Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!

1915 г.

Граждане! 
Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде». 
Сегодня пересматривается миров основа. 
Сегодня 
до последней пуговицы в одежде 
жизнь переделаем снова. 

1917 г.

Поэзия — 
    та же добыча радия. 
В грамм добыча, 
          в год труды. 
Изводишь 
    единого слова ради 
тысячи тонн 
        словесной руды. 
Но как 
  испепеляюще 
     слов этих жжение 
рядом 
   с тлением 
        слова-сырца. 
Эти слова 
    приводят в движение 
тысячи лет 
      миллионов сердца. 

1926 г.

Мой стих дойдёт, 
      но он дойдёт не так, — 
не как стрела 
    в амурно-лировой охоте, 
не как доходит 
     к нумизмату стёршийся пятак 
и не как свет умерших звёзд доходит. 
Мой стих 
   трудом 
        громаду лет прорвёт 
и явится 
      весомо, 
          грубо, 
            зримо, 
как в наши дни 
      вошёл водопровод, 
сработанный 
     ещё рабами Рима. 

1928–30 гг.

Стоп! 

Скидываю на тучу 
вещей 
и тела усталого 
кладь. 

Благоприятны места, в которых доселе не был. 

Оглядываюсь. 
Эта вот 
зализанная гладь — 
это и есть хвалёное небо? 

Посмотрим, посмотрим! 

Искрило, 
сверкало, 
блестело, 
и 
шорох шёл — 
облако 
или 
бестелые 
тихо скользили. 

«Если красавица в любви клянётся...» 

Здесь, 
на небесной тверди 
слышать музыку Верди? 
В облаке скважина. 
Заглядываю — 
ангелы поют. 
Важно живут ангелы. 
Важно. 

Один отделился 
и так любезно 
дремотную немоту расторг: 
«Ну, как вам, 
Владимир Владимирович, 
нравится бездна?» 
И я отвечаю так же любезно: 
«Прелестная бездна. 
Бездна — восторг!» 

1916–17 гг.

Выше! 
Тишь. 
И лишь 
просторы, 
мирам открытые странствовать. 
Подо мной, 
надо мной 
и насквозь светящее реянье. 
Вот уж действительно 
что называется — пространство! 
Хоть руками щупай в 22 измерения. 
Нет краёв пространству, 
времени конца нет. 
Так рисуют футуристы едущее или идущее: 
неизвестно, 
что́ вещь, 
что́ след, 
сразу видишь вещь из прошедшего в грядущее. 
Ничего не режут времени ножи. 
Планеты сшибутся, 
и видишь — 
разом 
разворачивается новая жизнь 
грядущих планет туманом-газом. 

1922 г.

Быть царём назначено мне — 
твоё личико 
на солнечном золоте моих монет 
велю народу: 
вычекань! 
А там, 
где тундрой мир вылинял, 
где с северным ветром ведёт река торги, — 
на цепь нацарапаю имя Лилино 
и цепь исцелую во мраке каторги. 

1915 г.

Сегодня, только вошёл к вам, 
почувствовал — 
в доме неладно. 
Ты что-то таила в шёлковом платье, 
и ширился в воздухе запах ладана. 
Рада? 
Холодное 
«очень». 
Смятеньем разбита разума ограда. 
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен. 

1915 г.

Ведь для себя не важно 
и то, что бронзовый, 
и то, что сердце — холодной железкою. 
Ночью хочется звон свой 
спрятать в мягкое, 
в женское. 

1914 г.

Знаю, 
каждый за женщину платит. 
Ничего, 
если пока 
тебя вместо шика парижских платьев 
одену в дым табака. 

1915 г.

Больше чем можно, 
больше чем надо — 
будто 
поэтовым бредом во сне навис — 
комок сердечный разросся громадой: 
громада любовь, 
громада ненависть. 

1922 г.

Утро 

Угрюмый дождь скосил глаза. 
А за 
решёткой 
чёткой 
железной мысли проводов — 
перина. 
И на 
неё 
встающих звёзд 
легко опёрлись ноги. 
Но ги — 
бель фонарей, 
царей 
в короне газа, 
для глаза 
сделала больней 
враждующий букет бульварных проституток. 
И жуток 
шуток 
клюющий смех — 
из жёлтых 
ядовитых роз 
возрос 
зигзагом. 
За гам 
и жуть 
взглянуть 
отрадно глазу: 
раба 
крестов 
страдающе-спокойно-безразличных, 
гроба 
домов 
публичных 
восток бросал в одну пылающую вазу. 

1912 г.

Из улицы в улицу 

У — 
лица. 
Лица 
у 
догов 
годов 
рез — 
че. 
Че — 
рез 
железных коней 
с окон бегущих домов 
прыгнули первые кубы. 
Лебеди шей колокольных, 
гнитесь в силках проводов! 
В небе жирафий рисунок готов 
выпестрить ржавые чубы. 
Пёстр, как форель, 
сын 
безузорной пашни. 
Фокусник 
рельсы 
тянет из пасти трамвая, 
скрыт циферблатами башни. 
Мы завоёваны! 
Ванны. 
Души. 
Лифт. 
Лиф души расстегнули, 
Тело жгут руки. 
Кричи, не кричи: 
«Я не хотела!» — 
резок 
жгут 
муки. 
Ветер колючий 
трубе 
вырывает 
дымчатой шерсти клок. 
Лысый фонарь 
сладострастно снимает 
с улицы 
чёрный чулок. 

1913 г.

Слова 
  у нас 
   до важного самого 
в привычку входят, 
     ветшают, как платье. 

1924 г.

Говоря по-нашему, 
        рифма — 
            бочка. 
Бочка с динамитом. 
        Строчка — 
              фитиль. 
Строка додымит, 
      взрывается строчка, — 
и город 
    на воздух 
         строфой летит. 

1926 г.

Но за что ни лечь — 
      смерть есть смерть. 
Страшно — не любить, 
       ужас — не сметь. 

1923 г.

Был я весел — 
     толк весёлым есть ли, 
если горе наше непролазно? 
Нынче 
    обнажают зубы если, 
только, чтоб хватить, 
         чтоб лязгнуть. 

1923 г.

И в пролёт не брошусь, 
и не выпью яда, 
и курок не смогу над виском нажать. 
Надо мною, 
кроме твоего взгляда, 
не властно лезвие ни одного ножа. 

1916 г.

Больше чем можно, 
больше чем надо — 
будто 
поэтовым бредом во сне навис — 
комок сердечный разросся громадой: 
громада любовь, 
громада ненависть. 

1922 г.

Кто я? 
Я — дровосек 
дремучего леса 
мыслей, 
извитых лианами книжников, 
душ человечьих искусный слесарь, 
каменотёс сердец булыжников. 

1918 г.

И когда мой голос 
похабно ухает — 
от часа к часу, 
целые сутки, 
может быть, Иисус Христос нюхает 
моей души незабудки. 

1914 г.