Флоты — и то стекаются в гавани. 
Поезд — и то к вокзалу гонит. 
Ну, а меня к тебе и подавней 
— я же люблю! — 
тянет и клонит. 

1921–1922

Короной кончу? 
Святой Еленой? 
Буре жизни оседлав валы, 
я — равный кандидат 
и на царя вселенной 
и на 
кандалы. 

1915

Всемогущий, ты выдумал пару рук, 
сделал, 
что у каждого есть голова, — 
отчего ты не выдумал, 
чтоб было без мук 
целовать, целовать, целовать?! 

1914

Птиц причудливых мысли рои́те. 
Голова, 
закинься восторженна и горда. 
Мозг мой, 
весёлый и умный строитель, 
строй города! 

1916

Не смоют любовь 
ни ссоры, 
ни вёрсты. 
Продумана, 
выверена, 
проверена. 
Подъемля торжественно стих строкопёрстый, 
клянусь — 
люблю 
неизменно и верно! 

1922

Я, 
златоустейший, 
чьё каждое слово 
душу новородит, 
именинит тело, 
говорю вам: 
мельчайшая пылинка живого 
ценнее всего, что я сделаю и сделал! 

1914

Эй, вы! 
Небо! 
Снимите шляпу! 
Я иду! 

Глухо. 

Вселенная спит, 
положив на лапу 
с клещами звёзд огромное ухо.

1914

море уходит вспять 
море уходит спать 
Как говорят инцидент исперчен 
любовная лодка разбилась о быт 
С тобой мы в расчёте 
И не к чему перечень 
взаимных болей бед и обид 

1930

Если правда, что есть ты, 
боже, 
боже мой, 
если звёзд ковёр тобою выткан, 
если этой боли, 
ежедневно множимой, 
тобой ниспослана, господи, пытка, 
судейскую цепь надень. 
Жди моего визита. 
Я аккуратный, 
не замедлю ни на день. 
Слушай, 
Всевышний инквизитор! 

1915

Скрипка и немножко нервно 

Скрипка издёргалась, упрашивая, 
и вдруг разревелась 
так по-детски, 
что барабан не выдержал: 
«Хорошо, хорошо, хорошо!» 
А сам устал, 
не дослушал скрипкиной речи, 
шмыгнул на горящий Кузнецкий 
и ушел. 
Оркестр чужо смотрел, как 
выплакивалась скрипка 
без слов, 
без такта, 
и только где-то 
глупая тарелка 
вылязгивала: 
«Что это?» 
«Как это?» 
А когда геликон — 
меднорожий, 
потный, 
крикнул: 
«Дура, 
плакса, 
вытри!» — 
я встал, 
шатаясь полез через ноты, 
сгибающиеся под ужасом пюпитры, 
зачем-то крикнул: 
«Боже!», 
Бросился на деревянную шею: 
«Знаете что, скрипка? 
Мы ужасно похожи: 
я вот тоже 
ору — 
а доказать ничего не умею!» 
Музыканты смеются: 
«Влип как! 
Пришёл к деревянной невесте! 
Голова!» 
А мне — наплевать! 
Я — хороший. 
«Знаете что, скрипка? 
Давайте — 
будем жить вместе! 
А?» 

1914

Так я 
к тебе возвращаюсь, любимая. 
Моё это сердце, 
любуюсь моим я. 

1922

Ночь 

Багровый и белый отброшен и скомкан, 
в зёленый бросали горстями дукаты, 
а чёрным ладоням сбежавшихся окон 
раздали горящие жёлтые карты. 

Бульварам и площади было не странно 
увидеть на зданиях синие тоги. 
И раньше бегущим, как жёлтые раны, 
огни обручали браслетами ноги. 

Толпа — пёстрошёрстая быстрая кошка— 
плыла, изгибаясь, дверями влекома; 
каждый хотел протащить хоть немножко 
громаду из смеха отлитого кома. 

Я, чувствуя платья зовущие лапы, 
в глаза им улыбку протиснул; пугая 
ударами в жесть, хохотали арапы, 
над лбом расцветивши крыло попугая. 

1912

Не поймать 
      меня 
       на дряни, 
на прохожей 
        паре чувств. 
Я ж 
  навек 
    любовью ранен — 
еле-еле волочусь. 

1928

Слушайте ж:

всё, чем владеет моя душа,
— а её богатства пойдите смерьте ей! —
великолепие,
что в вечность украсит мой шаг,
и самое моё бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклонённых соберёт мировое вече, —
всё это — хотите? —
сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье.

