Приходилось жить — и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, — с сознанием того, что каждое твоё слово подслушивают и каждое твоё движение, пока не погас свет, наблюдают.

Ничего не осталось от детства, кроме отрывочных, ярко осаещенный сцен, лишённых фона и чаще всего невразумительных.

А для кого, вдруг озадачился он, пишется этот дневник? Для будущего, для тех, кто ещё не родился. Мысль его покружила над сомнительной датой, записанный на листе, и вдруг наткнулась на новоязовское слово двоемыслие. И впервые ему стал виден масштаб его затеи. С будущим как общаться? Это по самой сути невозможно. Либо завтра будет похоже на сегодня и тогда не станет его слушать, либо оно будет другим и невзгоды Уинстона ничего ему не скажут.

Но вот что удивительно: хотя Голдстейна ненавидели и презирали все, хотя каждый день, по тысячи раз на дню, его учения опровергали, громили, уничтожали, высмеивали как жалкий вздор, влияние его нисколько ни убывало. Все время находились новые простофили, только и дожидавшиеся, чтобы он их совратил. Не проходило и дня без того, что полиция мыслей не разоблачала шпионов и вредителей, действовавших по его указке. Он командовал огромной подпольной армией, сетью заговорщиков, стремящихся к свержению строя.

И вдруг оказывалось, что ненависть Уинстона обращена вовсе не на Голдстейна, а, наоборот, на Старшего Брата, на партию, на полицию мыслей; в такие мгновения сердцем он был с этим одиноким осмеянным еретиком, единственным хранителем здравомыслия и правды в мире лжи.

Скрывать чувства, владеть лицом, делать то же, что и другие, — все это стало инстинктом. Но был такой промежуток секунды в две, когда его вполне могло выдать выражение глаз.

Полиция мыслей так и так доберётся до него. Он совершил — и если бы не коснулся бумаги пером, все равно совершил бы — абсолютное преступление, содержавшее в себе все остальные. Мыслепреступление — вот как оно называется. Мыслепреступление нельзя скрывать вечно. Изворачиваться какое-то время ты можешь, и даже не один год, но рано или поздно до тебя доберутся.

Всюду тебя преследуют эти глаза и обволакивает голос. Во сне и наяву, на работе и ща едой, на улице и дома, в ванной, в постели — нет спасения. Нет ничего твоего, кроме нескольких кубических сантиметров в черепе.

Он снова спросил себя, для кого пишет дневник. Для будущего, для прошлого... для века, быть может, просто воображаемого. И ждёт его не смерть, а уничтожение. Дневник превратят в пепел, а его — в пыль. Написанное им прочтёт только полиция мыслей — чтобы стереть с лица земли и из памяти. Как обратишься к будущему, если следа твоего и даже безымянного слова на земле не сохраниться?

Телекран пробил четырнадцать. Через десять минут ему уходить. В 14.30 он должен быть на службе.

Как ни странно, бой часов словно вернул ему мужество. Одинокий призрак, он возвещает правду, которой никто никогда не расслышит. Но пока он говорит её, что-то в мире не прервется. Не тем, что заставишь себя услышать, а тем, что остался нормальным, хранишь ты наследие человека.

«Я уже мёртв», — подумал он. Ему казалось, что только теперь, вернув себе способность выражать мысли, сделал он бесповоротный шаг. Последствия любого поступка содержится в самом поступке. Он написал:

«Мыслепреступление не влечёт за собой смерть: мыслепреступление ЕСТЬ смерть»

Если партия может запустить руку в прошлое и сказать о том или ином событии, что его никогда не было, это пострашнее, чем пытка или смерть.

И если все принимают ложь, навязанную партией, если во всех документах одна и та же песня, когда эта ложь поселяется в истории и становится правдой. «Кто управляет прошлым, — гласит партийный лозунг, — тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым». И однако, прошлое, по природе своей изменяем, изменению никогда не подвергалось. То, что истинно сейчас, истинно от века и на века вечные. Все очень просто. Нужна всего-навсего непрерывная цепь побед над собственной памятью. Это называется «покорение действительности»; на новоязе — «двоемыслие».

Конечно, тело старится, и все для него становится не так, но, если тошно тебе от не удобного, грязного, судного жить я, от нескончаемых зим, заскорузлых носков, вечно неисправных лифтов, от ледяной воды, шершавого мыла, от сигареты, распадающейся в пальцах, от странного и мерзкого вкуса пищи, не означает ли это, что такой уклад жизни ненормален? Если он кажется непереносимым — неужели это родовая память нашептывает тебе, что когда-то жили иначе?

Сам по себе разврат мало значил, лишь бы был он вороватым и безрадостным, а женщина — из беднейшего и презираемого класса. Непростительное преступление — связь между членами партии.

Партия стремилась не просто помешать тому, чтобы между мужчинами и женщинами возникали узы, которые не всегда поддаются её воздействию. Его подлинной необъявленной целью было лишить половой акт удовольствия. Главным врагом была не столько любовь, сколько эротика — и в браке и вне его.

Все браки между членами партии утверждал особый комитет, и — хотя этот принцип не провозглашали открыто, — если создавалось впечатление, что будущие супруги физически привлекательны друг для друга, им оказывали в разрешении. У брака признавали только одну цель: производить детей для службы государству. Половое сношение следовало рассматривать как маленькую противную процедуру, вроде клизмы. Это тоже никогда не обьявляли прямо, но исподволь вколачивали в каждого партийца с детства. Существовали даже организации наподобие Молодёжного антиполового союза, проповедовавшие полное целомудрие для обоих полов.

Партия стремилась убить половой инстинкт, а раз убить нельзя — то хотя бы извратить и запачкать.

«Если есть надежда (писал Уинстон), то она в пролах.»

Если есть надежда, то больше ей негде быть: только в пролах, в этой клубящейся на государственных задворках массе, которая составляет восемьдесят пять процентов населения Океании, может родиться сила, способная уничтожить партию. Партию нельзя свергнуть изнутри. Её враги — если у неё есть враги — не могут соединиться, не могут даже узнать друг друга. Даже если существует легендарное Братство — а это не исключено, — нельзя себе представить, чтобы члены его собирались группами больше двух или трёх человек. Их бунт — выражение глаз, интонация в голосе; самое большее — словечко, произнесенное шёпотом. А пролам, если бы только они могли осознать свою силу, заговоры ни к чему. Им достаточно встать и встряхнуться — как лошадь стряхивает мух. Стоит им захотеть, и завтра утром они раз несут партию в щепки. Рано или поздно ори до этого додумаются. Но!..

Он написал: «Они никогда не взбунтуются, пока не станут сознательный, а сознательный не станут, пока не взбунтуются.»

Как узнать, сколько тут лжи? Может быть, и вправду средний человек живёт сейчас лучше, чем до революции. Единственное свидетельство против — безмолвный протест у тебя в потрохах, инстинктивное ощущение, что условия твоей жизни невыносимы, что некогда они наверное были другими. Ему пришло в голову, что самое характерное в нынешней жизни — не жестокость её и не шаткость, а просто убожество, тусклость, апатия. Оглянешься вокруг — и не увидеть ничего похожего ни на ложь, льющуюся из телекранов, ни на те идеалы, к которым стремится партия.