Праздник прошёл — 
      настал понедельник. 
Работать пора! 
     Вставай, бездельник!

1928 г.

Американцы удивляются 

Обмерев, 
       с далёкого берега 
СССР 
     глазами выев, 
привстав на цыпочки, 
        смотрит Америка, 
не мигая, 
       в очки роговые. 
Что это за люди 
       породы редкой 
копошатся стройкой 
        там, 
          поодаль? 
Пофантазировали 
      с какой-то пятилеткой... 
А теперь 
      выполняют 
            в 4 года! 
К таким 
  не подойдёшь 
     с американской меркою. 
Их не соблазняют 
      ни долларом, 
           ни гривною, 
и они 
  во всю 
     человечью энергию 
круглую 
   неделю 
        дуют в непрерывную. 
Что это за люди? 
       Какая закалка! 
Кто их 
   так 
    в работу вкли́нил? 
Их 
 не гонит 
    никакая палка — 
а они 
   сжимаются 
     в стальной дисциплине! 
Мистеры, 
    у вас 
      практикуется исстари 
деньгой 
   окупать 
        строительный норов. 
Вы 
 не поймёте, 
      пухлые мистеры, 
корни 
  рвения 
     наших коммунаров. 
Буржуи, 
  дивитесь 
    коммунистическому берегу — 
на работе, 
        в аэроплане, 
            в вагоне 
вашу 
  быстроногую 
       знаменитую Америку 
мы 
 и догоним 
      и перегоним. 

1929 г. 

Написано в связи с завершением первого года пятилетки.

А вы могли бы? 

Я сразу смазал карту будня, 
плеснувши краску из стакана; 
я показал на блюде студня 
косые скулы океана. 
На чешуе жестяной рыбы 
прочел я зовы новых губ. 
А вы 
ноктюрн сыграть 
могли бы 
на флейте водосточных труб? 

1913 г.

Не поймёшь — 
это воздух, 
цветок ли, 
птица ль! 
И поёт, 
и благоухает, 
и пёстрое сразу, — 
но от этого 
костром разгораются лица 
и сладчайшим вином пьянеет разум. 

1915 г.

Мир 
  опять 
    цветами оброс, 
у мира 
    весенний вид. 
И вновь 
   встаёт 
    нерешённый вопрос — 
о женщинах 
      и о любви. 

1926 г.

И так я калека в любовном боленьи. 
Для ваших оставьте помоев ушат. 
Я вам не мешаю. 
        К чему оскорбленья! 
Я только стих, 
      я только душа. 

1923 г.

Я спокоен, вежлив, сдержан тоже, 
характер — как из кости слоновой то́чен, 
а этому взял бы да и дал по роже: 
не нравится он мне очень. 

1915 г.

Вам ли, любящим баб да блюда, 
жизнь отдавать в угоду?! 
Я лучше в баре блядям буду 
подавать ананасную воду! 

1915 г.

Но кому я, к чёрту, попутчик!
Ни души
      не шагает
         рядом.

1925 г.

Allo! 
Кто говорит? 
Мама? 
Мама! 
Ваш сын прекрасно болен! 
Мама! 
У него пожар сердца. 
Скажите сёстрам, Люде и Оле, — 
ему уже некуда деться. 
Каждое слово, 
даже шутка, 
которые изрыгает обгорающим ртом он, 
выбрасывается, как голая проститутка 
из горящего публичного дома.

1915 г.

Протиснувшись чудом сквозь тоненький шнур,
раструба трубки разинув оправу, 
погромом звонков громя тишину, 
разверг телефон дребезжащую лаву. 
Это визжащее, 
      звенящее это, — 
пальнуло в стены, 
     старалось взорвать их. 
Звоночинки 
    тыщей 
       от стен 
          рикошетом 
под стулья закатывались 
         и под кровати. 
Об пол с потолка звоно́чище хлопал. 
И снова, 
    звенящий мячище точно, 
взлетал к потолку, ударившись о́б пол, 
и сыпало вниз дребезгою звоночной. 
Стекло за стеклом, 
       вьюшку за вьюшкой 
тянуло 
   звенеть телефонному в тон. 
Тряся 
  ручоночкой 
        дом-погремушку, 
тонул в разливе звонков телефон. 

1923 г.

Нате! 

Через час отсюда в чистый переулок 
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, 
а я вам открыл столько стихов шкатулок, 
я — бесценных слов мот и транжир. 

