Дразните? 
«Меньше, чем у нищего копеек, 
у вас изумрудов безумий». 
Помните! 
Погибла Помпея, 
когда раздразнили Везувий! 

1915 г.

Я 28 лет отращиваю мозг 
не для обнюхивания, 
а для изобретения роз. 
Надсо́ны, 
не в ревность 
над вашим сонмом 
эта 
моя 
словостройка взвеена. 
Я стать хочу 
в ряды Эдисонам, 
Лениным в ряд, 
в ряды Эйнштейнам. 
Я обкармливал. 
Я обкармливался деликатесами до́сыта. 
Ныне — 
мозг мой чист. 
Язык мой гол. 
Я говорю просто — 
фразами учебника Марго. 
Я 
поэзии 
одну разрешаю форму: 
краткость, 
точность математических формул. 
К болтовне поэтической я слишком привык, — 
я ещё говорю стихом, а не напрямик. 
Но если 
я говорю: 
«А!» — 
это «а» 
атакующему человечеству труба. 
Если я говорю: 
«Б!» — 
это новая бомба в человеческой борьбе. 

1922 г.

Вот и сегодня — 
выйду сквозь город, 
душу 
на копьях домов 
оставляя за клоком клок. 
Рядом луна пойдёт — 
туда, 
где небосвод распорот. 
Поравняется, 
на секунду примерит мой котелок. 

1913 г.

Поэт рабочий 

Орут поэту: 
«Посмотреть бы тебя у токарного станка. 
А что стихи? 
Пустое это! 
Небось работать — кишка тонка». 
Может быть, 
нам 
труд 
всяких занятий роднее. 
Я тоже фабрика. 
А если без труб, 
то, может, 
мне 
без труб труднее. 
Знаю — 
не любите праздных фраз вы. 
Рубите дуб — работать дабы. 
А мы 
не деревообделочники разве? 
Голов людских обделываем дубы. 
Конечно, 
почтенная вещь — рыбачить. 
Вытащить сеть. 
В сетях осётры б! 
Но труд поэтов — почтенный паче — 
людей живых ловить, а не рыб. 
Огромный труд — гореть над горном, 
железа шипящие класть в закал. 
Но кто же 
в безделье бросит укор нам? 
Мозги шлифуем рашпилем языка. 
Кто выше — поэт 
или техник, 
который 
ведёт людей к вещественной выгоде? 
Оба. 
Сердца — такие ж моторы. 
Душа — такой же хитрый двигатель. 
Мы равные. 
Товарищи в рабочей массе. 
Пролетарии тела и духа. 
Лишь вместе 
вселенную мы разукрасим 
и маршами пустим ухать. 
Отгородимся от бурь словесных молом. 
К делу! 
Работа жива и нова. 
А праздных ораторов — 
на мельницу! 
К мукомолам! 
Водой речей вертеть жернова. 

1918 г.

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд! 
Меня одного сквозь горящие здания 
проститутки, как святыню, на руках понесут 
и покажут богу в своё оправдание.

1914 г.

Эй, вы! 
Небо! 
Снимите шляпу! 
Я иду! 

Глухо. 

Вселенная спит, 
положив на лапу 
с клещами звёзд огромное ухо.

1914 г.

Больше чем можно, 
больше чем надо — 
будто 
поэтовым бредом во сне навис — 
комок сердечный разросся громадой: 
громада любовь, 
громада ненависть.

1922 г.

Вам ли, любящим баб да блюда, 
жизнь отдавать в угоду?! 
Я лучше в баре блядям буду 
подавать ананасную воду!

1915 г.

Причёсываться? Зачем же?! 
На время не стоит труда, 
а вечно 
причёсанным быть 
невозможно. 

1917 г.

Изругивался, 
вымаливался, 
резал, 
лез за кем-то 
вгрызаться в бока. 

На небе, красный, как марсельеза, 
вздрагивал, околевая, закат. 

1915 г.

