Сегодня сидишь вот, 
сердце в железе. 
День ещё — 
выгонишь, 
может быть, изругав. 

1916 г.

Ко всему 

Нет. 
Это неправда. 
Нет! 
И ты? 
Любимая, 
за что, 
за что же?! 
Хорошо — 
я ходил, 
я дарил цветы, 
я ж из ящика не выкрал серебряных ложек! 

Белый, 
сшатался с пятого этажа. 
Ветер щёки ожёг. 
Улица клубилась, визжа и ржа. 
Похотливо взлазил рожок на рожок. 

Вознёс над суетой столичной одури 
строгое — 
древних икон — 
чело. 
На теле твоём — как на смертном о́дре — 
сердце 
дни 
кончило. 

В грубом убийстве не пачкала рук ты. 
Ты 
уронила только: 
«В мягкой постели 
он, 
фрукты, 
вино на ладони ночного столика». 

Любовь! 
Только в моём 
воспалённом 
мозгу была ты! 
Глупой комедии остановите ход! 
Смотри́те — 
срываю игрушки-латы 
я, 
величайший Дон-Кихот! 

Помните: 
под ношей креста 
Христос 
секунду 
усталый стал. 
Толпа орала: 
«Марала! 
Мааарррааала!» 

Правильно! 
Каждого, 
кто 
об отдыхе взмолится, 
оплюй в его весеннем дне! 
Армии подвижников, обречённым добровольцам 
от человека пощады нет! 

Довольно! 

Теперь — 
клянусь моей языческой силою! — 
дайте 
любую 
красивую, 
юную, — 
души не растрачу, 
изнасилую 
и в сердце насмешку плюну ей! 

Око за око! 

Севы мести в тысячу крат жни! 
В каждое ухо ввой: 
вся земля — 
каторжник 
с наполовину выбритой солнцем головой! 

Око за око! 

Убьёте, 
похороните — 
выроюсь! 
Об камень обточатся зубов ножи ещё! 
Собакой забьюсь под нары казарм! 
Буду, 
бешеный, 
вгрызаться в ножища, 
пахнущие по́том и базаром. 

Ночью вско́чите! 
Я 
звал! 
Белым быком возрос над землёй: 
Муууу! 
В ярмо замучена шея-язва, 
над язвой смерчи мух. 

Лосем обернусь, 
в провода 
впутаю голову ветвистую 
с налитыми кровью глазами. 
Да! 
Затравленным зверем над миром выстою. 

Не уйти человеку! 
Молитва у рта, — 
лёг на плиты просящ и грязен он. 
Я возьму 
намалюю 
на царские врата 
на божьем лике Разина. 

Солнце! Лучей не кинь! 
Сохните, реки, жажду утолить не дав ему, — 
чтоб тысячами рождались мои ученики 
трубить с площадей анафему! 

И когда, 
наконец, 
на веков верхи́ став, 
последний выйдет день им, — 
в чёрных душах убийц и анархистов 
зажгусь кровавым видением! 

Светает. 
Всё шире разверзается неба рот. 
Ночь 
пьёт за глотком глоток он. 
От окон зарево. 
От окон жар течёт. 
От окон густое солнце льётся на спящий город. 

Святая месть моя! 
Опять 
над уличной пылью 
ступенями строк ввысь поведи! 
До края полное сердце 
вылью 
в исповеди! 

Грядущие люди! 
Кто вы? 
Вот — я, 
весь 
боль и ушиб. 
Вам завещаю я сад фруктовый 
моей великой души. 

1916 г.

Ночь 

Багровый и белый отброшен и скомкан, 
в зелёный бросали горстями дукаты, 
а чёрным ладоням сбежавшихся окон 
раздали горящие жёлтые карты. 

Бульварам и площади было не странно 
увидеть на зданиях синие тоги. 
И раньше бегущим, как жёлтые раны, 
огни обручали браслетами ноги. 

Толпа — пёстрошёрстая быстрая кошка— 
плыла, изгибаясь, дверями влекома; 
каждый хотел протащить хоть немножко 
громаду из смеха отлитого кома. 

Я, чувствуя платья зовущие лапы, 
в глаза им улыбку протиснул; пугая 
ударами в жесть, хохотали арапы, 
над лбом расцветивши крыло попугая. 

1912 г.

Если из меня вытряхнуть прочитанное, что останется? 

1922 г.

Ничего не понимают 

Вошёл к парикмахеру, сказал — спокойный: 
«Будьте добры, причешите мне уши». 
Гладкий парикмахер сразу стал хвойный, 
лицо вытянулось, как у груши. 
«Сумасшедший! 
Рыжий!» — 
запрыгали слова. 
Ругань металась от писка до писка, 
и до-о-о-о-лго 
хихикала чья-то голова, 
выдёргиваясь из толпы, как старая редиска. 

