Хорошее отношение к лошадям 

Били копыта, 
Пели будто: 
— Гриб. 
Грабь. 
Гроб. 
Груб. — 
Ветром опита, 
льдом обута 
улица скользила. 
Лошадь на круп 
грохнулась, 
и сразу 
за зевакой зевака, 
штаны пришедшие Кузнецким клёшить, 
сгрудились, 
смех зазвенел и зазвякал: 
— Лошадь упала! 
— Упала лошадь! — 
Смеялся Кузнецкий. 
Лишь один я 
голос свой не вмешивал в вой ему. 
Подошёл 
и вижу 
глаза лошадиные... 

Улица опрокинулась, 
течет по-своему... 

Подошёл и вижу — 
За каплищей каплища 
по морде катится, 
прячется в шерсти... 

И какая-то общая 
звериная тоска 
плеща вылилась из меня 
и расплылась в шелесте. 
«Лошадь, не надо. 
Лошадь, слушайте — 
чего вы думаете, что вы сих плоше? 
Деточка, 
все мы немножко лошади, 
каждый из нас по-своему лошадь». 
Может быть, 
— старая — 
и не нуждалась в няньке, 
может быть, и мысль ей моя казалась пошла,
только 
лошадь 
рванулась, 
встала на ноги, 
ржанула 
и пошла. 
Хвостом помахивала. 
Рыжий ребёнок. 
Пришла весёлая, 
стала в стойло. 
И всё ей казалось — 
она жеребёнок, 
и стоило жить, 
и работать стоило. 

1918 г.

Стихи о советском паспорте 

Я волком бы 
         выгрыз 
         бюрократизм. 
К мандатам 
    почтения нету. 
К любым 
       чертям с матерями 
            катись 
любая бумажка. 
         Но эту... 
По длинному фронту 
         купе 
          и кают 
чиновник 
    учтивый 
          движется. 
Сдают паспорта, 
       и я 
         сдаю 
мою 
 пурпурную книжицу. 
К одним паспортам — 
          улыбка у рта. 
К другим — 
       отношение плёвое. 
С почтеньем 
       берут, например, 
           паспорта 
с двухспальным 
        английским лёвою. 
Глазами 
   доброго дядю выев, 
не переставая 
      кланяться, 
берут, 
  как будто берут чаевые, 
паспорт 
   американца. 
На польский — 
       глядят, 
       как в афишу  коза. 
На польский — 
        выпяливают глаза 
в тугой 
   полицейской слоновости — 
откуда, мол, 
       и что это за 
географические новости? 
И не повернув 
      головы кочан 
и чувств 
      никаких 
           не изведав, 
берут, 
  не моргнув, 
       паспорта датчан 
и разных 
       прочих 
       шведов. 
И вдруг, 
   как будто 
       ожогом, 
           рот 
скривило 
       господину. 
Это 
 господин чиновник 
          берёт 
мою 
 краснокожую паспортину. 
Берёт — 
     как бомбу, 
          берёт — 
           как ежа, 
как бритву 
    обоюдоострую, 
берёт, 
  как гремучую 
          в 20 жал 
змею 
    двухметроворостую. 
Моргнул 
      многозначаще 
         глаз носильщика, 
хоть вещи 
    снесёт задаром вам. 
Жандарм 
     вопросительно 
          смотрит на сыщика, 
сыщик 
   на жандарма. 
С каким наслажденьем 
        жандармской кастой 
я был бы 
       исхлёстан и распят 
за то, 
    что в руках у меня 
         молоткастый, 
серпастый 
    советский паспорт. 
Я волком бы 
     выгрыз 
        бюрократизм. 
К мандатам 
    почтения нету. 
К любым 
       чертям с матерями 
            катись 
любая бумажка. 
         Но эту... 
Я 
   достаю 
       из широких штанин 
дубликатом 
    бесценного груза. 
Читайте, 
      завидуйте, 
          я — 
          гражданин 
Советского Союза. 

1929 г.

Вошла ты, 
резкая, как «нате!», 
муча перчатки замш, 
сказала: 
«Знаете — 
я выхожу замуж». 

Что ж, выходите. 
Ничего. 
Покреплюсь. 
Видите — спокоен как! 
Как пульс 
покойника. 

Помните? 
Вы говорили: 
«Джек Лондон, 
деньги, 
любовь, 
страсть», — 
а я одно видел: 
вы — Джоконда, 
которую надо украсть! 

И украли. 

1914–15 гг.

Ещё и ещё, 
уткнувшись дождю 
лицом в его лицо рябое, 
жду, 
обрызганный громом городского прибоя. 
Полночь, с ножом мечась, 
догна́ла, 
зарезала, — 
вон его! 

Упал двенадцатый час, 
как с плахи голова казнённого. 

В стёклах дождинки серые 
свылись, 
гримасу громадили, 
как будто воют химеры 
Собора Парижской Богоматери. 

1914–15 гг.

Я любил...
  Не стоит в старом рыться. 

1923 г.

Но кому я, к чёрту, попутчик! 
Ни души 
      не шагает 
         рядом. 

1925 г.

