Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы! 
Весеньтесь, жизни всех стихий! 
Я хочу одной отравы — 
пить и пить стихи. 

1915

Я хочу быть понят моей страной, 
  а не буду понят — 
       что ж?! 
По родной стране 
     пройду стороной, 
как проходит 
       косой дождь. 

1925

Да здравствует 
— снова! — 
моё сумасшествие! 

1917

Мой стих дойдёт, 
     но он дойдёт не так, — 
не как стрела 
    в амурно-лировой охоте, 
не как доходит 
  к нумизмату стёршийся пятак 
и не как свет умерших звёзд доходит. 
Мой стих 
  трудом 
    громаду лет прорвёт 
и явится 
      весомо, 
          грубо, 
            зримо, 
как в наши дни 
    вошёл водопровод, 
сработанный 
     ещё рабами Рима. 

1928–1930

Нет людей. 
Понимаете 
крик тысячедневных мук. 
Душа не хочет немая идти, 
а сказать кому? 

1916

Я в плену. 
Нет мне выкупа! 
Оковала земля окаянная. 
Я бы всех в любви моей выкупал, 
да в дома обнесён океан её! 

1916–1917

Известно, 
  у глупого человека 
      в мозгах вывих: 
чуть что — 
      зовёт долгогривых. 
Думает, 
  если попу 
     как следует дать, 
сейчас же 
 на крестьянина 
   спускается благодать. 
Эй, мужики! 
         Эй, бабы! 
В удивлении разиньте рот! 
Убедится 
  даже тот, 
    кто мозгами слабый, 
что дело — 
       наоборот. 

1923

Рот зажму. 
Крик ни один им 
не выпущу из искусанных губ я. 
Привяжи меня к кометам, как к хвостам 
лошадиным, 
и вымчи, 
рвя о звёздные зубья. 
Или вот что: 
когда душа моя выселится, 
выйдет на суд твой, 
выхмурясь тупенько, 
ты, 
Млечный Путь перекинув виселицей, 
возьми и вздёрни меня, преступника. 

1915

Книги? 
Что книги! 
Я раньше думал — 
книги делаются так: 
пришёл поэт, 
легко разжал уста, 
и сразу запел вдохновенный простак — 
пожалуйста! 
А оказывается — 
прежде чем начнёт петься, 
долго ходят, размозолев от брожения, 
и тихо барахтается в тине сердца 
глупая вобла воображения. 

1914–1915

Не домой, 
     не на суп, 
а к любимой 
         в гости, 
две 
  морковинки 
         несу 
за зелёный хвостик. 
Я 
 много дарил 
      конфект да букетов, 
но больше 
     всех 
      дорогих даров 
я помню 
      морковь драгоценную эту 
и пол — 
   полена 
      берёзовых дров. 

1927

Не пейте 
      спиртных напитков. 
Пьющим — яд, 
    окружающим — пытка. 

1929

Не ругайте меня мерзавцем за то, что редко пишу. Ей-богу же я, в сущности, очень милый человек! 

Сентябрь 1916 г.

Мимо поздравляющих, 
праздничных мимо я, 
— проклятое, 
да не колотись ты! — 
вот она 
навстречу. 
«Здравствуй, любимая!» 
Каждый волос выласкиваю, 
вьющийся, 
золотистый. 

1915–1916

В такие ночи, 
      в такие дни, 
в часы 
   такой поры 
на улицах 
     разве что 
            одни 
поэты 
   и воры́. 
Сумрак 
   на мир 
      океан катну́л. 
Синь. 
      Над кострами — 
         бур. 
Подводной 
    лодкой 
       пошёл ко дну 
взорванный 
        Петербург. 

1927

Радуйся, 
радуйся, 
ты доконала! 
Теперь 
такая тоска, 
что только б добежать до канала 
и голову сунуть воде в оскал. 

1915

И так я калека в любовном боленьи. 
Для ваших оставьте помоев ушат. 
Я вам не мешаю. 
        К чему оскорбленья! 
Я только стих, 
      я только душа. 

1923

Любит? не любит? Я руки ломаю 
и пальцы 
       разбрасываю разломавши 
так рвут загадав и пускают 
              по маю 
венчики встречных ромашек 
пускай седины обнаруживает стрижка и бритье 
Пусть серебро годов вызванивает 
              уймою 
надеюсь верую вовеки не придет 
ко мне позорное благоразумие 

1928–1930

Вином любви 
      каким 
         и кто 
мою взбудоражит жизнь? 

1925

Пришла — 
деловито, 
за рыком, 
за ростом, 
взглянув, 
разглядела просто мальчика. 
Взяла, 
отобрала сердце 
и просто 
пошла играть — 
как девочка мячиком. 

1922

Кое-что про Петербург 

Слезают слёзы с крыши в трубы, 
к руке реки чертя полоски; 
а в неба свисшиеся губы 
воткнули каменные соски. 

И небу — стихши — ясно стало: 
туда, где моря блещет блюдо, 
сырой погонщик гнал устало 
Невы двугорбого верблюда. 

1913

Это душа моя 
клочьями порванной тучи 
в выжженном небе 
на ржавом кресте колокольни! 
Время! 
Хоть ты, хромой богомаз, 
лик намалюй мой 
в божницу уродца века! 
Я одинок, как последний глаз 
у идущего к слепым человека! 

1913