Больше чем можно, 
больше чем надо — 
будто 
поэтовым бредом во сне навис — 
комок сердечный разросся громадой: 
громада любовь, 
громада ненависть. 

1922 г.

Утро 

Угрюмый дождь скосил глаза. 
А за 
решёткой 
чёткой 
железной мысли проводов — 
перина. 
И на 
неё 
встающих звёзд 
легко опёрлись ноги. 
Но ги — 
бель фонарей, 
царей 
в короне газа, 
для глаза 
сделала больней 
враждующий букет бульварных проституток. 
И жуток 
шуток 
клюющий смех — 
из жёлтых 
ядовитых роз 
возрос 
зигзагом. 
За гам 
и жуть 
взглянуть 
отрадно глазу: 
раба 
крестов 
страдающе-спокойно-безразличных, 
гроба 
домов 
публичных 
восток бросал в одну пылающую вазу. 

1912 г.

Из улицы в улицу 

У — 
лица. 
Лица 
у 
догов 
годов 
рез — 
че. 
Че — 
рез 
железных коней 
с окон бегущих домов 
прыгнули первые кубы. 
Лебеди шей колокольных, 
гнитесь в силках проводов! 
В небе жирафий рисунок готов 
выпестрить ржавые чубы. 
Пёстр, как форель, 
сын 
безузорной пашни. 
Фокусник 
рельсы 
тянет из пасти трамвая, 
скрыт циферблатами башни. 
Мы завоёваны! 
Ванны. 
Души. 
Лифт. 
Лиф души расстегнули, 
Тело жгут руки. 
Кричи, не кричи: 
«Я не хотела!» — 
резок 
жгут 
муки. 
Ветер колючий 
трубе 
вырывает 
дымчатой шерсти клок. 
Лысый фонарь 
сладострастно снимает 
с улицы 
чёрный чулок. 

1913 г.

Слова 
  у нас 
   до важного самого 
в привычку входят, 
     ветшают, как платье. 

1924 г.

Говоря по-нашему, 
        рифма — 
            бочка. 
Бочка с динамитом. 
        Строчка — 
              фитиль. 
Строка додымит, 
      взрывается строчка, — 
и город 
    на воздух 
         строфой летит. 

1926 г.

Но за что ни лечь — 
      смерть есть смерть. 
Страшно — не любить, 
       ужас — не сметь. 

1923 г.

Был я весел — 
     толк весёлым есть ли, 
если горе наше непролазно? 
Нынче 
    обнажают зубы если, 
только, чтоб хватить, 
         чтоб лязгнуть. 

1923 г.

И в пролёт не брошусь, 
и не выпью яда, 
и курок не смогу над виском нажать. 
Надо мною, 
кроме твоего взгляда, 
не властно лезвие ни одного ножа. 

1916 г.

Больше чем можно, 
больше чем надо — 
будто 
поэтовым бредом во сне навис — 
комок сердечный разросся громадой: 
громада любовь, 
громада ненависть. 

1922 г.

Кто я? 
Я — дровосек 
дремучего леса 
мыслей, 
извитых лианами книжников, 
душ человечьих искусный слесарь, 
каменотёс сердец булыжников. 

1918 г.

И когда мой голос 
похабно ухает — 
от часа к часу, 
целые сутки, 
может быть, Иисус Христос нюхает 
моей души незабудки. 

1914 г.

Евпатория 

Чуть вздыхает волна, 
         и, вторя ей, 
ветерок 
   над Евпаторией. 
Ветерки эти самые 
           рыскают, 
гладят 
   щеку евпаторийскую. 
Ляжем 
   пляжем 
       в песочке рыться мы 
бронзовыми 
         евпаторийцами. 
Скрип уключин, 
         всплески 
             и крики — 
развлекаются 
      евпаторийки. 
В дым черны, 
      в тюбетейках ярких 
караимы 
       евпаторьяки. 
И сравнясь, 
         загорают рьяней 
москвичи — 
          евпаторьяне. 
Всюду розы 
        на ножках тонких. 
Радуются 
        евпаторёнки. 
Все болезни 
         выжмут 
         горячие 
грязи 
      евпаторячьи. 
Пуд за лето 
     с любого толстого 
соскребёт 
     евпаторство. 
Очень жаль мне 
           тех, 
         которые 
не бывали 
     в Евпатории. 

