Земля наша обильна 

Я езжу 
  по южному 
       берегу Крыма, — 
не Крым, 
       а копия 
        древнего рая! 
Какая фауна, 
         флора 
            и климат! 
Пою, 
     восторгаясь 
        и озирая. 
Огромное 
     синее 
           Чёрное море. 
Часы 
  и дни 
     берегами едем, 
слезай, 
   освежайся, 
       ездой умо́рен. 
Простите, товарищ, 
        купаться негде. 
Окурки 
  с бутылками 
         градом упали — 
здесь 
   даже 
    корове 
      лежать не годится, 
а сядешь в кабинку — 
          тебе 
           из купален 
вопьётся 
       заноза-змея 
          в ягодицу. 
Огромны 
    сады 
   в раю симферопольском, — 
пудами 
   плодов 
      обвисают к лету. 
Иду 
 по ларькам 
     Евпатории 
         обыском, — 
хоть четверть персика! — 
         Персиков нету. 
Побегал, 
    хоть вёрсты 
      меряй на счётчике! 
А персик 
     мой 
      на базаре и во́ поле, 
слезой 
  обливая 
      пушистые щёчки, 
за час езды 
     гниёт в Симферополе. 
Громада 
  дворцов 
       отдыхающим нравится. 
Прилёг 
  и вскочил от куса̀чей тоски ты, 
и крик 
  содрогает 
     спокойствие здравницы: 
— Спасите, 
     на помощь, 
        съели москиты! — 
Но вас 
  успокоят 
      разумностью критики, 
тревожа 
   свечой 
      паутину и пыль: 
«Какие же ж 
       это, 
          товарищ, 
          москитики, 
они же ж, 
   товарищ, 
       просто клопы!» 
В душе 
   сомнений 
        переполох. 
Контрасты — 
      чёрт задери их! 
Страна абрикосов, 
         дюшесов 
           и блох, 
здоровья 
       и 
          дизентерии. 
Республику 
    нашу 
       не спрятать под ноготь, 
шестая 
    мира 
        покроется ею. 
О, 
    до чего же 
     всего у нас много, 
и до чего же ж 
      мало умеют! 

1928 г.

Вошла ты, 
резкая, как «нате!», 
муча перчатки замш, 
сказала: 
«Знаете — 
я выхожу замуж». 

Что ж, выходите. 
Ничего. 
Покреплюсь. 
Видите — спокоен как! 
Как пульс 
покойника. 

Помните? 
Вы говорили: 
«Джек Лондон, 
деньги, 
любовь, 
страсть», — 
а я одно видел: 
вы — Джоконда, 
которую надо украсть! 

И украли. 

1914–15 гг.

Мария! 
Имя твоё я боюсь забыть, 
как поэт боится забыть 
какое-то 
в муках ночей рождённое слово, 
величием равное богу. 

Тело твоё 
я буду беречь и любить, 
как солдат, 
обрубленный войною, 
ненужный, 
ничей, 
бережёт свою единственную ногу. 

1914–15 гг.

Я, воспевающий машину и Англию, 
может быть, просто, 
в самом обыкновенном Евангелии 
тринадцатый апостол. 

1914 г.

О, если б я нищ был! 
Как миллиардер! 
Что деньги душе? 
Ненасытный вор в ней. 
Моих желаний разнузданной орде 
не хватит золота всех Калифорний. 

1916 г.

А тут и я ещё. 
Прохожу осторожно, 
огромен, 
неуклюж. 
О, как великолепен я 
в самой сияющей 
из моих бесчисленных душ! 

1916 г.

Как же 
себя мне не петь, 
если весь я — 
сплошная невидаль, 
если каждое движение моё — 
огромное, 
необъяснимое чудо. 

1917 г.

Не пейте 
     спиртных напитков. 
Пьющим — яд, 
     окружающим — пытка. 

1929 г.

Курить — 
    бросим. 
Яд в папиросе. 

1929 г.

Известно, 
  у глупого человека 
      в мозгах вывих: 
чуть что — 
      зовёт долгогривых. 
Думает, 
  если попу 
     как следует дать, 
сейчас же 
 на крестьянина 
   спускается благодать. 
Эй, мужики! 
         Эй, бабы! 
В удивлении разиньте рот! 
Убедится 
  даже тот, 
    кто мозгами слабый, 
что дело — 
       наоборот. 

1923 г.

Это — церковь, 
        божий храм, 
сюда 
   старухи 
   приходят по утрам. 
Сделали картинку, 
       назвали — «бог» 
и ждут, 
   чтоб этот бог помог. 
Глупые тоже — 
картинка им 
     никак не поможет. 

1925 г.

За тучей 
    берегом 
лежит 
   Америка. 
Лежала, 
   лакала 
кофе, 
     какао. 
В лицо вам, 
    толще 
      свиных причуд, 
круглей 
   ресторанных блюд, 
из нищей 
    нашей 
       земли 
           кричу: 
Я 
 землю 
   эту 
     люблю. 
Можно 
   забыть, 
      где и когда 
пузы растил 
        и зобы, 
но землю, 
  с которой 
    вдвоём голодал, — 
нельзя 
   никогда 
      забыть! 

1927 г.

Я 
 много 
   в тёплых странах плутал. 
Но только 
     в этой зиме 
понятной 
     стала 
        мне 
         теплота 
любовей, 
     дружб 
        и семей. 
Лишь лёжа 
     в такую вот гололедь, 
зубами 
   вместе 
      проляскав — 
поймёшь: 
       нельзя 
         на людей жалеть 
ни одеяло, 
     ни ласку. 
Землю, 
   где воздух, 
       как сладкий морс, 
бросишь 
   и мчишь, колеся, — 
но землю, 
     с которою 
         вместе мёрз, 
вовек 
   разлюбить нельзя. 

1927 г.

Знаю, 
каждый за женщину платит. 
Ничего, 
если пока 
тебя вместо шика парижских платьев 
одену в дым табака. 

1915 г.

Ведь для себя не важно 
и то, что бронзовый, 
и то, что сердце — холодной железкою. 
Ночью хочется звон свой 
спрятать в мягкое, 
в женское. 

1914 г.

Я вышел на площадь, 
выжженный квартал 
надел на голову, как рыжий парик. 
Людям страшно — у меня изо рта 
шевелит ногами непрожёванный крик. 

1914 г.

Буре веселья улицы у́зки.
Праздник нарядных черпал и че́рпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запёкшиеся, лезут из черепа.

1915 г.

Уходите, мысли, восвояси. 
Обнимись, 
     души и моря глубь. 
Тот, 
  кто постоянно ясен — 
тот, 
  по-моему, 
        просто глуп. 

1925 г.

Всё хочу обнять, 
     да не хватит пыла, — 
куда 
  ни вздумаешь 
       глазом повесть, 
везде вспоминаешь 
          то, что было, 
и то, 
     что есть. 

1927 г.

Отношение к барышне

Этот вечер решал —
не в любовники выйти ль нам? —
темно,
никто не увидит нас.
Я наклонился действительно,
и действительно
я,
наклонясь,
сказал ей,
как добрый родитель:
«Страсти крут обрыв —
будьте добры,
отойдите.
Отойдите,
будьте добры».

1920 г.

Гейнеобразное

Молнию метнула глазами:
«Я видела —
с тобой другая.
Ты самый низкий,
ты подлый самый...» —
И пошла,
и пошла,
и пошла, ругая.
Я учёный малый, милая,
громыханья оставьте ваши.
Если молния меня не убила —
то гром мне
ей-богу не страшен.

1920 г.