 
Выше, гордых голов гряда! 
Мы разливом второго потопа 
перемоем миров города. 

Дней бык пег. 
Медленна лет арба. 
Наш бог бег. 
Сердце наш барабан. 

Есть ли наших золот небесней? 
Нас ли сжалит пули оса? 
Наше оружие — наши песни. 
Наше золото — звенящие голоса. 

Зеленью ляг, луг, 
выстели дно дням. 
Радуга, дай дуг 
лет быстролётным коням. 

Видите, скушно звёзд небу! 
Без него наши песни вьём. 
Эй, Большая Медведица! требуй, 
чтоб на небо нас взяли живьём. 

Радости пей! Пой! 
В жилах весна разлита́. 
Сердце, бей бой! 
Грудь наша — медь литавр. 

1918

Пиджак сменить снаружи – 
мало, товарищи! 
Выворачивайтесь нутром! 

1918

Ещё и ещё, 
уткнувшись дождю 
лицом в его лицо рябое, 
жду, 
обрызганный громом городского прибоя. 

Полночь, с ножом мечась, 
догнала, 
зарезала,— 
вон его! 

Упал двенадцатый час, 
как с плахи голова казнённого. 

В стеклах дождинки серые 
свылись, 
гримасу громадили, 
как будто воют химеры 
Собора Парижской Богоматери. 

1914–1915

Дешёвая распродажа

Женщину ль опутываю в трогательный роман,
просто на прохожего гляжу ли —
каждый опасливо придерживает карман.
Смешные!
С нищих —
что с них сжулить?

Сколько лет пройдёт, узнают пока —
кандидат на сажень городского морга —
я
бесконечно больше богат,
чем любой Пьерпонт Морган¹.

Через столько-то, столько-то лет
— словом, не выживу —
с голода сдохну ль,
стану ль под пистолет —
меня,
сегодняшнего рыжего,
профессора разучат до последних йот,
как,
когда,
где явлён.
Будет
с кафедры лобастый идиот
что-то молоть о богодьяволе.

Склонится толпа,
лебезяща,
суетна.
Даже не узнаете —
я не я:
облысевшую голову разрисует она
в рога или в сияния.

Каждая курсистка,
прежде чем лечь,
она
не забудет над стихами моими замлеть.
Я — пессимист,
знаю —
вечно
будет курсистка жить на земле.

Слушайте ж:

всё, чем владеет моя душа,
— а её богатства пойдите смерьте ей! —
великолепие,
что в вечность украсит мой шаг,
и самое моё бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклонённых соберёт мировое вече, —
всё это — хотите? —
сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье.

Люди!

Пыля проспекты, топоча рожь,
идите со всего земного лона.
Сегодня
в Петрограде
на Надеждинской²
ни за грош
продаётся драгоценнейшая корона.

За человечье слово —
не правда ли, дёшево?
Пойди,
попробуй, —
как же,
найдёшь его!

(1916)

¹ Пьерпонт Морган — американский миллиардер.

² Надеждинская — улица, на которой жил в то время Маяковский.

Товарищу подростку 

Попами 
   столетия 
гудят с колоколен: 
«Растите, дети, 
резвитесь на воле. 
Пусть ходят 
    плети 
по спинам 
    голи. 
Растите, дети, 
резвитесь на воле. 
Пусть мрак безрассветен, 
пусть выкрики боли — 
растите, дети, 
резвитесь на воле». 
Словом, 
      детёныш, 
будьте цветочком. 
Благоухайте мамаше 
и — 
 точка! 
Товарищ 
      второй ступени, 
плюнь на такое пение! 
Мы сомкнутым строем 
        в коммуну идём 
и старые, 
    и взрослые, 
         и дети. 
Товарищ подросток, 
        не будь дитём, 
а будь — 
      борец 
      и деятель! 

1930

Вот лежу, 
    уехавший за во́ды, 
ленью 
   еле двигаю 
       моей машины части. 
Я себя 
  советским чувствую 
          заводом, 
вырабатывающим счастье. 

1925

Кто я? 
Я — дровосек 
дремучего леса 
мыслей, 
извитых лианами книжников, 
душ человечьих искусный слесарь, 
каменотёс сердец булыжников. 

1918

Забуду год, день, число. 
Запрусь одинокий с листом бумаги я, 
Творись, просветлённых страданием слов 
нечеловечья магия! 

1915

Может быть, от дней этих, 
жутких, как штыков острия, 
когда столетия выбелят бороду, 
останемся только 
ты 
и я, 
бросающийся за тобой от города к городу. 

1915

Делай что хочешь. 
Хочешь, четвертуй. 
Я сам тебе, праведный, руки вымою. 
Только — 
слышишь! — 
убери проклятую ту, 
которую сделал моей любимою! 

1915

Allo! 
Кто говорит? 
Мама? 
Мама! 
Ваш сын прекрасно болен! 
Мама! 
У него пожар сердца. 
Скажите сёстрам, Люде и Оле, —
ему уже некуда деться. 
Каждое слово, 
даже шутка, 
которые изрыгает обгорающим ртом он, 
выбрасывается, как голая проститутка 
из горящего публичного дома.  

1914–1915