И когда мой голос 
похабно ухает — 
от часа к часу, 
целые сутки, 
может быть, Иисус Христос нюхает 
моей души незабудки. 

1914 г.

Евпатория 

Чуть вздыхает волна, 
         и, вторя ей, 
ветерок 
   над Евпаторией. 
Ветерки эти самые 
           рыскают, 
гладят 
   щеку евпаторийскую. 
Ляжем 
   пляжем 
       в песочке рыться мы 
бронзовыми 
         евпаторийцами. 
Скрип уключин, 
         всплески 
             и крики — 
развлекаются 
      евпаторийки. 
В дым черны, 
      в тюбетейках ярких 
караимы 
       евпаторьяки. 
И сравнясь, 
         загорают рьяней 
москвичи — 
          евпаторьяне. 
Всюду розы 
        на ножках тонких. 
Радуются 
        евпаторёнки. 
Все болезни 
         выжмут 
         горячие 
грязи 
      евпаторячьи. 
Пуд за лето 
     с любого толстого 
соскребёт 
     евпаторство. 
Очень жаль мне 
           тех, 
         которые 
не бывали 
     в Евпатории. 

1928 г. 

Написано 3 августа 1928 года в Евпатории.

Земля наша обильна 

Я езжу 
  по южному 
       берегу Крыма, — 
не Крым, 
       а копия 
        древнего рая! 
Какая фауна, 
         флора 
            и климат! 
Пою, 
     восторгаясь 
        и озирая. 
Огромное 
     синее 
           Чёрное море. 
Часы 
  и дни 
     берегами едем, 
слезай, 
   освежайся, 
       ездой умо́рен. 
Простите, товарищ, 
        купаться негде. 
Окурки 
  с бутылками 
         градом упали — 
здесь 
   даже 
    корове 
      лежать не годится, 
а сядешь в кабинку — 
          тебе 
           из купален 
вопьётся 
       заноза-змея 
          в ягодицу. 
Огромны 
    сады 
   в раю симферопольском, — 
пудами 
   плодов 
      обвисают к лету. 
Иду 
 по ларькам 
     Евпатории 
         обыском, — 
хоть четверть персика! — 
         Персиков нету. 
Побегал, 
    хоть вёрсты 
      меряй на счётчике! 
А персик 
     мой 
      на базаре и во́ поле, 
слезой 
  обливая 
      пушистые щёчки, 
за час езды 
     гниёт в Симферополе. 
Громада 
  дворцов 
       отдыхающим нравится. 
Прилёг 
  и вскочил от куса̀чей тоски ты, 
и крик 
  содрогает 
     спокойствие здравницы: 
— Спасите, 
     на помощь, 
        съели москиты! — 
Но вас 
  успокоят 
      разумностью критики, 
тревожа 
   свечой 
      паутину и пыль: 
«Какие же ж 
       это, 
          товарищ, 
          москитики, 
они же ж, 
   товарищ, 
       просто клопы!» 
В душе 
   сомнений 
        переполох. 
Контрасты — 
      чёрт задери их! 
Страна абрикосов, 
         дюшесов 
           и блох, 
здоровья 
       и 
          дизентерии. 
Республику 
    нашу 
       не спрятать под ноготь, 
шестая 
    мира 
        покроется ею. 
О, 
    до чего же 
     всего у нас много, 
и до чего же ж 
      мало умеют! 

1928 г.

Вошла ты, 
резкая, как «нате!», 
муча перчатки замш, 
сказала: 
«Знаете — 
я выхожу замуж». 

Что ж, выходите. 
Ничего. 
Покреплюсь. 
Видите — спокоен как! 
Как пульс 
покойника. 

Помните? 
Вы говорили: 
«Джек Лондон, 
деньги, 
любовь, 
страсть», — 
а я одно видел: 
вы — Джоконда, 
которую надо украсть! 

И украли. 

1914–15 гг.

Мария! 
Имя твоё я боюсь забыть, 
как поэт боится забыть 
какое-то 
в муках ночей рождённое слово, 
величием равное богу. 

