Вот и вечер 
в ночную жуть 
ушёл от окон, 
хмурый, 
декабрый. 
В дряхлую спину хохочут и ржут 
канделябры.

1915 г.

Мой стих дойдёт, 
      но он дойдёт не так, — 
не как стрела 
     в амурно-лировой охоте, 
не как доходит 
     к нумизмату стёршийся пятак 
и не как свет умерших звёзд доходит. 
Мой стих 
   трудом 
        громаду лет прорвёт 
и явится 
      весомо, 
          грубо, 
            зримо, 
как в наши дни 
      вошёл водопровод, 
сработанный 
     ещё рабами Рима.

1928–30 гг.

Да здравствует 
— снова! — 
моё сумасшествие! 

1917 г.

Делай что хочешь. 
Хочешь, четвертуй. 
Я сам тебе, праведный, руки вымою. 
Только — 
слышишь! — 
убери проклятую ту, 
которую сделал моей любимою! 

1915 г.

Товарищ, 
  подымись! 
   Чего пред богом сник?! 
В свободном 
      нынешнем 
        учёном веке 
не от попов и знахарей — 
        из школ, 
            из книг 
узнай о мире 
         и о человеке!

1923 г.

Поэзия — 
    та же добыча радия. 
В грамм добыча, 
           в год труды. 
Изводишь 
     единого слова ради 
тысячи тонн 
      словесной руды. 
Но как 
  испепеляюще 
     слов этих жжение 
рядом 
   с тлением 
        слова-сырца. 
Эти слова 
    приводят в движение 
тысячи лет 
      миллионов сердца. 

1926 г.

Стихи о разнице вкусов 

Лошадь 
   сказала, 
    взглянув на верблюда: 
«Какая 
  гигантская 
       лошадь-ублюдок». 
Верблюд же 
   вскричал: 
    «Да лошадь разве ты?! 
Ты 
   просто-напросто — 
    верблюд недоразвитый». 
И знал лишь 
       бог седобородый, 
что это — 
   животные 
        разной породы. 

1928 г.

Ставь прожектора, 
    чтоб рампа не померкла. 
Крути, 
  чтоб действие 
        мчало, а не текло. 
Театр 
   не отображающее зеркало, 
а — 
  увеличивающее стекло.

1930 г.

Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?

И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к Богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянётся —
не перенесёт эту беззвёздную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звёзды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

1914 г.

Нет людей. 
Понимаете 
крик тысячедневных мук. 
Душа не хочет немая идти, 
а сказать кому? 

1916 г.

Вы думаете, это бредит малярия? 
Это было, 
было в Одессе. 

«Приду в четыре», — сказала Мария. 

Восемь. 
Девять. 
Десять.

1914–15 гг.

Я пишу только о себе а не о тебе мне страшно думать что ты спокойна и что с каждой секундой ты дальше и дальше от меня и ещё несколько их и я забыт совсем. 

Декабрь 1922 г.

Я счёт не веду неделям. 
Мы, 
хранимые в рамах времён, 
мы любовь на дни не делим, 
не меняем любимых имён. 

1916–17 гг.

К ответу! 

Гремит и гремит войны барабан. 
Зовёт железо в живых втыкать. 
Из каждой страны 
за рабом раба 
бросают на сталь штыка. 
За что? 
Дрожит земля 
голодна, 
раздета. 
Выпарили человечество кровавой баней 
только для того, 
чтоб кто-то 
где-то 
разжился Албанией. 
Сцепилась злость человечьих свор, 
падает на мир за ударом удар 
только для того, 
чтоб бесплатно 
Босфор 
проходили чьи-то суда. 
Скоро 
у мира 
не останется неполоманного ребра. 
И душу вытащат. 
И растопчут там её 
только для того, 
чтоб кто-то 
к рукам прибрал 
Месопотамию. 
Во имя чего 
сапог 
землю растаптывает скрипящ и груб? 
Кто над небом боёв — 
свобода? 
бог? 
Рубль! 
Когда же встанешь во весь свой рост 
ты, 
отдающий жизнь свою им? 
Когда же в лицо им бросишь вопрос: 
за что воюем? 

1917 г.

А тут и я ещё. 
Прохожу осторожно, 
огромен, 
неуклюж. 
О, как великолепен я 
в самой сияющей 
из моих бесчисленных душ! 

1915–16 гг.

А вы могли бы? 

Я сразу смазал карту будня, 
плеснувши краску из стакана; 
я показал на блюде студня 
косые скулы океана. 
На чешуе жестяной рыбы 
прочел я зовы новых губ. 
А вы 
ноктюрн сыграть 
могли бы 
на флейте водосточных труб? 

1913 г.

Плохо человеку, 
        когда он один. 
Горе одному, 
      один не воин — 
каждый дюжий 
         ему господин, 
и даже слабые, 
      если двое.

1924 г.

Радио-агитатор

Преград 
   человечеству нет. 
И то, 
  что — казалось — утопия, 
в пустяк 
   из нескольких лет 
по миру шагает, 
           топая. 
Была ль 
      небывалей мечта! 
Сказать, 
   так развесили б уши! 
Как можно в Москве 
           читать, 
а из Архангельска 
           слушать! 
А нынче 
   от вечных ночей 
до стран, 
      где солнце без тени, 
в мильон 
      ушей слухачей 
влезают 
   слова по антенне! 
Сегодня нет 
   ни времён, ни пространств, 
не то что 
   людской голос — 
передадим 
        за сотню стран 
и как 
  шевелится волос! 
А, может быть, 
       и такое 
         мы 
услышим по воздуху 
         скоро: 
рабочий 
   Америки и Чухломы 
споются 
   одним хором. 
Чтоб шли 
       скорей 
          века без оков, 
чтоб близилась 
         эта дата — 
бубни 
  миллионом 
        своих языков, 
радио-агитатор!

1925 г.

Вином любви 
      каким 
           и кто 
мою взбудоражит жизнь? 

1925 г.

Любит? не любит? Я руки ломаю 
и пальцы 
       разбрасываю разломавши 
так рвут загадав и пускают 
              по маю 
венчики встречных ромашек 
пускай седины обнаруживает стрижка и бритье 
Пусть серебро годов вызванивает 
              уймою 
надеюсь верую вовеки не придет 
ко мне позорное благоразумие 

1928–30 гг.

Мимо поздравляющих, 
праздничных мимо я, 
— проклятое, 
да не колотись ты! — 
вот она 
навстречу. 
«Здравствуй, любимая!» 
Каждый волос выласкиваю, 
вьющийся, 
золотистый. 

1915–16 гг.