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста 
где-то недокушанных, недоеденных щей; 
вот вы, женщина, на вас белила густо, 
вы смотрите устрицей из раковин вещей. 

Все вы на бабочку поэтиного сердца 
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. 
Толпа озвереет, будет тереться, 
ощетинит ножки стоглавая вошь. 

А если сегодня мне, грубому гунну, 
кривляться перед вами не захочется — и вот 
я захохочу и радостно плюну, 
плюну в лицо вам 
я — бесценных слов транжир и мот. 

1913 г.

Вам! 

Вам, проживающим за оргией оргию, 
имеющим ванную и тёплый клозет! 
Как вам не стыдно о представленных к Георгию 
вычитывать из столбцов газет?! 

Знаете ли вы, бездарные, многие, 
думающие, нажраться лучше как, — 
может быть, сейчас бомбой ноги 
выдрало у Петрова поручика?.. 

Если б он, приведённый на убой, 
вдруг увидел, израненный, 
как вы измазанной в котлете губой 
похотливо напеваете Северянина! 

Вам ли, любящим баб да блюда, 
жизнь отдавать в угоду?! 
Я лучше в баре блядям буду 
подавать ананасную воду! 

1915 г.

Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!

1915 г.

Граждане! 
Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде». 
Сегодня пересматривается миров основа. 
Сегодня 
до последней пуговицы в одежде 
жизнь переделаем снова. 

1917 г.

Поэзия — 
    та же добыча радия. 
В грамм добыча, 
          в год труды. 
Изводишь 
    единого слова ради 
тысячи тонн 
        словесной руды. 
Но как 
  испепеляюще 
     слов этих жжение 
рядом 
   с тлением 
        слова-сырца. 
Эти слова 
    приводят в движение 
тысячи лет 
      миллионов сердца. 

1926 г.

Мой стих дойдёт, 
      но он дойдёт не так, — 
не как стрела 
    в амурно-лировой охоте, 
не как доходит 
     к нумизмату стёршийся пятак 
и не как свет умерших звёзд доходит. 
Мой стих 
   трудом 
        громаду лет прорвёт 
и явится 
      весомо, 
          грубо, 
            зримо, 
как в наши дни 
      вошёл водопровод, 
сработанный 
     ещё рабами Рима. 

1928–30 гг.

Стоп! 

Скидываю на тучу 
вещей 
и тела усталого 
кладь. 

Благоприятны места, в которых доселе не был. 

Оглядываюсь. 
Эта вот 
зализанная гладь — 
это и есть хвалёное небо? 

Посмотрим, посмотрим! 

Искрило, 
сверкало, 
блестело, 
и 
шорох шёл — 
облако 
или 
бестелые 
тихо скользили. 

«Если красавица в любви клянётся...» 

Здесь, 
на небесной тверди 
слышать музыку Верди? 
В облаке скважина. 
Заглядываю — 
ангелы поют. 
Важно живут ангелы. 
Важно. 

Один отделился 
и так любезно 
дремотную немоту расторг: 
«Ну, как вам, 
Владимир Владимирович, 
нравится бездна?» 
И я отвечаю так же любезно: 
«Прелестная бездна. 
Бездна — восторг!» 

1916–17 гг.

Выше! 
Тишь. 
И лишь 
просторы, 
мирам открытые странствовать. 
Подо мной, 
надо мной 
и насквозь светящее реянье. 
Вот уж действительно 
что называется — пространство! 
Хоть руками щупай в 22 измерения. 
Нет краёв пространству, 
времени конца нет. 
Так рисуют футуристы едущее или идущее: 
неизвестно, 
что́ вещь, 
что́ след, 
сразу видишь вещь из прошедшего в грядущее. 
Ничего не режут времени ножи. 
Планеты сшибутся, 
и видишь — 
разом 
разворачивается новая жизнь 
грядущих планет туманом-газом. 

1922 г.

Быть царём назначено мне — 
твоё личико 
на солнечном золоте моих монет 
велю народу: 
вычекань! 
А там, 
где тундрой мир вылинял, 
где с северным ветром ведёт река торги, — 
на цепь нацарапаю имя Лилино 
и цепь исцелую во мраке каторги. 

1915 г.

Сегодня, только вошёл к вам, 
почувствовал — 
в доме неладно. 
Ты что-то таила в шёлковом платье, 
и ширился в воздухе запах ладана. 
Рада? 
Холодное 
«очень». 
Смятеньем разбита разума ограда. 
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен. 

1915 г.