— Именем Христа, заклинаю тебя, демон, изыди!

Мужчина стоял под аркой молча, курил, второй рукой потирая кожаный шнур, обвитый вокруг запястья, с серебряным оголовьем в виде головы змея. Он внимательно смотрел на трясущегося экзорциста.

— А что сразу Христа-то? Ты своей силой можешь меня заклясть? Почему ссылка на авторитеты с порога? Типа, скажу папочке, он вас всех отлупит? Так, что ли? Ты понимаешь, на сколько это убого выглядит со стороны?

— Мой авторитет это авторитет святой це...

— Хватит!

Священник запнулся и даже, кажется, перестал дышать. Он не моргая смотрел на мужчину перед собой. До последней секунды он надеялся, что это какая-то шутка, иллюзия, неудачное стечение молекул и обстоятельств. Сейчас он моргнёт — и все закончится.

— Вы, люди, не хотите брать на себя ответственность ни за что. Даже когда дело касается вашей жизни. Да что жизни — души! Вот ты сразу начал угрожать мне своими старшими, мол, ты их человек и за тебя впишутся. Но так не бывает. Если ты не можешь постоять за себя сам, никто, слышишь, никто никогда не окажет тебе протекции, в какой бы организации ты не состоял, в какую бы кассу не заносил. Помогают сильным в надежде воспользоваться потом их силой. Точка.

Священник наконец смог глубоко вздохнуть, зрачки его расширились. Он увидел под аркой Тьму. Она переливалась сполохами, завораживающими, похожими на холодные искорки сварки, соединяющей линии человеческих существований. Что-то происходило сейчас, что-то неимоверно важное.

Мужчина сжал шнур в кулаке и поднёс его к губам. Выдохнул дым прямо в змеиную голову — и та, казалось, на секунду блеснула не отражённым светом, а своим собственным. Секунду помолчал.

— Вот смотри. Вчера у тебя на исповеди была вдова с двумя голодными детьми. Ты дал ей хотя бы мелкую монету? От себя, не от церкви? — Он сделал паузу, неторопливо стряхнул пепел. — Нет, ты пробормотал «Бог простит», опять же, всё мимо себя, через голову неизвестно кого. Документ есть, но он без подписи. Никакой персональной ответственности перед реальностью. Постоянно пытаетесь спрятаться за кого-то, за свои молитвы, иконы, алтари, фантазии. Кто-то придёт и все решит. А кто придёт? Кто решит? Кому это сейчас нужно вообще, кроме тебя?

Священник машинально потянулся пальцами к распятию на груди — и замер, будто его рука забыла, что делать дальше.

— Ты кто, — мужчина шагнул чуть ближе: — Are you a faithless preacher, or are you a mean motherfuckin' servant of God?

Священник посмотрел на него в ужасе. Хотя он хорошо знал английский, смысл фразы от него ускользал, и от этого пугал ещё больше.

Мужчина усмехнулся.

— Ладно, ты не поймёшь. В вашем времени никто не поймёт... Как ты собираешься изгонять демонов, если не в состоянии даже сказать: Я отпускаю тебе твои грехи, женщина! или Я изгоняю тебя, демон, своей волей! И ставлю на этот факт свою личную подпись!

Пальцы священника так и не довели крестное знамение. Губы его двинулись сами, прежде чем разум успел вмешаться.

— Я изгоняю тебя, демон, своей волей! И ставлю на этот факт свою личную подпись! — завопил он, и голос его сорвался на последнем слове.

Темнота под аркой схлопнулась, как гримуар, который вдруг резко закрыли. В кулаке у мужчины на мгновение проявились, тут же вспыхнули и осыпались пеплом какие-то бумаги.

Он глубоко и удовлетворённо вздохнул, долго и с явным наслаждением пропуская воздух с запахом гари через свои крупные ноздри.

— Принято! — громко сказал он. Тебе пришлют список кого и когда изгонять, какими заклинаниями и молитвами. Играй свою роль красиво. Ребята с удовольствием подыграют, — корчиться и изгоняться — они это любят. Ты станешь модным. Потом кардиналом. А потом... Потом мы повеселимся с тобой на Конклаве. Там все свои, не дрейфь.

Отличная всё-таки идея — тиндер для бойцовского клуба. Днём выбрал себе партнёра, вечером пришёл в зал, получил пизды. За зал платит проигравший. Утром, довольный, с пустой головой и яйцами валишь на работу.

Я вернулся до января, скорее всего. От вас теперь не отвяжешься. Книгу придётся во сне писать, чувствую.

Crows fly in the snow in Hokkaido. [Photo by Hu Guoqing]

Помнишь, я говорил тебе, что у китайцев нет ничего лишнего и случайного, даже на примере сложной и помпезной чайной церемонии? И что японцы всех этих механик не улавливают, но верят китайцам неистово, поэтому для себя просто всё китайское упрощают максимально, но идут всегда в правильном направлении? В философии, вере, традициях, боевых искусствах? Кстати, про церемонию. Сколько у меня эта жаба стояла, которую ты мне подарила? Я потом ей в рот аутентичную китайскую монетку трёхсотлетнюю вставил, радовался как ребёнок. Так вот, когда её обливаешь чаем, по монетке заходит внутрь немного. А потом жаба переполняется и ты сливаешь с неё остатки всего старого чая, эмоций, мыслей и переживаний, заваренные в крепкий раствор: куски несобранных медитаций и нитей, которые так и не зажглись — сразу за много-много прежних чаепитий. Освобождение непередаваемо.

