Вот и сегодня — 
выйду сквозь город, 
душу 
на копьях домов 
оставляя за клоком клок. 
Рядом луна пойдёт — 
туда, 
где небосвод распорот. 
Поравняется, 
на секунду примерит мой котелок. 

1913 г.

Хорошо, когда в жёлтую кофту 
душа от осмотров укутана! 
Хорошо, 
когда брошенный в зубы эшафоту, 
крикнуть: 
«Пейте какао Ван-Гутена!» 

1914 г.

Кофта фата

Я сошью себе чёрные штаны
из бархата голоса моего.
Жёлтую кофту из трёх аршин заката.
По Невскому мира, по лощёным полосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:
«Ты зелёные весны идёшь насиловать!»
Я брошу солнцу, нагло осклабившись:
«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»

Не потому ли, что небо голубо,
а земля мне любовница в этой праздничной чистке,
я дарю вам стихи, весёлые, как би-ба-бо¹,
и острые и нужные, как зубочистки!

Женщины, любящие моё мясо, и эта
девушка, смотрящая на меня, как на брата,
закидайте улыбками меня, поэта, —
я цветами нашью их мне на кофту фата!

1914 г.

¹ Би-ба-бо — кукла, надеваемая на руку.

А мне — наплевать!
Я — хороший.

1914 г.

Что мне делать,
     если я
        вовсю,
всей сердечной мерою,
в жизнь сию,
сей
мир
   верил,
      верую.

1923 г.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.

1915 г.

Возьми и небо заново вышей,
новые звёзды придумай и выставь,
чтоб, исступлённо царапая крыши,
в небо карабкались души артистов.

1916 г.

Ну, что ж!

Раскрыл я
     с тихим шорохом
глаза страниц...
И потянуло
     порохом
от всех границ.
Не вновь,
   которым за́ двадцать,
в грозе расти.
Нам не с чего
      радоваться,
но нечего
     грустить.
Бурна вода истории.
Угрозы
   и войну
мы взрежем
     на просторе,
как режет
    киль волну.

1927 г.

Сердце мне вложи!
     Крови́щу —
       до последних жил.
В череп мысль вдолби!
Я своё, земное, не дожѝл,
на земле
    своё не долюбил.

1923 г.

Уже сумашествие.

Ничего не будет.

Ночь придёт,
перекусит
и съест.
Видите —
небо опять иудит
пригоршнью обгрызанных предательством звёзд?

1915 г.

Любовь!
Только в моём
воспалённом
мозгу была ты!
Глупой комедии остановите ход!
Смотрите —
срываю игрушки-латы
я,
величайший Дон-Кихот!

1916 г.

Дразните? 
«Меньше, чем у нищего копеек, 
у вас изумрудов безумий». 
Помните! 
Погибла Помпея, 
когда раздразнили Везувий! 

1915 г.

Я 28 лет отращиваю мозг 
не для обнюхивания, 
а для изобретения роз. 
Надсо́ны, 
не в ревность 
над вашим сонмом 
эта 
моя 
словостройка взвеена. 
Я стать хочу 
в ряды Эдисонам, 
Лениным в ряд, 
в ряды Эйнштейнам. 
Я обкармливал. 
Я обкармливался деликатесами до́сыта. 
Ныне — 
мозг мой чист. 
Язык мой гол. 
Я говорю просто — 
фразами учебника Марго. 
Я 
поэзии 
одну разрешаю форму: 
краткость, 
точность математических формул. 
К болтовне поэтической я слишком привык, — 
я ещё говорю стихом, а не напрямик. 
Но если 
я говорю: 
«А!» — 
это «а» 
атакующему человечеству труба. 
Если я говорю: 
«Б!» — 
это новая бомба в человеческой борьбе. 

1922 г.

Вот и сегодня — 
выйду сквозь город, 
душу 
на копьях домов 
оставляя за клоком клок. 
Рядом луна пойдёт — 
туда, 
где небосвод распорот. 
Поравняется, 
на секунду примерит мой котелок. 

1913 г.

Поэт рабочий 

Орут поэту: 
«Посмотреть бы тебя у токарного станка. 
А что стихи? 
Пустое это! 
Небось работать — кишка тонка». 
Может быть, 
нам 
труд 
всяких занятий роднее. 
Я тоже фабрика. 
А если без труб, 
то, может, 
мне 
без труб труднее. 
Знаю — 
не любите праздных фраз вы. 
Рубите дуб — работать дабы. 
А мы 
не деревообделочники разве? 
Голов людских обделываем дубы. 
Конечно, 
почтенная вещь — рыбачить. 
Вытащить сеть. 
В сетях осётры б! 
Но труд поэтов — почтенный паче — 
людей живых ловить, а не рыб. 
Огромный труд — гореть над горном, 
железа шипящие класть в закал. 
Но кто же 
в безделье бросит укор нам? 
Мозги шлифуем рашпилем языка. 
Кто выше — поэт 
или техник, 
который 
ведёт людей к вещественной выгоде? 
Оба. 
Сердца — такие ж моторы. 
Душа — такой же хитрый двигатель. 
Мы равные. 
Товарищи в рабочей массе. 
Пролетарии тела и духа. 
Лишь вместе 
вселенную мы разукрасим 
и маршами пустим ухать. 
Отгородимся от бурь словесных молом. 
К делу! 
Работа жива и нова. 
А праздных ораторов — 
на мельницу! 
К мукомолам! 
Водой речей вертеть жернова. 

1918 г.

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд! 
Меня одного сквозь горящие здания 
проститутки, как святыню, на руках понесут 
и покажут богу в своё оправдание.

1914 г.

Эй, вы! 
Небо! 
Снимите шляпу! 
Я иду! 

Глухо. 

Вселенная спит, 
положив на лапу 
с клещами звёзд огромное ухо.

1914 г.

Больше чем можно, 
больше чем надо — 
будто 
поэтовым бредом во сне навис — 
комок сердечный разросся громадой: 
громада любовь, 
громада ненависть.

1922 г.

Вам ли, любящим баб да блюда, 
жизнь отдавать в угоду?! 
Я лучше в баре блядям буду 
подавать ананасную воду!

1915 г.

Причёсываться? Зачем же?! 
На время не стоит труда, 
а вечно 
причёсанным быть 
невозможно. 

1917 г.

Изругивался, 
вымаливался, 
резал, 
лез за кем-то 
вгрызаться в бока. 

На небе, красный, как марсельеза, 
вздрагивал, околевая, закат. 

1915 г.