Грядущие люди! 
Кто вы? 
Вот — я, 
весь 
боль и ушиб. 
Вам завещаю я сад фруктовый 
моей великой души.

1916 г.

Несколько слов обо мне самом 

Я люблю смотреть, как умирают дети. 
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили 
за тоски хоботом? 
А я — 
в читальне улиц — 
так часто перелистывал гро̀ба том. 
Полночь 
промокшими пальцами щупала 
меня 
и забитый забор, 
и с каплями ливня на лысине купола 
скакал сумасшедший собор. 
Я вижу, Христос из иконы бежал, 
хитона оветренный край 
целовала, плача, слякоть. 
Кричу кирпичу, 
слов исступлённых вонзаю кинжал 
в неба распухшего мякоть: 
«Солнце! 
Отец мой! 
Сжалься хоть ты и не мучай! 
Это тобою пролитая кровь моя льётся дорогою дольней. 
Это душа моя 
клочьями порванной тучи 
в выжженном небе 
на ржавом кресте колокольни! 
Время! 
Хоть ты, хромой богомаз, 
лик намалюй мой 
в божницу уродца века! 
Я одинок, как последний глаз 
у идущего к слепым человека!» 

1913 г.

Allo! 
Кто говорит? 
Мама? 
Мама! 
Ваш сын прекрасно болен! 
Мама! 
У него пожар сердца. 
Скажите сёстрам, Люде и Оле, — 
ему уже некуда деться. 
Каждое слово, 
даже шутка, 
которые изрыгает обгорающим ртом он, 
выбрасывается, как голая проститутка 
из горящего публичного дома. 

1914–15 гг.

По мостовой

По мостовой
моей души изъезженной
шаги помешанных
вьют жёстких фраз пяты.
Где города
повешены
и в петле о́блака
застыли
башен
кривые выи —
иду
один рыдать,
что перекрёстком
ра́спяты
городовые.

1913 г.

Придите все ко мне, 
кто рвал молчание, 
кто выл 
оттого, что петли полдней туги, — 
я вам открою 
словами 
простыми, как мычанье, 
наши новые души, 
гудящие, 
как фонарные дуги.

1913 г.

Нервная система? 
Черта лешего! 
Я так разгимнастировал её, 
что по субботам, 
вымыв, 
в просушку развешивал 
на этой самой системе бельё. 
Мысль — 
вещественней, чем ножка рояльная. 
Вынешь мысль из под черепа кровельки, 
и мысль лежит на ладони, 
абсолютно реальная, 
конструкцией из светящейся проволоки. 

1922 г.

Студенты! 
Вздор 
всё, что знаем и учим! 
Физика, химия и астрономия — чушь. 
Вот захотел 
и по тучам 
лечу ж. 

1916–17 гг.

Меня сейчас узнать не могли бы: 
жилистая громадина 
стонет, 
корчится. 
Что может хотеться этакой глыбе? 
А глыбе многое хочется!

1914 г.

Несколько слов о моей жене 

Морей неведомых далёким пляжем 
идёт луна — 
жена моя. 
Моя любовница рыжеволосая. 
За экипажем 
крикливо тянется толпа созвездий пёстрополосая. 
Венчается автомобильным гаражом, 
целуется газетными киосками, 
а шлейфа млечный путь моргающим пажом 
украшен мишурными блёстками. 
А я? 
Несло же, палимому, бровей коромысло 
из глаз колодцев студёные ведра. 
В шелках озёрных ты висла, 
янтарной скрипкой пели бёдра? 
В края, где злоба крыш, 
не кинешь блёсткой песни. 
В бульварах я тону, тоской песков овеян: 
ведь это ж дочь твоя — 
моя песня 
в чулке ажурном 
у кофеен! 

1913 г.

Если 
   я 
   чего написал, 
если 
    чего 
     сказал — 
тому виной 
    глаза-небеса, 
любимой 
       моей 
        глаза. 
Круглые 
    да карие, 
горячие 
    до гари. 

1927 г.

Хотите — 
буду от мяса бешеный 
— и, как небо, меняя тона — 
хотите — 
буду безукоризненно нежный, 
не мужчина, а — облако в штанах! 

1914–15 гг.

Знаю, 
не призовут моё имя 
грешники. 
задыхающиеся в аду. 
Под аплодисменты попов 
мой занавес не опустится на Голгофе. 
Так вот и буду 
В Летнем саду 
пить мой утренний кофе. 

1916–17 гг.

Вот и вечер 
в ночную жуть 
ушёл от окон, 
хмурый, 
декабрый. 
В дряхлую спину хохочут и ржут 
канделябры.

1915 г.

Мой стих дойдёт, 
      но он дойдёт не так, — 
не как стрела 
     в амурно-лировой охоте, 
не как доходит 
     к нумизмату стёршийся пятак 
и не как свет умерших звёзд доходит. 
Мой стих 
   трудом 
        громаду лет прорвёт 
и явится 
      весомо, 
          грубо, 
            зримо, 
как в наши дни 
      вошёл водопровод, 
сработанный 
     ещё рабами Рима.

1928–30 гг.

Да здравствует 
— снова! — 
моё сумасшествие! 

1917 г.

Делай что хочешь. 
Хочешь, четвертуй. 
Я сам тебе, праведный, руки вымою. 
Только — 
слышишь! — 
убери проклятую ту, 
которую сделал моей любимою! 

1915 г.

Товарищ, 
  подымись! 
   Чего пред богом сник?! 
В свободном 
      нынешнем 
        учёном веке 
не от попов и знахарей — 
        из школ, 
            из книг 
узнай о мире 
         и о человеке!

1923 г.

Поэзия — 
    та же добыча радия. 
В грамм добыча, 
           в год труды. 
Изводишь 
     единого слова ради 
тысячи тонн 
      словесной руды. 
Но как 
  испепеляюще 
     слов этих жжение 
рядом 
   с тлением 
        слова-сырца. 
Эти слова 
    приводят в движение 
тысячи лет 
      миллионов сердца. 

1926 г.

Стихи о разнице вкусов 

Лошадь 
   сказала, 
    взглянув на верблюда: 
«Какая 
  гигантская 
       лошадь-ублюдок». 
Верблюд же 
   вскричал: 
    «Да лошадь разве ты?! 
Ты 
   просто-напросто — 
    верблюд недоразвитый». 
И знал лишь 
       бог седобородый, 
что это — 
   животные 
        разной породы. 

1928 г.

Ставь прожектора, 
    чтоб рампа не померкла. 
Крути, 
  чтоб действие 
        мчало, а не текло. 
Театр 
   не отображающее зеркало, 
а — 
  увеличивающее стекло.

1930 г.

Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?

И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к Богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянётся —
не перенесёт эту беззвёздную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звёзды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

1914 г.