Тело твоё 
я буду беречь и любить, 
как солдат, 
обрубленный войною, 
ненужный, 
ничей, 
бережёт свою единственную ногу. 

1914–15 гг.

Я, воспевающий машину и Англию, 
может быть, просто, 
в самом обыкновенном Евангелии 
тринадцатый апостол. 

1914 г.

О, если б я нищ был! 
Как миллиардер! 
Что деньги душе? 
Ненасытный вор в ней. 
Моих желаний разнузданной орде 
не хватит золота всех Калифорний. 

1916 г.

А тут и я ещё. 
Прохожу осторожно, 
огромен, 
неуклюж. 
О, как великолепен я 
в самой сияющей 
из моих бесчисленных душ! 

1916 г.

Как же 
себя мне не петь, 
если весь я — 
сплошная невидаль, 
если каждое движение моё — 
огромное, 
необъяснимое чудо. 

1917 г.

Не пейте 
     спиртных напитков. 
Пьющим — яд, 
     окружающим — пытка. 

1929 г.

Курить — 
    бросим. 
Яд в папиросе. 

1929 г.

Известно, 
  у глупого человека 
      в мозгах вывих: 
чуть что — 
      зовёт долгогривых. 
Думает, 
  если попу 
     как следует дать, 
сейчас же 
 на крестьянина 
   спускается благодать. 
Эй, мужики! 
         Эй, бабы! 
В удивлении разиньте рот! 
Убедится 
  даже тот, 
    кто мозгами слабый, 
что дело — 
       наоборот. 

1923 г.

Это — церковь, 
        божий храм, 
сюда 
   старухи 
   приходят по утрам. 
Сделали картинку, 
       назвали — «бог» 
и ждут, 
   чтоб этот бог помог. 
Глупые тоже — 
картинка им 
     никак не поможет. 

1925 г.

За тучей 
    берегом 
лежит 
   Америка. 
Лежала, 
   лакала 
кофе, 
     какао. 
В лицо вам, 
    толще 
      свиных причуд, 
круглей 
   ресторанных блюд, 
из нищей 
    нашей 
       земли 
           кричу: 
Я 
 землю 
   эту 
     люблю. 
Можно 
   забыть, 
      где и когда 
пузы растил 
        и зобы, 
но землю, 
  с которой 
    вдвоём голодал, — 
нельзя 
   никогда 
      забыть! 

1927 г.

Я 
 много 
   в тёплых странах плутал. 
Но только 
     в этой зиме 
понятной 
     стала 
        мне 
         теплота 
любовей, 
     дружб 
        и семей. 
Лишь лёжа 
     в такую вот гололедь, 
зубами 
   вместе 
      проляскав — 
поймёшь: 
       нельзя 
         на людей жалеть 
ни одеяло, 
     ни ласку. 
Землю, 
   где воздух, 
       как сладкий морс, 
бросишь 
   и мчишь, колеся, — 
но землю, 
     с которою 
         вместе мёрз, 
вовек 
   разлюбить нельзя. 

1927 г.

Знаю, 
каждый за женщину платит. 
Ничего, 
если пока 
тебя вместо шика парижских платьев 
одену в дым табака. 

1915 г.

Ведь для себя не важно 
и то, что бронзовый, 
и то, что сердце — холодной железкою. 
Ночью хочется звон свой 
спрятать в мягкое, 
в женское. 

1914 г.

Я вышел на площадь, 
выжженный квартал 
надел на голову, как рыжий парик. 
Людям страшно — у меня изо рта 
шевелит ногами непрожёванный крик. 

1914 г.

Буре веселья улицы у́зки.
Праздник нарядных черпал и че́рпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запёкшиеся, лезут из черепа.

1915 г.

Уходите, мысли, восвояси. 
Обнимись, 
     души и моря глубь. 
Тот, 
  кто постоянно ясен — 
тот, 
  по-моему, 
        просто глуп. 

1925 г.

Всё хочу обнять, 
     да не хватит пыла, — 
куда 
  ни вздумаешь 
       глазом повесть, 
везде вспоминаешь 
          то, что было, 
и то, 
     что есть. 

1927 г.