Но кому я, к чёрту, попутчик! 
Ни души 
      не шагает 
         рядом.

1925 г.

Я думал — ты всесильный божище, 
а ты недоучка, крохотный божик. 
Видишь, я нагибаюсь, 
из-за голенища 
достаю сапожный ножик. 
Крыластые прохвосты! 
Жмитесь в раю! 
Ерошьте пёрышки в испуганной тряске! 
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою́ 
отсюда до Аляски!

1914 г.

Пиджак сменить снаружи – 
мало, товарищи! 
Выворачивайтесь нутром!

1918 г.

Земных принимает земное лоно. 
К конечной мы возвращаемся цели. 
Так я 
к тебе 
тянусь неуклонно, 
еле расстались, 
развиделись еле.

1921 г.

Подлиза 

Этот сорт народа — 
         тих 
и бесформен, 
      словно студень, — 
очень многие 
      из них 
в наши 
   дни 
     выходят в люди. 
Худ умом 
       и телом чахл 
Пётр Иванович Болдашкин. 
В возмутительных прыщах 
зря 
  краснеет 
        на плечах 
не башка — 
        а набалдашник. 
Этот 
     фрукт 
     теперь согрет 
солнцем 
      нежного начальства. 
Где причина? 
      В чём секрет? 
Я 
   задумываюсь часто. 
Жизнь 
   его 
     идёт на лад; 
на него 
   не брошу тень я. 
Клад его — 
     его талант: 
нежный 
   способ 
      обхожденья. 
Лижет ногу, 
        лижет руку, 
лижет в пояс, 
      лижет ниже, — 
как кутёнок 
     лижет 
        суку, 
как котёнок 
     кошку лижет. 
А язык?! 
      На метров тридцать 
догонять 
      начальство 
            вылез — 
мыльный весь, 
      аж может 
           бриться, 
даже 
  кисточкой не мылясь. 
Всё похвалит, 
      впавши 
            в раж, 
что 
  фантазия позволит — 
ваш катар, 
     и чин, 
           и стаж, 
вашу доблесть 
      и мозоли. 
И ему 
      пошли 
        чины, 
на него 
   в быту 
      равненье. 
Где-то 
   будто 
         вручены 
чуть ли не — 
      бразды правленья. 
Раз 
  уже 
   в руках вожжа, 
всех 
  сведя 
     к подлизным взглядам, 
расслюнявит: 
      «Уважать, 
уважать 
   начальство 
           надо...» 
Мы 
  глядим, 
     уныло ахая, 
как растёт 
     от ихней братии 
архи-разиерархия 
в издевательстве 
        над демократией. 
Вея шваброй 
         верхом, 
         низом, 
сместь бы 
     всех, 
         кто поддались, 
всех, 
     радеющих подлизам, 
всех 
  радетельских 
        подлиз. 

1928 г.

В праздник красьте сегодняшнее число. 
Творись, 
распятью равная магия. 
Видите — 
гвоздями слов 
прибит к бумаге я. 

1915 г.

Брошусь на землю, 
камня корою 
в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая. 
Истомившимися по ласке губами тысячью поцелуев покрою 
умную морду трамвая. 

1916 г.

Больше чем можно, 
больше чем надо — 
будто 
поэтовым бредом во сне навис — 
комок сердечный разросся громадой: 
громада любовь, 
громада ненависть.

1922 г.

Кто я? 
Я — дровосек 
дремучего леса 
мыслей, 
извитых лианами книжников, 
душ человечьих искусный слесарь, 
каменотёс сердец булыжников.

1918 г.

Политехнический институт. Владимир Маяковский выступает на диспуте о пролетарском интернационализме: 

— Среди русских я чувствую себя русским, среди грузин грузином.

Вопрос из зала: 

— А среди дураков? 

— А среди дураков я впервые.

Вошла ты, 
резкая, как «нате!», 
муча перчатки замш, 
сказала: 
«Знаете — 
я выхожу замуж». 

Что ж, выходите. 
Ничего. 
Покреплюсь. 
Видите — спокоен как! 
Как пульс 
покойника. 

Помните? 
Вы говорили: 
«Джек Лондон, 
деньги, 
любовь, 
страсть», — 
а я одно видел: 
вы — Джоконда, 
которую надо украсть! 

И украли. 

1914–15 гг.

Мария! 
Имя твоё я боюсь забыть, 
как поэт боится забыть 
какое-то 
в муках ночей рождённое слово, 
величием равное богу. 

Тело твоё 
я буду беречь и любить, 
как солдат, 
обрубленный войною, 
ненужный, 
ничей, 
бережёт свою единственную ногу. 

1914–15 гг.

Грядущие люди! 
Кто вы? 
Вот — я, 
весь 
боль и ушиб. 
Вам завещаю я сад фруктовый 
моей великой души.

1916 г.

Несколько слов обо мне самом 

Я люблю смотреть, как умирают дети. 
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили 
за тоски хоботом? 
А я — 
в читальне улиц — 
так часто перелистывал гро̀ба том. 
Полночь 
промокшими пальцами щупала 
меня 
и забитый забор, 
и с каплями ливня на лысине купола 
скакал сумасшедший собор. 
Я вижу, Христос из иконы бежал, 
хитона оветренный край 
целовала, плача, слякоть. 
Кричу кирпичу, 
слов исступлённых вонзаю кинжал 
в неба распухшего мякоть: 
«Солнце! 
Отец мой! 
Сжалься хоть ты и не мучай! 
Это тобою пролитая кровь моя льётся дорогою дольней. 
Это душа моя 
клочьями порванной тучи 
в выжженном небе 
на ржавом кресте колокольни! 
Время! 
Хоть ты, хромой богомаз, 
лик намалюй мой 
в божницу уродца века! 
Я одинок, как последний глаз 
у идущего к слепым человека!» 

1913 г.

Allo! 
Кто говорит? 
Мама? 
Мама! 
Ваш сын прекрасно болен! 
Мама! 
У него пожар сердца. 
Скажите сёстрам, Люде и Оле, — 
ему уже некуда деться. 
Каждое слово, 
даже шутка, 
которые изрыгает обгорающим ртом он, 
выбрасывается, как голая проститутка 
из горящего публичного дома. 

1914–15 гг.

По мостовой

По мостовой
моей души изъезженной
шаги помешанных
вьют жёстких фраз пяты.
Где города
повешены
и в петле о́блака
застыли
башен
кривые выи —
иду
один рыдать,
что перекрёстком
ра́спяты
городовые.

1913 г.

Придите все ко мне, 
кто рвал молчание, 
кто выл 
оттого, что петли полдней туги, — 
я вам открою 
словами 
простыми, как мычанье, 
наши новые души, 
гудящие, 
как фонарные дуги.

1913 г.

Нервная система? 
Черта лешего! 
Я так разгимнастировал её, 
что по субботам, 
вымыв, 
в просушку развешивал 
на этой самой системе бельё. 
Мысль — 
вещественней, чем ножка рояльная. 
Вынешь мысль из под черепа кровельки, 
и мысль лежит на ладони, 
абсолютно реальная, 
конструкцией из светящейся проволоки. 

1922 г.

Студенты! 
Вздор 
всё, что знаем и учим! 
Физика, химия и астрономия — чушь. 
Вот захотел 
и по тучам 
лечу ж. 

1916–17 гг.

Меня сейчас узнать не могли бы: 
жилистая громадина 
стонет, 
корчится. 
Что может хотеться этакой глыбе? 
А глыбе многое хочется!

1914 г.