Но бывает — 
   жизнь 
    встаёт в другом разрезе, 
и большое 
       понимаешь 
         через ерунду. 

1924

Уже второй 
       должно быть ты легла 
А может быть 
      и у тебя такое 
Я не спешу 
    И молниями телеграмм 
мне незачем 
       тебя 
      будить и беспокоить 

1930

Гейнеобразное 

Молнию метнула глазами: 
«Я видела — 
с тобой другая. 
Ты самый низкий, 
ты подлый самый...» — 
И пошла, 
и пошла, 
и пошла, ругая. 
Я учёный малый, милая, 
громыханья оставьте ваши. 
Если молния меня не убила — 
то гром мне 
ей-богу не страшен. 

1920

Вам ли понять, 
почему я, 
спокойный, 
насмешек грозою 
душу на блюде несу 
к обеду идущих лет. 
С небритой щеки площадей 
стекая ненужной слезою, 
я, 
быть может, 
последний поэт. 

1913

Хорошо вам! 
А мне 
сквозь строй, 
сквозь грохот 
как пронести любовь к живому? 
Оступлюсь — 
и последней любовишки кроха 
навеки канет в дымный омут. 

1916

Братья писатели 

Очевидно, не привыкну 
сидеть в «Бристоле»¹, 
пить чаи́, 
построчно врать я, — 
опрокину стаканы, 
взлезу на столик. 
Слушайте, 
литературная братия! 

Сидите, 
глазёнки в чаишко канув. 
Вытерся от строчения локоть плюшевый. 
Подымите глаза от недопитых стаканов. 
От косм освободите уши вы. 

Вас, 
прилипших 
к стене, 
к обоям, 
милые, 
что вас со словом свело? 
А знаете, 
если не писал, 
разбоем 
занимался Франсуа Виллон². 

Вам, 
берущим с опаской 
и перочинные ножи, 
красота великолепнейшего века вверена вам! 
Из чего писать вам? 
Сегодня 
жизнь 
в сто крат интересней 
у любого помощника присяжного поверенного. 

Господа поэты, 
неужели не наскучили 
пажи, 
дворцы, 
любовь, 
сирени куст вам? 
Если 
такие, как вы, 
творцы — 
мне наплевать на всякое искусство. 

Лучше лавочку открою. 
Пойду на биржу. 
Тугими бумажниками растопырю бока. 
Пьяной песней 
душу выржу 
в кабинете кабака. 

Под копны волос проникнет ли удар? 
Мысль 
одна под волосища вложена: 
«Причёсываться? Зачем же?! 
На время не стоит труда, 
а вечно 
причёсанным быть 
невозможно». 

(1917) 

¹ Бристоль — литературное кафе в Петрограде. 

² Франсуа Вийон — французский поэт XV века, родоначальник новой французской поэзии.

Прощанье 

В авто, 
   последний франк разменяв. 
— В котором часу на Марсель? — 
Париж 
   бежит, 
      провожая меня, 
во всей 
   невозможной красе. 
Подступай 
         к глазам, 
         разлуки жижа, 
сердце 
   мне 
   сантиментальностью расквась! 
Я хотел бы 
          жить 
          и умереть в Париже, 
Если б не было 
      такой земли — 
                Москва. 

1925

Птиц причудливых мысли рои́те. 
Голова, 
закинься восторженна и горда. 
Мозг мой, 
весёлый и умный строитель, 
строй города! 

1916

Люди — лодки. 
      Хотя и на суше. 
Проживёшь 
     своё 
          пока, 
много всяких 
     грязных раку́шек 
налипает 
   нам 
      на бока. 

1924

А всё-таки 

Улица провалилась, как нос сифилитика. 
Река — сладострастье, растекшееся в слюни. 
Отбросив бельё до последнего листика, 
сады похабно развалились в июне. 

Я вышел на площадь, 
выжженный квартал 
надел на голову, как рыжий парик. 
Людям страшно — у меня изо рта 
шевелит ногами непрожёванный крик. 

Но меня не осудят, но меня не облают, 
как пророку, цветами устелят мне след. 
Все эти, провалившиеся носами, знают: 
я — ваш поэт. 

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд! 
Меня одного сквозь горящие здания 
проститутки, как святыню, на руках понесут 
и покажут богу в своё оправдание. 

И бог заплачет над моею книжкой! 
Не слова — судороги, слипшиеся комом; 
и побежит по небу с моими стихами подмышкой 
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым. 