Я спокоен, вежлив, сдержан тоже, 
характер — как из кости слоновой то́чен, 
а этому взял бы да и дал по роже:
не нравится он мне очень.

1915 г.

Вот лежу, 
    уехавший за во́ды, 
ленью 
   еле двигаю 
        моей машины части. 
Я себя 
   советским чувствую 
            заводом, 
вырабатывающим счастье.

1925 г.

Под свист розги, 
под поповское пение, 
рабом жила российская паства. 
Это называлось: единение 
церкви и государства.

1923 г.

Эй! 
Господа! 
Любители 
святотатств, 
преступлений, 
боен,— 
а самое страшное 
видели — 
лицо моё, 
когда 
я 
абсолютно спокоен?

1914 г.

Но кому я, к чёрту, попутчик! 
Ни души 
      не шагает 
         рядом.

1925 г.

Я думал — ты всесильный божище, 
а ты недоучка, крохотный божик. 
Видишь, я нагибаюсь, 
из-за голенища 
достаю сапожный ножик. 
Крыластые прохвосты! 
Жмитесь в раю! 
Ерошьте пёрышки в испуганной тряске! 
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою́ 
отсюда до Аляски!

1914 г.

Пиджак сменить снаружи – 
мало, товарищи! 
Выворачивайтесь нутром!

1918 г.

Земных принимает земное лоно. 
К конечной мы возвращаемся цели. 
Так я 
к тебе 
тянусь неуклонно, 
еле расстались, 
развиделись еле.

1921 г.

Подлиза 

Этот сорт народа — 
         тих 
и бесформен, 
      словно студень, — 
очень многие 
      из них 
в наши 
   дни 
     выходят в люди. 
Худ умом 
       и телом чахл 
Пётр Иванович Болдашкин. 
В возмутительных прыщах 
зря 
  краснеет 
        на плечах 
не башка — 
        а набалдашник. 
Этот 
     фрукт 
     теперь согрет 
солнцем 
      нежного начальства. 
Где причина? 
      В чём секрет? 
Я 
   задумываюсь часто. 
Жизнь 
   его 
     идёт на лад; 
на него 
   не брошу тень я. 
Клад его — 
     его талант: 
нежный 
   способ 
      обхожденья. 
Лижет ногу, 
        лижет руку, 
лижет в пояс, 
      лижет ниже, — 
как кутёнок 
     лижет 
        суку, 
как котёнок 
     кошку лижет. 
А язык?! 
      На метров тридцать 
догонять 
      начальство 
            вылез — 
мыльный весь, 
      аж может 
           бриться, 
даже 
  кисточкой не мылясь. 
Всё похвалит, 
      впавши 
            в раж, 
что 
  фантазия позволит — 
ваш катар, 
     и чин, 
           и стаж, 
вашу доблесть 
      и мозоли. 
И ему 
      пошли 
        чины, 
на него 
   в быту 
      равненье. 
Где-то 
   будто 
         вручены 
чуть ли не — 
      бразды правленья. 
Раз 
  уже 
   в руках вожжа, 
всех 
  сведя 
     к подлизным взглядам, 
расслюнявит: 
      «Уважать, 
уважать 
   начальство 
           надо...» 
Мы 
  глядим, 
     уныло ахая, 
как растёт 
     от ихней братии 
архи-разиерархия 
в издевательстве 
        над демократией. 
Вея шваброй 
         верхом, 
         низом, 
сместь бы 
     всех, 
         кто поддались, 
всех, 
     радеющих подлизам, 
всех 
  радетельских 
        подлиз. 

1928 г.

В праздник красьте сегодняшнее число. 
Творись, 
распятью равная магия. 
Видите — 
гвоздями слов 
прибит к бумаге я. 

1915 г.

Брошусь на землю, 
камня корою 
в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая. 
Истомившимися по ласке губами тысячью поцелуев покрою 
умную морду трамвая. 

1916 г.