Да здравствует 
— снова! — 
моё сумасшествие! 

1917 г.

Не домой, 
    не на суп, 
а к любимой 
        в гости, 
две 
  морковинки 
           несу 
за зелёный хвостик. 
Я 
 много дарил 
        конфект да букетов, 
но больше 
     всех 
         дорогих даров 
я помню 
   морковь драгоценную эту 
и пол — 
   полена 
       берёзовых дров. 

1927 г.

Нам 
  любовь 
     не рай да кущи, 
нам 
  любовь 
        гудит про то, 
что опять 
     в работу пущен 
сердца 
     выстывший мотор. 

1928 г.

Я 
ногой, распухшей от исканий, 
обошёл 
и вашу сушу 
и ещё какие-то другие страны 
в домино и в маске темноты. 
Я искал 
её, 
невиданную душу, 
чтобы в губы-раны 
положить её целящие цветы. 
И опять, 
как раб 
в кровавом поте, 
тело безумием качаю. 
Впрочем, 
раз нашел её — 
душу. 
Вышла 
в голубом капоте, 
говорит; 
«Садитесь! 
Я давно вас ждала. 
Не хотите ли стаканчик чаю?» 

1913 г.

Враспашку — 
сердце почти что снаружи — 
себя открываю и солнцу и луже. 
Входите страстями! 
Любовями влазьте! 
Отныне я сердцем править не властен. 
У прочих знаю сердца дом я. 
Оно в груди — любому известно! 
На мне ж 
с ума сошла анатомия. 
Сплошное сердце — 
гудит повсеместно. 

1922 г.

Может быть, от дней этих, 
жутких, как штыков острия, 
когда столетия выбелят бороду, 
останемся только 
ты 
и я, 
бросающийся за тобой от города к городу. 

1915 г.

Губы дала. 
Как ты груба ими. 
Прикоснулся и остыл. 
Будто целую покаянными губами 
в холодных скалах высеченный монастырь. 

1915 г.

Если 
  с неба 
     радуга 
         свешивается 
или 
  синее 
    без единой заплатки — 
неужели 
   у вас 
             не чешутся 
обе 
      лопатки?! 
Неужели не хочется, 
     чтоб из-под блуз, 
где прежде 
         горб был, 
сбросив 
   груз 
           рубашек-обуз, 
раскры́лилась 
             пара крыл?! 

1923 г.

Знай 
  и французский 
       и английский бокс, 
но не для того, 
    чтоб скулу 
       сворачивать вбок, 
а для того, 
   чтоб, не боясь 
       ни штыков, ни пуль, 
одному 
   обезоружить 
          целый патруль. 

1927 г.

Моя 
  милиция 
меня 
     бережёт.

1927 г.

Праздник прошёл — 
      настал понедельник. 
Работать пора! 
     Вставай, бездельник!

1928 г.

Американцы удивляются 

Обмерев, 
       с далёкого берега 
СССР 
     глазами выев, 
привстав на цыпочки, 
        смотрит Америка, 
не мигая, 
       в очки роговые. 
Что это за люди 
       породы редкой 
копошатся стройкой 
        там, 
          поодаль? 
Пофантазировали 
      с какой-то пятилеткой... 
А теперь 
      выполняют 
            в 4 года! 
К таким 
  не подойдёшь 
     с американской меркою. 
Их не соблазняют 
      ни долларом, 
           ни гривною, 
и они 
  во всю 
     человечью энергию 
круглую 
   неделю 
        дуют в непрерывную. 
Что это за люди? 
       Какая закалка! 
Кто их 
   так 
    в работу вкли́нил? 
Их 
 не гонит 
    никакая палка — 
а они 
   сжимаются 
     в стальной дисциплине! 
Мистеры, 
    у вас 
      практикуется исстари 
деньгой 
   окупать 
        строительный норов. 
Вы 
 не поймёте, 
      пухлые мистеры, 
корни 
  рвения 
     наших коммунаров. 
Буржуи, 
  дивитесь 
    коммунистическому берегу — 
на работе, 
        в аэроплане, 
            в вагоне 
вашу 
  быстроногую 
       знаменитую Америку 
мы 
 и догоним 
      и перегоним. 

1929 г. 

Написано в связи с завершением первого года пятилетки.

А вы могли бы? 

Я сразу смазал карту будня, 
плеснувши краску из стакана; 
я показал на блюде студня 
косые скулы океана. 
На чешуе жестяной рыбы 
прочел я зовы новых губ. 
А вы 
ноктюрн сыграть 
могли бы 
на флейте водосточных труб? 

1913 г.

Не поймёшь — 
это воздух, 
цветок ли, 
птица ль! 
И поёт, 
и благоухает, 
и пёстрое сразу, — 
но от этого 
костром разгораются лица 
и сладчайшим вином пьянеет разум. 

1915 г.

Мир 
  опять 
    цветами оброс, 
у мира 
    весенний вид. 
И вновь 
   встаёт 
    нерешённый вопрос — 
о женщинах 
      и о любви. 

1926 г.

И так я калека в любовном боленьи. 
Для ваших оставьте помоев ушат. 
Я вам не мешаю. 
        К чему оскорбленья! 
Я только стих, 
      я только душа. 

1923 г.

Я спокоен, вежлив, сдержан тоже, 
характер — как из кости слоновой то́чен, 
а этому взял бы да и дал по роже: 
не нравится он мне очень. 

1915 г.

Вам ли, любящим баб да блюда, 
жизнь отдавать в угоду?! 
Я лучше в баре блядям буду 
подавать ананасную воду! 

1915 г.

Но кому я, к чёрту, попутчик!
Ни души
      не шагает
         рядом.

1925 г.

Allo! 
Кто говорит? 
Мама? 
Мама! 
Ваш сын прекрасно болен! 
Мама! 
У него пожар сердца. 
Скажите сёстрам, Люде и Оле, — 
ему уже некуда деться. 
Каждое слово, 
даже шутка, 
которые изрыгает обгорающим ртом он, 
выбрасывается, как голая проститутка 
из горящего публичного дома.

1915 г.

Протиснувшись чудом сквозь тоненький шнур,
раструба трубки разинув оправу, 
погромом звонков громя тишину, 
разверг телефон дребезжащую лаву. 
Это визжащее, 
      звенящее это, — 
пальнуло в стены, 
     старалось взорвать их. 
Звоночинки 
    тыщей 
       от стен 
          рикошетом 
под стулья закатывались 
         и под кровати. 
Об пол с потолка звоно́чище хлопал. 
И снова, 
    звенящий мячище точно, 
взлетал к потолку, ударившись о́б пол, 
и сыпало вниз дребезгою звоночной. 
Стекло за стеклом, 
       вьюшку за вьюшкой 
тянуло 
   звенеть телефонному в тон. 
Тряся 
  ручоночкой 
        дом-погремушку, 
тонул в разливе звонков телефон. 

1923 г.