1928 г. 

Написано 3 августа 1928 года в Евпатории.

Земля наша обильна 

Я езжу 
  по южному 
       берегу Крыма, — 
не Крым, 
       а копия 
        древнего рая! 
Какая фауна, 
         флора 
            и климат! 
Пою, 
     восторгаясь 
        и озирая. 
Огромное 
     синее 
           Чёрное море. 
Часы 
  и дни 
     берегами едем, 
слезай, 
   освежайся, 
       ездой умо́рен. 
Простите, товарищ, 
        купаться негде. 
Окурки 
  с бутылками 
         градом упали — 
здесь 
   даже 
    корове 
      лежать не годится, 
а сядешь в кабинку — 
          тебе 
           из купален 
вопьётся 
       заноза-змея 
          в ягодицу. 
Огромны 
    сады 
   в раю симферопольском, — 
пудами 
   плодов 
      обвисают к лету. 
Иду 
 по ларькам 
     Евпатории 
         обыском, — 
хоть четверть персика! — 
         Персиков нету. 
Побегал, 
    хоть вёрсты 
      меряй на счётчике! 
А персик 
     мой 
      на базаре и во́ поле, 
слезой 
  обливая 
      пушистые щёчки, 
за час езды 
     гниёт в Симферополе. 
Громада 
  дворцов 
       отдыхающим нравится. 
Прилёг 
  и вскочил от куса̀чей тоски ты, 
и крик 
  содрогает 
     спокойствие здравницы: 
— Спасите, 
     на помощь, 
        съели москиты! — 
Но вас 
  успокоят 
      разумностью критики, 
тревожа 
   свечой 
      паутину и пыль: 
«Какие же ж 
       это, 
          товарищ, 
          москитики, 
они же ж, 
   товарищ, 
       просто клопы!» 
В душе 
   сомнений 
        переполох. 
Контрасты — 
      чёрт задери их! 
Страна абрикосов, 
         дюшесов 
           и блох, 
здоровья 
       и 
          дизентерии. 
Республику 
    нашу 
       не спрятать под ноготь, 
шестая 
    мира 
        покроется ею. 
О, 
    до чего же 
     всего у нас много, 
и до чего же ж 
      мало умеют! 

1928 г.

Вошла ты, 
резкая, как «нате!», 
муча перчатки замш, 
сказала: 
«Знаете — 
я выхожу замуж». 

Что ж, выходите. 
Ничего. 
Покреплюсь. 
Видите — спокоен как! 
Как пульс 
покойника. 

Помните? 
Вы говорили: 
«Джек Лондон, 
деньги, 
любовь, 
страсть», — 
а я одно видел: 
вы — Джоконда, 
которую надо украсть! 

И украли. 

1914–15 гг.

Мария! 
Имя твоё я боюсь забыть, 
как поэт боится забыть 
какое-то 
в муках ночей рождённое слово, 
величием равное богу. 

Тело твоё 
я буду беречь и любить, 
как солдат, 
обрубленный войною, 
ненужный, 
ничей, 
бережёт свою единственную ногу. 

1914–15 гг.

Я, воспевающий машину и Англию, 
может быть, просто, 
в самом обыкновенном Евангелии 
тринадцатый апостол. 

1914 г.

О, если б я нищ был! 
Как миллиардер! 
Что деньги душе? 
Ненасытный вор в ней. 
Моих желаний разнузданной орде 
не хватит золота всех Калифорний. 

1916 г.

А тут и я ещё. 
Прохожу осторожно, 
огромен, 
неуклюж. 
О, как великолепен я 
в самой сияющей 
из моих бесчисленных душ! 

1916 г.

Как же 
себя мне не петь, 
если весь я — 
сплошная невидаль, 
если каждое движение моё — 
огромное, 
необъяснимое чудо. 

1917 г.

Не пейте 
     спиртных напитков. 
Пьющим — яд, 
     окружающим — пытка. 

1929 г.

Курить — 
    бросим. 
Яд в папиросе. 

1929 г.