Нам всем нужно, чтобы на нас кто-то смотрел. Нас можно было бы разделить на четыре категории согласно тому, под какого рода взглядом мы хотим жить.
Первая категория мечтает о взгляде бесконечного множества анонимных глаз, иными словами — о взгляде публики.
Вторую категорию составляют те, кому жизненно необходимы взгляды многих знакомых глаз.
Затем существует третья категория: это те, кому нужно быть на глазах любимого человека.
И есть ещё четвёртая, редчайшая, категория; эти живут под воображаемым взглядом отсутствующих людей. Это мечтатели.

Милан Кундера

Обладаем ли мы свободной волей? Этот вопрос также называется дилеммой детерминизма. Мы не знаем, контролируются ли наши действия причинно-следственной цепью предшествующих событий (или каким-то иным внешним влиянием), или же мы действительно можем действовать совершенно свободно, принимая решения по собственной воле. Философы (а теперь и некоторые ученые) спорят об этом уже долгие тысячелетия, и конца этому не видно. Если на принятие решений влияет бесконечная цепь причинно-следственных связей, то теория детерминизма верна и у нас нет свободы воли. Но если верно обратное, то есть идея индетерминизма, тогда наши действия должны быть чем-то неопределенным, случайным - что, по мнению некоторых исследователей, тоже не является свободой воли. И наоборот, либертарианцы (нет, не политические либертарианцы, это другие люди) приводят доводы в пользу компатибилизма - идеи о том, что свобода воли логически совместима с детерминистскими взглядами на Вселенную. Проблему усугубляют достижения нейронауки, доказывающие, что наш мозг принимает решения еще до того, как мы их осознаем. Но если у нас нет свободы воли, тогда почему в нас развилось сознание, а не зомби-разум? Квантовая механика делает эту проблему еще более сложной, предполагая, что мы живем во вселенной вероятности, и что никакой детерминизм в принципе невозможен. Как сказал Линас Вепстас: “Похоже, что сознание тесно и неизбежно связано с восприятием хода времени, и, более того, с идеей о том, что прошлое фиксировано и абсолютно детерминировано, а будущее непознаваемо. Эти идеи вполне согласуются, потому что если бы будущее было предопределено, то не было бы ни свободы воли, ни смысла в сопричастности течению времени”.

Особенность нашего вида заключается в способности передавать накопленные знания из поколения в поколение. Даже самые медлительные из нас могут за несколько часов усвоить идеи, на приобретение которых у редких гениев ушла целая жизнь.

Однако нашей отличительной особенностью также является то, насколько избирательно мы относимся к темам, которые считаем возможным исследовать. В подавляющем большинстве случаев наша энергия направлена не на психологические и эмоциональные изыскания, а на материальные, научные и технические. Нас очень беспокоит вопрос о том, насколько хорошо следующее поколение будет знать математику, но совсем не волнуют их способность поддерживать отношения в браке или выражать доброту. Мы посвящаем огромное количество часов изучению тектонических плит и облачных образований, и сравнительно мало постижению стыда и гнева.

Считается, что понимание эмоций либо просто не нужно, либо они непознаваемы, будто бы это область знания находится вне возможностей разума, для нее не существует метода, это некое невоспроизводимое явление, которое лучше оставить на усмотрение инстинкта и интуиции каждой отдельной личности. Нас оставляют наедине с собой, предлагая нам самим найти свой собственный путь к нашему непостижимо сложному разуму - шаг столь же поразительный (и столь же мудрый), как если бы каждому новому поколению предлагали самостоятельно заново открывать законы физики.

Ален де Боттон, "Школа жизни: Эмоциональное воспитание”