Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?

И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к Богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянётся —
не перенесёт эту беззвёздную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звёзды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

1914 г.

Нет людей. 
Понимаете 
крик тысячедневных мук. 
Душа не хочет немая идти, 
а сказать кому? 

1916 г.

Вы думаете, это бредит малярия? 
Это было, 
было в Одессе. 

«Приду в четыре», — сказала Мария. 

Восемь. 
Девять. 
Десять.

1914–15 гг.

Я пишу только о себе а не о тебе мне страшно думать что ты спокойна и что с каждой секундой ты дальше и дальше от меня и ещё несколько их и я забыт совсем. 

Декабрь 1922 г.

Я счёт не веду неделям. 
Мы, 
хранимые в рамах времён, 
мы любовь на дни не делим, 
не меняем любимых имён. 

1916–17 гг.

К ответу! 

Гремит и гремит войны барабан. 
Зовёт железо в живых втыкать. 
Из каждой страны 
за рабом раба 
бросают на сталь штыка. 
За что? 
Дрожит земля 
голодна, 
раздета. 
Выпарили человечество кровавой баней 
только для того, 
чтоб кто-то 
где-то 
разжился Албанией. 
Сцепилась злость человечьих свор, 
падает на мир за ударом удар 
только для того, 
чтоб бесплатно 
Босфор 
проходили чьи-то суда. 
Скоро 
у мира 
не останется неполоманного ребра. 
И душу вытащат. 
И растопчут там её 
только для того, 
чтоб кто-то 
к рукам прибрал 
Месопотамию. 
Во имя чего 
сапог 
землю растаптывает скрипящ и груб? 
Кто над небом боёв — 
свобода? 
бог? 
Рубль! 
Когда же встанешь во весь свой рост 
ты, 
отдающий жизнь свою им? 
Когда же в лицо им бросишь вопрос: 
за что воюем? 

1917 г.

А тут и я ещё. 
Прохожу осторожно, 
огромен, 
неуклюж. 
О, как великолепен я 
в самой сияющей 
из моих бесчисленных душ! 

1915–16 гг.

А вы могли бы? 

Я сразу смазал карту будня, 
плеснувши краску из стакана; 
я показал на блюде студня 
косые скулы океана. 
На чешуе жестяной рыбы 
прочел я зовы новых губ. 
А вы 
ноктюрн сыграть 
могли бы 
на флейте водосточных труб? 

1913 г.

Плохо человеку, 
        когда он один. 
Горе одному, 
      один не воин — 
каждый дюжий 
         ему господин, 
и даже слабые, 
      если двое.

1924 г.

Радио-агитатор

Преград 
   человечеству нет. 
И то, 
  что — казалось — утопия, 
в пустяк 
   из нескольких лет 
по миру шагает, 
           топая. 
Была ль 
      небывалей мечта! 
Сказать, 
   так развесили б уши! 
Как можно в Москве 
           читать, 
а из Архангельска 
           слушать! 
А нынче 
   от вечных ночей 
до стран, 
      где солнце без тени, 
в мильон 
      ушей слухачей 
влезают 
   слова по антенне! 
Сегодня нет 
   ни времён, ни пространств, 
не то что 
   людской голос — 
передадим 
        за сотню стран 
и как 
  шевелится волос! 
А, может быть, 
       и такое 
         мы 
услышим по воздуху 
         скоро: 
рабочий 
   Америки и Чухломы 
споются 
   одним хором. 
Чтоб шли 
       скорей 
          века без оков, 
чтоб близилась 
         эта дата — 
бубни 
  миллионом 
        своих языков, 
радио-агитатор!

1925 г.

Вином любви 
      каким 
           и кто 
мою взбудоражит жизнь? 

1925 г.

Любит? не любит? Я руки ломаю 
и пальцы 
       разбрасываю разломавши 
так рвут загадав и пускают 
              по маю 
венчики встречных ромашек 
пускай седины обнаруживает стрижка и бритье 
Пусть серебро годов вызванивает 
              уймою 
надеюсь верую вовеки не придет 
ко мне позорное благоразумие 

1928–30 гг.

Мимо поздравляющих, 
праздничных мимо я, 
— проклятое, 
да не колотись ты! — 
вот она 
навстречу. 
«Здравствуй, любимая!» 
Каждый волос выласкиваю, 
вьющийся, 
золотистый. 

1915–16 гг.

В такие ночи, 
      в такие дни, 
в часы 
   такой поры 
на улицах 
     разве что 
            одни 
поэты 
   и воры́. 
Сумрак 
   на мир 
      океан катну́л. 
Синь. 
      Над кострами — 
         бур. 
Подводной 
    лодкой 
       пошёл ко дну 
взорванный 
        Петербург. 

1927 г.

Война — 
       это ветер 
       трупной вонищи. 
Война — 
       завод 
      по выделке нищих. 
Могила 
   безмерная 
       вглубь и вширь, 
голод, 
   грязь, 
        тифы и вши. 
Война — 
       богатым 
       банки денег, 
а нам — 
      костылей 
       кастаньетный теньк. 
Война — 
       приказ, 
       война — 
           манифест: 
— Любите 
    протезами 
         жён и невест! — 
На всей планете, 
       товарищи люди, 
объявите: 
       войны не будет! 

1929 г.

Твори, 
   выдумывай, 
        пробуй! 

1927 г.

И так я калека в любовном боленьи. 
Для ваших оставьте помоев ушат. 
Я вам не мешаю. 
        К чему оскорбленья! 
Я только стих, 
      я только душа. 

1923 г.

Весна 

Город зимнее снял. 
Снега распустили слюнки. 
Опять пришла весна, 
глупа и болтлива, как юнкер. 

1918 г.

Ещё Петербург 

В ушах обрывки тёплого бала, 
а с севера — снега седей — 
туман, с кровожадным лицом каннибала, 
жевал невкусных людей. 

Часы нависали, как грубая брань, 
за пятым навис шестой. 
А с неба смотрела какая-то дрянь 
величественно, как Лев Толстой. 

1914 г.

Военно-морская любовь 

По морям, играя, носится 
с миноносцем миноносица. 

Льнёт, как будто к мёду осочка, 
к миноносцу миноносочка. 

И конца б не довелось ему, 
благодушью миноносьему. 

Вдруг прожектор, вздев на нос очки, 
впился в спину миноносочки. 

Как взревёт медноголосина: 
«Р-р-р-астакая миноносина!» 

Прямо ль, влево ль, вправо ль бросится, 
а сбежала миноносица. 

Но ударить удалось ему 
по ребру по миноносьему. 

Плач и вой морями носится: 
овдовела миноносица. 

И чего это несносен нам 
мир в семействе миноносином? 

1915 г.

море уходит вспять 
море уходит спать 
Как говорят инцидент исперчен 
любовная лодка разбилась о быт 
С тобой мы в расчёте 
И не к чему перечень 
взаимных болей бед и обид 

1928–30 гг.