Ведь для себя не важно 
и то, что бронзовый, 
и то, что сердце — холодной железкою. 
Ночью хочется звон свой 
спрятать в мягкое, 
в женское. 

1914 г.

Злобой не мажьте сердец концы! 
Вас, 
детей моих, 
буду учить непреклонно и строго. 
Все вы, люди, 
лишь бубенцы 
на колпаке у бога. 

1913

Короной кончу? 
Святой Еленой? 
Буре жизни оседлав валы, 
я — равный кандидат 
и на царя вселенной 
и на 
кандалы. 

1915 г.

Люблю ли я тебя? Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Всё равно люблю. 

1923 г.

Письмо Татьяне Яковлевой 

В поцелуе рук ли, 
        губ ли, 
в дрожи тела 
      близких мне 
красный 
      цвет 
      моих республик 
тоже 
     должен 
          пламенеть. 
Я не люблю 
        парижскую любовь: 
любую самочку 
     шелками разукрасьте, 
потягиваясь, задремлю, 
         сказав — 
             тубо — 
собакам 
   озверевшей страсти. 
Ты одна мне 
         ростом вровень, 
стань же рядом 
         с бровью брови, 
дай 
  про этот 
      важный вечер 
рассказать 
     по-человечьи. 
Пять часов, 
        и с этих пор 
стих 
  людей 
     дремучий бор, 
вымер 
   город заселённый, 
слышу лишь 
        свисточный спор 
поездов до Барселоны.
В чёрном небе 
      молний поступь, 
гром 
  ругней 
     в небесной драме, — 
не гроза, 
      а это 
      просто 
ревность 
      двигает горами. 
Глупых слов 
         не верь сырью, 
не пугайся 
     этой тряски, — 
я взнуздаю, 
        я смирю 
чувства 
   отпрысков дворянских. 
Страсти корь 
      сойдёт коростой, 
но радость 
     неиссыхаемая, 
буду долго, 
        буду просто 
разговаривать стихами я. 
Ревность, 
     жёны, 
        слезы... 
           ну их! — 
вспухнут веки, 
         впору Вию. 
Я не сам, 
       а я 
         ревную 
за Советскую Россию. 
Видел 
   на плечах заплаты, 
их 
  чахотка 
     лижет вздохом. 
Что же, 
      мы не виноваты — 
ста мильонам 
      было плохо. 
Мы 
  теперь 
     к таким нежны — 
спортом 
      выпрямишь не многих, — 
вы и нам 
     в Москве нужны, 
не хватает 
     длинноногих. 
Не тебе, 
   в снега 
      и в тиф 
шедшей 
   этими ногами, 
здесь 
     на ласки 
      выдать их 
в ужины 
      с нефтяниками. 
Ты не думай, 
      щурясь просто 
из-под выпрямленных дуг. 
Иди сюда, 
     иди на перекрёсток 
моих больших 
      и неуклюжих рук. 
Не хочешь? 
        Оставайся и зимуй, 
и это 
  оскорбление 
     на общий счёт нанижем. 
Я всё равно 
     тебя 
      когда-нибудь возьму — 
одну 
     или вдвоём с Парижем. 

1928 г.

Всемогущий, ты выдумал пару рук, 
сделал, 
что у каждого есть голова, — 
отчего ты не выдумал, 
чтоб было без мук 
целовать, целовать, целовать?! 

1914 г.

Звонок. 
  — Алло! 
       Не разбираю имя я... 
А! 
    Это ты! 
        Привет, любимая! 
Еду! 
       Немедленно! 
            В пять минут 
небо перемахну 
         во всю длину. 
В такую погоду 
      прекрасно едется. 
Жди 
     у облака — 
    под Большой Медведицей. 

1925 г.

Слово — 
   полководец 
         человечьей силы. 
Марш! 
  Чтоб время 
       сзади 
         ядрами рвалось. 
К старым дням 
       чтоб ветром 
            относило 
только 
   путаницу волос. 

1926 г.

Ведь для себя не важно 
и то, что бронзовый, 
и то, что сердце — холодной железкою. 
Ночью хочется звон свой 
спрятать в мягкое, 
в женское. 

1914 г.

Вы и писем не подпускаете близко, 
закатился головки диск. 
Это, Киска, не переписка, 
а всего только переписк. 

1923 г.

Был я весел — 
     толк весёлым есть ли, 
если горе наше непролазно? 
Нынче 
    обнажают зубы если, 
только, чтоб хватить, 
         чтоб лязгнуть. 

1923 г.

Что я могу противопоставить навалившейся на меня эстетике старья? Разве революция не потребует от меня серьёзной школы? Я зашёл к тогда ещё товарищу по партии — Медведеву. Хочу делать социалистическое искусство. Серёжа долго смеялся: кишка тонка. 

Думаю всё-таки, что он недооценил мои кишки. 

1922 г.

Из улицы в улицу 

У — 
лица. 
Лица 
у 
догов 
годов 
рез — 
че. 
Че — 
рез 
железных коней 
с окон бегущих домов 
прыгнули первые кубы. 
Лебеди шей колокольных, 
гнитесь в силках проводов! 
В небе жирафий рисунок готов 
выпестрить ржавые чубы. 
Пёстр, как форель, 
сын 
безузорной пашни. 
Фокусник 
рельсы 
тянет из пасти трамвая, 
скрыт циферблатами башни. 
Мы завоёваны! 
Ванны. 
Души. 
Лифт. 
Лиф души расстегнули, 
Тело жгут руки. 
Кричи, не кричи: 
«Я не хотела!» — 
резок 
жгут 
муки. 
Ветер колючий 
трубе 
вырывает 
дымчатой шерсти клок. 
Лысый фонарь 
сладострастно снимает 
с улицы 
чёрный чулок. 

1913 г.

Флоты — и то стекаются в гавани. 
Поезд — и то к вокзалу гонит. 
Ну, а меня к тебе и подавней 
— я же люблю! — 
тянет и клонит. 

1922 г.

море уходит вспять 
море уходит спать 
Как говорят инцидент исперчен 
любовная лодка разбилась о быт 
С тобой мы в расчёте 
И не к чему перечень 
взаимных болей бед и обид 

1930 г.

Знаю, 
каждый за женщину платит. 
Ничего, 
если пока 
тебя вместо шика парижских платьев 
одену в дым табака. 

1915 г.

Любовь поцветёт, 
поцветёт — 
и скукожится. 

1921 г.

Мой рай для всех, 
кроме нищих духом, 
от постов великих вспухших с луну. 
Легче верблюду пролезть сквозь иголье ухо, 
чем ко мне такому слону. 
Ко мне — 
кто всадил спокойно нож 
и пошёл от вражьего тела с песнею! 
Иди, непростивший! 
Ты первый вхож 
в царствие мое небесное. 

1918 г.

Я 
с ношей моей 
иду, 
спотыкаюсь, 
ползу 
дальше 
на север, 
туда, 
где в тисках бесконечной тоски 
пальцами волн 
вечно 
грудь рвёт 
океан-изувер. 
Я добреду — 
усталый, 
в последнем бреду 
брошу вашу слезу 
тёмному богу гроз 
у истока звериных вер. 

1913 г.

Дразните? 
«Меньше, чем у нищего копеек, 
у вас изумрудов безумий». 
Помните! 
Погибла Помпея, 
когда раздразнили Везувий! 

1915 г.

Я вышел на площадь, 
выжженный квартал 
надел на голову, как рыжий парик. 
Людям страшно — у меня изо рта 
шевелит ногами непрожёванный крик. 

1914 г.