1914

Ведь для себя не важно 
и то, что бронзовый, 
и то, что сердце — холодной железкою. 
Ночью хочется звон свой 
спрятать в мягкое, 
в женское. 

1914 г.

Злобой не мажьте сердец концы! 
Вас, 
детей моих, 
буду учить непреклонно и строго. 
Все вы, люди, 
лишь бубенцы 
на колпаке у бога. 

1913

Короной кончу? 
Святой Еленой? 
Буре жизни оседлав валы, 
я — равный кандидат 
и на царя вселенной 
и на 
кандалы. 

1915 г.

Люблю ли я тебя? Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Всё равно люблю. 

1923 г.

Письмо Татьяне Яковлевой 

В поцелуе рук ли, 
        губ ли, 
в дрожи тела 
      близких мне 
красный 
      цвет 
      моих республик 
тоже 
     должен 
          пламенеть. 
Я не люблю 
        парижскую любовь: 
любую самочку 
     шелками разукрасьте, 
потягиваясь, задремлю, 
         сказав — 
             тубо — 
собакам 
   озверевшей страсти. 
Ты одна мне 
         ростом вровень, 
стань же рядом 
         с бровью брови, 
дай 
  про этот 
      важный вечер 
рассказать 
     по-человечьи. 
Пять часов, 
        и с этих пор 
стих 
  людей 
     дремучий бор, 
вымер 
   город заселённый, 
слышу лишь 
        свисточный спор 
поездов до Барселоны.
В чёрном небе 
      молний поступь, 
гром 
  ругней 
     в небесной драме, — 
не гроза, 
      а это 
      просто 
ревность 
      двигает горами. 
Глупых слов 
         не верь сырью, 
не пугайся 
     этой тряски, — 
я взнуздаю, 
        я смирю 
чувства 
   отпрысков дворянских. 
Страсти корь 
      сойдёт коростой, 
но радость 
     неиссыхаемая, 
буду долго, 
        буду просто 
разговаривать стихами я. 
Ревность, 
     жёны, 
        слезы... 
           ну их! — 
вспухнут веки, 
         впору Вию. 
Я не сам, 
       а я 
         ревную 
за Советскую Россию. 
Видел 
   на плечах заплаты, 
их 
  чахотка 
     лижет вздохом. 
Что же, 
      мы не виноваты — 
ста мильонам 
      было плохо. 
Мы 
  теперь 
     к таким нежны — 
спортом 
      выпрямишь не многих, — 
вы и нам 
     в Москве нужны, 
не хватает 
     длинноногих. 
Не тебе, 
   в снега 
      и в тиф 
шедшей 
   этими ногами, 
здесь 
     на ласки 
      выдать их 
в ужины 
      с нефтяниками. 
Ты не думай, 
      щурясь просто 
из-под выпрямленных дуг. 
Иди сюда, 
     иди на перекрёсток 
моих больших 
      и неуклюжих рук. 
Не хочешь? 
        Оставайся и зимуй, 
и это 
  оскорбление 
     на общий счёт нанижем. 
Я всё равно 
     тебя 
      когда-нибудь возьму — 
одну 
     или вдвоём с Парижем. 

1928 г.

Всемогущий, ты выдумал пару рук, 
сделал, 
что у каждого есть голова, — 
отчего ты не выдумал, 
чтоб было без мук 
целовать, целовать, целовать?! 

1914 г.

Звонок. 
  — Алло! 
       Не разбираю имя я... 
А! 
    Это ты! 
        Привет, любимая! 
Еду! 
       Немедленно! 
            В пять минут 
небо перемахну 
         во всю длину. 
В такую погоду 
      прекрасно едется. 
Жди 
     у облака — 
    под Большой Медведицей. 

1925 г.

Слово — 
   полководец 
         человечьей силы. 
Марш! 
  Чтоб время 
       сзади 
         ядрами рвалось. 
К старым дням 
       чтоб ветром 
            относило 
только 
   путаницу волос. 

1926 г.

Ведь для себя не важно 
и то, что бронзовый, 
и то, что сердце — холодной железкою. 
Ночью хочется звон свой 
спрятать в мягкое, 
в женское. 

1914 г.

Вы и писем не подпускаете близко, 
закатился головки диск. 
Это, Киска, не переписка, 
а всего только переписк. 

1923 г.

Был я весел — 
     толк весёлым есть ли, 
если горе наше непролазно? 
Нынче 
    обнажают зубы если, 
только, чтоб хватить, 
         чтоб лязгнуть. 

1923 г.