1913 г.

Хорошее отношение к лошадям 

Били копыта, 
Пели будто: 
— Гриб. 
Грабь. 
Гроб. 
Груб. — 
Ветром опита, 
льдом обута 
улица скользила. 
Лошадь на круп 
грохнулась, 
и сразу 
за зевакой зевака, 
штаны пришедшие Кузнецким клёшить, 
сгрудились, 
смех зазвенел и зазвякал: 
— Лошадь упала! 
— Упала лошадь! — 
Смеялся Кузнецкий. 
Лишь один я 
голос свой не вмешивал в вой ему. 
Подошёл 
и вижу 
глаза лошадиные... 

Улица опрокинулась, 
течет по-своему... 

Подошёл и вижу — 
За каплищей каплища 
по морде катится, 
прячется в шерсти... 

И какая-то общая 
звериная тоска 
плеща вылилась из меня 
и расплылась в шелесте. 
«Лошадь, не надо. 
Лошадь, слушайте — 
чего вы думаете, что вы сих плоше? 
Деточка, 
все мы немножко лошади, 
каждый из нас по-своему лошадь». 
Может быть, 
— старая — 
и не нуждалась в няньке, 
может быть, и мысль ей моя казалась пошла,
только 
лошадь 
рванулась, 
встала на ноги, 
ржанула 
и пошла. 
Хвостом помахивала. 
Рыжий ребёнок. 
Пришла весёлая, 
стала в стойло. 
И всё ей казалось — 
она жеребёнок, 
и стоило жить, 
и работать стоило. 

1918 г.

Стихи о советском паспорте 

Я волком бы 
         выгрыз 
         бюрократизм. 
К мандатам 
    почтения нету. 
К любым 
       чертям с матерями 
            катись 
любая бумажка. 
         Но эту... 
По длинному фронту 
         купе 
          и кают 
чиновник 
    учтивый 
          движется. 
Сдают паспорта, 
       и я 
         сдаю 
мою 
 пурпурную книжицу. 
К одним паспортам — 
          улыбка у рта. 
К другим — 
       отношение плёвое. 
С почтеньем 
       берут, например, 
           паспорта 
с двухспальным 
        английским лёвою. 
Глазами 
   доброго дядю выев, 
не переставая 
      кланяться, 
берут, 
  как будто берут чаевые, 
паспорт 
   американца. 
На польский — 
       глядят, 
       как в афишу  коза. 
На польский — 
        выпяливают глаза 
в тугой 
   полицейской слоновости — 
откуда, мол, 
       и что это за 
географические новости? 
И не повернув 
      головы кочан 
и чувств 
      никаких 
           не изведав, 
берут, 
  не моргнув, 
       паспорта датчан 
и разных 
       прочих 
       шведов. 
И вдруг, 
   как будто 
       ожогом, 
           рот 
скривило 
       господину. 
Это 
 господин чиновник 
          берёт 
мою 
 краснокожую паспортину. 
Берёт — 
     как бомбу, 
          берёт — 
           как ежа, 
как бритву 
    обоюдоострую, 
берёт, 
  как гремучую 
          в 20 жал 
змею 
    двухметроворостую. 
Моргнул 
      многозначаще 
         глаз носильщика, 
хоть вещи 
    снесёт задаром вам. 
Жандарм 
     вопросительно 
          смотрит на сыщика, 
сыщик 
   на жандарма. 
С каким наслажденьем 
        жандармской кастой 
я был бы 
       исхлёстан и распят 
за то, 
    что в руках у меня 
         молоткастый, 
серпастый 
    советский паспорт. 
Я волком бы 
     выгрыз 
        бюрократизм. 
К мандатам 
    почтения нету. 
К любым 
       чертям с матерями 
            катись 
любая бумажка. 
         Но эту... 
Я 
   достаю 
       из широких штанин 
дубликатом 
    бесценного груза. 
Читайте, 
      завидуйте, 
          я — 
          гражданин 
Советского Союза. 

1929 г.

Вошла ты, 
резкая, как «нате!», 
муча перчатки замш, 
сказала: 
«Знаете — 
я выхожу замуж». 

Что ж, выходите. 
Ничего. 
Покреплюсь. 
Видите — спокоен как! 
Как пульс 
покойника. 

Помните? 
Вы говорили: 
«Джек Лондон, 
деньги, 
любовь, 
страсть», — 
а я одно видел: 
вы — Джоконда, 
которую надо украсть! 

