— А так. Вот нежити ночной бояться стыдно? Нет. Как же ее не бояться, ежели человек с ней совладать не умеет? А поступков дурных стыдно бояться? Тоже нет, ибо какой это страх? Это совесть наша тревожиться. А пройти мимо слабого, побоявшись его защитить? Стыдно? Еще бы! А самому слабость явить? То-то. Видишь, сколько их – страхов разных? И все со смыслом. Так что не всякий перебарывать нужно, а лишь тот, который человека гаже делает.

Людям свойственно думать, будто жизнь череда бесконечных испытаний. Нет. Жизнь – чреда непрестанных перемен. И ты или меняешься вместе с ней, или ей противостоишь...

— «...» Ты не понимаешь. Видишь, как перепуталось всё? Я, он, люди. Разве это хорошо? Разве правильно? Я жду, другой ищет. Год ищет, сто лет... Солнце то взойдёт, то снова сядет. А то нет его и будто тьма. Глядь, а не в мире тьма, но в душе. И сочится оттуда холодом... Зябко. Не видно ни зги. А как искать в потемках? Надо свет. Яркий. Чтобы каждую веточку, иголку каждую в его лучах разглядеть. Дорогу найти. Встретиться. Не всё же впотьмах блуждать... Да и душа болит, болит... Болела у тебя душа когда-нибудь, девушка? Знаешь каково, когда на сердце, будто вышивку кладут пронзают иглой и нить кровавую тянут, тянут сквозь плоть, а потом сызнова втыкают, наново тянут, и нет этой муке конца, а боли исцеления...

—... При нашей первой встрече ты заявил, что... Как там было? Память подводит...

Ага, сто раз, с нарастающим раздражением думает Рид. Ты все помнишь до каждой буковки, старый манипулятор. Тем не менее он подыгрывает:

— Я сказал, что буду счастлив войти в сени святого дома, чтобы посвятить свою жизнь Господу.

— Почти, — соглашается епископ. — Правда, звучало это как «только тронь меня, и я разрежу тебе горло и нассу в него, ты, пидор».

— Это все мой селатанский акцент.

За её спиной Рид внезапно видит почти фантасмагоричную картину: пробравшись по пожарной лестнице, снаружи открывает форточку знакомый священник — в длинной сутане, с крестом на шее и белым воротничком. Он дёргает окно вверх и на секунду Риду кажется, что сейчас он спросит: «Добрый день, а не хотите ли вы поговорить о Господе нашем Иисусе Христе?» — но вместо этого Салим говорит: «Блять!» И едва успевает пригнуться, как оконное стекло над его головой разлетается осколками от удара битой, осыпаясь на сутану и пол. Диан замирает, видимо в ужасе от того, что чуть не снесла голову святому отцу.

— Если тебе подкинули лимон, то сделай из него лимонад! — оптимистично заявляет Боргес.

У Салима есть свои соображения по поводу того, как надо жить эту жизнь.

— Если тебе подкинули лимон, — кровожадно говорит он, — то выжми его и захреначь лимонной кислотой в глаз тому ублюдку, который тебе его дал.