Флоты — и то стекаются в гавани. 
Поезд — и то к вокзалу гонит. 
Ну, а меня к тебе и подавней 
— я же люблю! — 
тянет и клонит. 

1922 г.

море уходит вспять 
море уходит спать 
Как говорят инцидент исперчен 
любовная лодка разбилась о быт 
С тобой мы в расчёте 
И не к чему перечень 
взаимных болей бед и обид 

1930 г.

Знаю, 
каждый за женщину платит. 
Ничего, 
если пока 
тебя вместо шика парижских платьев 
одену в дым табака. 

1915 г.

Любовь поцветёт, 
поцветёт — 
и скукожится. 

1921 г.

Мой рай для всех, 
кроме нищих духом, 
от постов великих вспухших с луну. 
Легче верблюду пролезть сквозь иголье ухо, 
чем ко мне такому слону. 
Ко мне — 
кто всадил спокойно нож 
и пошёл от вражьего тела с песнею! 
Иди, непростивший! 
Ты первый вхож 
в царствие мое небесное. 

1918 г.

Я 
с ношей моей 
иду, 
спотыкаюсь, 
ползу 
дальше 
на север, 
туда, 
где в тисках бесконечной тоски 
пальцами волн 
вечно 
грудь рвёт 
океан-изувер. 
Я добреду — 
усталый, 
в последнем бреду 
брошу вашу слезу 
тёмному богу гроз 
у истока звериных вер. 

1913 г.

Дразните? 
«Меньше, чем у нищего копеек, 
у вас изумрудов безумий». 
Помните! 
Погибла Помпея, 
когда раздразнили Везувий! 

1915 г.

Я вышел на площадь, 
выжженный квартал 
надел на голову, как рыжий парик. 
Людям страшно — у меня изо рта 
шевелит ногами непрожёванный крик. 

1914 г.

Себе, любимому, посвящает эти строки автор 

Четыре. 
Тяжёлые, как удар. 
«Кесарево кесарю — богу богово». 
А такому, 
как я, 
ткнуться куда? 
Где для меня уготовано логово? 

Если б был я 
маленький, 
как Великий океан, — 
на цыпочки б волн встал, 
приливом ласкался к луне бы. 
Где любимую найти мне, 
такую, как и я? 
Такая не уместилась бы в крохотное небо! 

О, если б я нищ был! 
Как миллиардер! 
Что деньги душе? 
Ненасытный вор в ней. 
Моих желаний разнузданной орде 
не хватит золота всех Калифорний. 

Если б быть мне косноязычным, 
как Дант 
или Петрарка! 
Душу к одной зажечь! 
Стихами велеть истлеть ей! 
И слова 
и любовь моя — 
триумфальная арка: 
пышно, 
бесследно пройдут сквозь неё 
любовницы всех столетий. 

О, если б был я 
тихий, 
как гром, — 
ныл бы, 
дрожью объял бы земли одряхлевший скит. 
Я 
если всей его мощью 
выреву голос огромный — 
кометы заломят горящие руки, 
бросятся вниз с тоски. 

Я бы глаз лучами грыз ночи — 
о, если б был я 
тусклый, 
как солнце! 
Очень мне надо 
сияньем моим поить 
земли отощавшее лонце! 

Пройду, 
любовищу мою волоча. 
В какой ночи́, 
бредово́й, 
недужной, 
какими Голиафами я зача́т — 
такой большой 
и такой ненужный? 

1916 г.

Хорошее отношение к лошадям 

Били копыта, 
Пели будто: 
— Гриб. 
Грабь. 
Гроб. 
Груб. — 
Ветром опита, 
льдом обута 
улица скользила. 
Лошадь на круп 
грохнулась, 
и сразу 
за зевакой зевака, 
штаны пришедшие Кузнецким клёшить, 
сгрудились, 
смех зазвенел и зазвякал: 
— Лошадь упала! 
— Упала лошадь! — 
Смеялся Кузнецкий. 
Лишь один я 
голос свой не вмешивал в вой ему. 
Подошёл 
и вижу 
глаза лошадиные... 

Улица опрокинулась, 
течет по-своему... 

Подошёл и вижу — 
За каплищей каплища 
по морде катится, 
прячется в шерсти... 

И какая-то общая 
звериная тоска 
плеща вылилась из меня 
и расплылась в шелесте. 
«Лошадь, не надо. 
Лошадь, слушайте — 
чего вы думаете, что вы сих плоше? 
Деточка, 
все мы немножко лошади, 
каждый из нас по-своему лошадь». 
Может быть, 
— старая — 
и не нуждалась в няньке, 
может быть, и мысль ей моя казалась пошла, 
только 
лошадь 
рванулась, 
встала на ноги, 
ржанула 
и пошла. 
Хвостом помахивала. 
Рыжий ребёнок. 
Пришла весёлая, 
стала в стойло. 
И всё ей казалось — 
она жеребёнок, 
и стоило жить, 
и работать стоило. 

1918 г.

Вот и сегодня — 
выйду сквозь город, 
душу 
на копьях домов 
оставляя за клоком клок. 
Рядом луна пойдёт — 
туда, 
где небосвод распорот. 
Поравняется, 
на секунду примерит мой котелок. 

1913 г.

Хорошо, когда в жёлтую кофту 
душа от осмотров укутана! 
Хорошо, 
когда брошенный в зубы эшафоту, 
крикнуть: 
«Пейте какао Ван-Гутена!» 

1914 г.

Кофта фата

Я сошью себе чёрные штаны
из бархата голоса моего.
Жёлтую кофту из трёх аршин заката.
По Невскому мира, по лощёным полосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:
«Ты зелёные весны идёшь насиловать!»
Я брошу солнцу, нагло осклабившись:
«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»

Не потому ли, что небо голубо,
а земля мне любовница в этой праздничной чистке,
я дарю вам стихи, весёлые, как би-ба-бо¹,
и острые и нужные, как зубочистки!

Женщины, любящие моё мясо, и эта
девушка, смотрящая на меня, как на брата,
закидайте улыбками меня, поэта, —
я цветами нашью их мне на кофту фата!

1914 г.

¹ Би-ба-бо — кукла, надеваемая на руку.

А мне — наплевать!
Я — хороший.

1914 г.

Что мне делать,
     если я
        вовсю,
всей сердечной мерою,
в жизнь сию,
сей
мир
   верил,
      верую.

1923 г.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.

1915 г.

Возьми и небо заново вышей,
новые звёзды придумай и выставь,
чтоб, исступлённо царапая крыши,
в небо карабкались души артистов.

1916 г.

Ну, что ж!

Раскрыл я
     с тихим шорохом
глаза страниц...
И потянуло
     порохом
от всех границ.
Не вновь,
   которым за́ двадцать,
в грозе расти.
Нам не с чего
      радоваться,
но нечего
     грустить.
Бурна вода истории.
Угрозы
   и войну
мы взрежем
     на просторе,
как режет
    киль волну.

1927 г.

Сердце мне вложи!
     Крови́щу —
       до последних жил.
В череп мысль вдолби!
Я своё, земное, не дожѝл,
на земле
    своё не долюбил.

1923 г.

Уже сумашествие.

Ничего не будет.

Ночь придёт,
перекусит
и съест.
Видите —
небо опять иудит
пригоршнью обгрызанных предательством звёзд?

1915 г.

Любовь!
Только в моём
воспалённом
мозгу была ты!
Глупой комедии остановите ход!
Смотрите —
срываю игрушки-латы
я,
величайший Дон-Кихот!

1916 г.