И украли. 

1914–15 гг.

Ещё и ещё, 
уткнувшись дождю 
лицом в его лицо рябое, 
жду, 
обрызганный громом городского прибоя. 
Полночь, с ножом мечась, 
догна́ла, 
зарезала, — 
вон его! 

Упал двенадцатый час, 
как с плахи голова казнённого. 

В стёклах дождинки серые 
свылись, 
гримасу громадили, 
как будто воют химеры 
Собора Парижской Богоматери. 

1914–15 гг.

Я любил...
  Не стоит в старом рыться. 

1923 г.

Но кому я, к чёрту, попутчик! 
Ни души 
      не шагает 
         рядом. 

1925 г.

Пиджак сменить снаружи – 
мало, товарищи! 
Выворачивайтесь нутром! 

1918 г.

Кто я? 
Я — дровосек 
дремучего леса 
мыслей, 
извитых лианами книжников, 
душ человечьих искусный слесарь, 
каменотёс сердец булыжников. 

1918 г.

Не ругайте меня мерзавцем за то, что редко пишу. Ей-богу же я, в сущности, очень милый человек! 

Сентябрь 1916 г.

Студенты! 
Вздор 
всё, что знаем и учим! 
Физика, химия и астрономия — чушь. 
Вот захотел 
и по тучам 
лечу ж. 

1916–17 гг.

Несколько слов о моей жене 

Морей неведомых далёким пляжем 
идёт луна — 
жена моя. 
Моя любовница рыжеволосая. 
За экипажем 
крикливо тянется толпа созвездий пёстрополосая. 
Венчается автомобильным гаражом, 
целуется газетными киосками, 
а шлейфа млечный путь моргающим пажом 
украшен мишурными блёстками. 
А я? 
Несло же, палимому, бровей коромысло 
из глаз колодцев студёные ведра. 
В шелках озёрных ты висла, 
янтарной скрипкой пели бёдра? 
В края, где злоба крыш, 
не кинешь блёсткой песни. 
В бульварах я тону, тоской песков овеян: 
ведь это ж дочь твоя — 
моя песня 
в чулке ажурном 
у кофеен! 

1913 г.

Второе стихотворение цикла «Я», который впервые был выпущен литографированным изданием в мае 1913 года.

Нервы — 
большие, 
маленькие, 
многие! — 
скачут бешеные, 
и уже 
у нервов подкашиваются ноги! 

1914 г.

Нате! 

Через час отсюда в чистый переулок 
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, 
а я вам открыл столько стихов шкатулок, 
я — бесценных слов мот и транжир. 

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста 
где-то недокушанных, недоеденных щей; 
вот вы, женщина, на вас белила густо, 
вы смотрите устрицей из раковин вещей. 

Все вы на бабочку поэтиного сердца 
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. 
Толпа озвереет, будет тереться, 
ощетинит ножки стоглавая вошь. 

А если сегодня мне, грубому гунну, 
кривляться перед вами не захочется — и вот 
я захохочу и радостно плюну, 
плюну в лицо вам 
я — бесценных слов транжир и мот. 

1913 г.

А всё-таки 

Улица провалилась, как нос сифилитика. 
Река — сладострастье, растёкшееся в слюни. 
Отбросив бельё до последнего листика, 
сады похабно развалились в июне. 

Я вышел на площадь, 
выжженный квартал 
надел на голову, как рыжий парик. 
Людям страшно — у меня изо рта 
шевелит ногами непрожёванный крик. 

Но меня не осудят, но меня не облают, 
как пророку, цветами устелят мне след. 
Все эти, провалившиеся носами, знают: 
я — ваш поэт. 

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд! 
Меня одного сквозь горящие здания 
проститутки, как святыню, на руках понесут 
и покажут богу в своё оправдание. 

И бог заплачет над моею книжкой! 
Не слова — судороги, слипшиеся комом; 
и побежит по небу с моими стихами подмышкой 
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым. 

1914 г.

Я хочу, 
   чтобы, с этою 
        книгой побыв, 
из квартирного 
      мирка 
шёл опять 
   на плечах 
         пулемётной пальбы, 
как штыком, 
       строкой 
        просверкав. 
Чтоб из книги, 
      через радость глаз, 
от свидетеля 
      счастливого, — 
в мускулы 
     усталые 
        лилась 
строящая 
     и бунтующая сила. 

1927 г.

Сегодня 
   мир 
    живёт на вулкане. 
На что ж 
   мечты об уюте дали́сь?! 
Устроимся все, 
     если в прошлое канет 
проклятое слово 
        «капитализм».

1927 г.