1916

Ко всему 

Нет. 
Это неправда. 
Нет! 
И ты? 
Любимая, 
за что, 
за что же?! 
Хорошо — 
я ходил, 
я дарил цветы, 
я ж из ящика не выкрал серебряных ложек! 

Белый, 
сшатался с пятого этажа. 
Ветер щёки ожёг. 
Улица клубилась, визжа и ржа. 
Похотливо взлазил рожок на рожок. 

Вознёс над суетой столичной одури 
строгое — 
древних икон — 
чело. 
На теле твоём — как на смертном о́дре — 
сердце 
дни 
кончило. 

В грубом убийстве не пачкала рук ты. 
Ты 
уронила только: 
«В мягкой постели 
он, 
фрукты, 
вино на ладони ночного столика». 

Любовь! 
Только в моём 
воспалённом 
мозгу была ты! 
Глупой комедии остановите ход! 
Смотри́те — 
срываю игрушки-латы 
я, 
величайший Дон-Кихот! 

Помните: 
под ношей креста 
Христос 
секунду 
усталый стал. 
Толпа орала: 
«Марала! 
Мааарррааала!» 

Правильно! 
Каждого, 
кто 
об отдыхе взмолится, 
оплюй в его весеннем дне! 
Армии подвижников, обречённым добровольцам 
от человека пощады нет! 

Довольно! 

Теперь — 
клянусь моей языческой силою! — 
дайте 
любую 
красивую, 
юную, — 
души не растрачу, 
изнасилую 
и в сердце насмешку плюну ей! 

Око за око! 

Севы мести в тысячу крат жни! 
В каждое ухо ввой: 
вся земля — 
каторжник 
с наполовину выбритой солнцем головой! 

Око за око! 

Убьёте, 
похороните — 
выроюсь! 
Об камень обточатся зубов ножи ещё! 
Собакой забьюсь под нары казарм! 
Буду, 
бешеный, 
вгрызаться в ножища, 
пахнущие по́том и базаром. 

Ночью вско́чите! 
Я 
звал! 
Белым быком возрос над землёй: 
Муууу! 
В ярмо замучена шея-язва, 
над язвой смерчи мух. 

Лосем обернусь, 
в провода 
впутаю голову ветвистую 
с налитыми кровью глазами. 
Да! 
Затравленным зверем над миром выстою. 

Не уйти человеку! 
Молитва у рта, — 
лёг на плиты просящ и грязен он. 
Я возьму 
намалюю 
на царские врата 
на божьем лике Разина. 

Солнце! Лучей не кинь! 
Сохните, реки, жажду утолить не дав ему, — 
чтоб тысячами рождались мои ученики 
трубить с площадей анафему! 

И когда, 
наконец, 
на веков верхи́ став, 
последний выйдет день им, — 
в чёрных душах убийц и анархистов 
зажгусь кровавым видением! 

Светает. 
Всё шире разверзается неба рот. 
Ночь 
пьёт за глотком глоток он. 
От окон зарево. 
От окон жар течёт. 
От окон густое солнце льётся на спящий город. 

Святая месть моя! 
Опять 
над уличной пылью 
ступенями строк ввысь поведи! 
До края полное сердце 
вылью 
в исповеди! 

Грядущие люди! 
Кто вы? 
Вот — я, 
весь 
боль и ушиб. 
Вам завещаю я сад фруктовый 
моей великой души. 

1916

России 

Вот иду я, 
заморский страус, 
в перьях строф, размеров и рифм. 
Спрятать голову, глупый, стараюсь, 
в оперенье звенящее врыв. 
Я не твой, снеговая уродина. 
Глубже 
в перья, душа, уложись! 
И иная окажется родина, 
вижу — 
выжжена южная жизнь. 
Остров зноя. 
В пальмы овазился. 
«Эй, 
дорогу!» 
Выдумку мнут. 
И опять 
до другого оазиса 
вью следы песками минут. 
Иные жмутся — 
уйти б, 
не кусается ль? — 
Иные изогнуты в низкую лесть. 
«Мама, 
а мама, 
несёт он яйца?» — 
«Не знаю, душечка. 
Должен бы несть». 
Ржут этажия. 
Улицы пялятся. 
Обдают водой холода́. 
Весь истыканный в дымы и в пальцы, 
переваливаю года. 
Что ж, бери меня хваткой мёрзкой! 
Бритвой ветра перья обрей. 
Пусть исчезну, 
чужой и заморский, 
под неистовства всех декабрей. 

1916

Вам ли понять, 
почему я, 
спокойный, 
насмешек грозою 
душу на блюде несу 
к обеду идущих лет. 
С небритой щеки площадей 
стекая ненужной слезою, 
я, 
быть может, 
последний поэт. 

1913