Пиджак сменить снаружи – 
мало, товарищи! 
Выворачивайтесь нутром! 

1918 г.

Кто я? 
Я — дровосек 
дремучего леса 
мыслей, 
извитых лианами книжников, 
душ человечьих искусный слесарь, 
каменотёс сердец булыжников. 

1918 г.

Не ругайте меня мерзавцем за то, что редко пишу. Ей-богу же я, в сущности, очень милый человек! 

Сентябрь 1916 г.

Студенты! 
Вздор 
всё, что знаем и учим! 
Физика, химия и астрономия — чушь. 
Вот захотел 
и по тучам 
лечу ж. 

1916–17 гг.

Несколько слов о моей жене 

Морей неведомых далёким пляжем 
идёт луна — 
жена моя. 
Моя любовница рыжеволосая. 
За экипажем 
крикливо тянется толпа созвездий пёстрополосая. 
Венчается автомобильным гаражом, 
целуется газетными киосками, 
а шлейфа млечный путь моргающим пажом 
украшен мишурными блёстками. 
А я? 
Несло же, палимому, бровей коромысло 
из глаз колодцев студёные ведра. 
В шелках озёрных ты висла, 
янтарной скрипкой пели бёдра? 
В края, где злоба крыш, 
не кинешь блёсткой песни. 
В бульварах я тону, тоской песков овеян: 
ведь это ж дочь твоя — 
моя песня 
в чулке ажурном 
у кофеен! 

1913 г.

Второе стихотворение цикла «Я», который впервые был выпущен литографированным изданием в мае 1913 года.

Нервы — 
большие, 
маленькие, 
многие! — 
скачут бешеные, 
и уже 
у нервов подкашиваются ноги! 

1914 г.

Нате! 

Через час отсюда в чистый переулок 
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, 
а я вам открыл столько стихов шкатулок, 
я — бесценных слов мот и транжир. 

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста 
где-то недокушанных, недоеденных щей; 
вот вы, женщина, на вас белила густо, 
вы смотрите устрицей из раковин вещей. 

Все вы на бабочку поэтиного сердца 
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. 
Толпа озвереет, будет тереться, 
ощетинит ножки стоглавая вошь. 

А если сегодня мне, грубому гунну, 
кривляться перед вами не захочется — и вот 
я захохочу и радостно плюну, 
плюну в лицо вам 
я — бесценных слов транжир и мот. 

1913 г.

А всё-таки 

Улица провалилась, как нос сифилитика. 
Река — сладострастье, растёкшееся в слюни. 
Отбросив бельё до последнего листика, 
сады похабно развалились в июне. 

Я вышел на площадь, 
выжженный квартал 
надел на голову, как рыжий парик. 
Людям страшно — у меня изо рта 
шевелит ногами непрожёванный крик. 

Но меня не осудят, но меня не облают, 
как пророку, цветами устелят мне след. 
Все эти, провалившиеся носами, знают: 
я — ваш поэт. 

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд! 
Меня одного сквозь горящие здания 
проститутки, как святыню, на руках понесут 
и покажут богу в своё оправдание. 

И бог заплачет над моею книжкой! 
Не слова — судороги, слипшиеся комом; 
и побежит по небу с моими стихами подмышкой 
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым. 

1914 г.

Я хочу, 
   чтобы, с этою 
        книгой побыв, 
из квартирного 
      мирка 
шёл опять 
   на плечах 
         пулемётной пальбы, 
как штыком, 
       строкой 
        просверкав. 
Чтоб из книги, 
      через радость глаз, 
от свидетеля 
      счастливого, — 
в мускулы 
     усталые 
        лилась 
строящая 
     и бунтующая сила. 

1927 г.

Сегодня 
   мир 
    живёт на вулкане. 
На что ж 
   мечты об уюте дали́сь?! 
Устроимся все, 
     если в прошлое канет 
проклятое слово 
        «капитализм».

1927 г.

Мне, 
чудотворцу всего, что празднично, 
самому на праздник выйти не с кем. 
Возьму сейчас и грохнусь навзничь 
и голову вымозжу каменным Невским! 

1915 г.

Отношение к барышне 

Этот вечер решал — 
не в любовники выйти ль нам? — 
темно, 
никто не увидит нас. 
Я наклонился действительно, 
и действительно 
я, 
наклонясь, 
сказал ей, 
как добрый родитель: 
«Страсти крут обрыв — 
будьте добры, 
отойдите. 
Отойдите, 
будьте добры». 

1920 г.

Да здравствует 
— снова! — 
моё сумасшествие! 

1917 г.

Не домой, 
    не на суп, 
а к любимой 
        в гости, 
две 
  морковинки 
           несу 
за зелёный хвостик. 
Я 
 много дарил 
        конфект да букетов, 
но больше 
     всех 
         дорогих даров 
я помню 
   морковь драгоценную эту 
и пол — 
   полена 
       берёзовых дров. 

1927 г.

Нам 
  любовь 
     не рай да кущи, 
нам 
  любовь 
        гудит про то, 
что опять 
     в работу пущен 
сердца 
     выстывший мотор. 

1928 г.