— Беда в том, — продолжал никем не останавливаемый связанный, — что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, — и тут говорящий позволил себе улыбнуться...

В кота Пилату надо было всю свою привязанность помещать, в кота! А лучше в двух. Тут бы и у Иешуа не нашлось что ответить.

#Булгаков

На старте канала я дал собственное определение "духовности". Вот вам ещё одно:

Тебе 14 лет, вы с девушкой убежали с уроков и спрятались до самых сумерек в пустом заброшенном доме. Валяетесь на чердаке, на куче тряпья, рассматриваете первые звёзды сквозь щели в крыше; по глотку пьёте из горла дешёвое сухое вино, неумело, но жарко целуетесь. Строите планы, как будете вместе всю оставшуюся жизнь. Никогда ещё не было так хорошо и спокойно. И тут над приставной лестницей появляется голова огромного страшного мента в бронике, он слепит вас обоих светом фонаря и, орёт, на фоне лая собак и шипения раций внизу: наркоманы? так, молодёжь, быстро домой, нахуй!

Неорганические существа, силы, держат сцену, но они всегда ЗА сценой. В лицо слепят софиты. Поэтому ощутить их присутствие можно только по общей вибрации зрительного зала, тону. Я иногда слышу просто тонкий тревожный гул, как звучат электрические провода у Линча. Или вот сидишь на кухне поздней ночью, пьёшь с товарищем дорогой коньяк, решаешь поджарить мясо, в какой-то момент понимаешь вдруг, что шипение масла на сковороде — идеальный цифровой шум, который просто не может быть в нашей реальности, абсолютно симметричный. Ты видишь даже сам алгоритм, по которому он написан. Это реквизит. И тут хлопает форточка, в тебя проникает с холодом небольшая порция звенящего ИЗВНЕ — всё, — занавес поднят. Играй свою роль, говори реплики, которые просто сваливаются телетекстом подобно снегу. Ты читаешь их про себя, потом вслух, не отклоняясь, иногда только немного фривольничая интонацией. На твою кухню внимательно смотрят миллионы глаз. Ну, или один, общий, за всех.

Однажды некто привёл его [Диогена] в великолепный дом и предупредил, чтобы он не плевал [на пол]. Тогда Диоген, откашлявшись, плюнул ему в лицо, сказав: Плевать в хате нельзя, это плевок на весь уклад жизни людей.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Книга VI, § 32.

Человеку очень комфортно во тьме, его пугает только граница тьмы, где начинаются видения — всевозможные игры света и тени. Иногда реальность выталкивает его чуть дальше к Свету, где тени почти незаметны, но он тут же прячется в свою маленькую уютную тьму обратно. Некоторые называют это "перерождением" или "инсайтом". Но что самое интересное, никакой тьмы в объективной реальности не существует. То, что человек считает тьмой — это он сам и есть. Мы все здесь падшие ангелы, запертые в границах собственных переживаний в момент падения.

Добавлю вот к этому.

Даже когда мы занимаемся "духовностью", практиками, медитацией, — все наши действия, представления и реакции до предела автоматичны и не подлежат абсолютно никакой сознательной коррекции изнутри. Мы не просто актёры, даже не марионетки, мы тени на стене в театре марионеток. Шанс увидеть этот автоматизм — самое прекрасное что есть в трёх мирах. Это дар реальности, не обусловленный никакими практиками и занятиями. Всё время об этом говорю.

Но выполняя практики, мы просто сообщаем Реальности о своём намерении этот дар получить. Прислушается ли она в ответ — дело уже не нашего ума. Поэтому практика должна быть безупречной, но всегда без цели и ожиданий — это просто сигнал в пространство: я готов принять твой Дар, если захочешь мне его предложить, моя любовь. Я весь в твоей власти. Иначе во всём этом нет никакого смысла.

Добрые и злые ведьмы, по сути, друг от друга не отличаются ничем. Обе они просто тихо и бесцеремонно снимут с тебя верхушку энергии, когда ты, по наивности или честолюбию, войдёшь с ними в контакт. "Злая" сделает это молча, а "добрая" ещё и издевательски поблагодарит, но этим укажет тебе на твои слабые места. В нашем суровом мире только так и проявляется подлинная доброта женщины, вот поверьте мне, мужики, на слово.

Тимоти Лири очень хотел, чтобы его считали продолжателем Гурджиева. Вообще, чтобы хоть как-то их имена соотносились в истории. Он предложил главе американского фонда GG взятку — роскошный, по его словам, рояль Стэйнвей. Около Гурджиева всегда было много пианистов (тот же Гартманн), особенно много среди последователей в США. Фонд послал несколько человек, понимающих, включая руководителя одного из лучших коллективов музыки барокко в Нью-Йорке.

Ехать было далеко, в другой штат, в огромный особняк Альфреда Хичкока, где у Тимоти Лири была база и нечто вроде "штаба". По приезду гурджиевцев тут же начали обхаживать на предмет "попить или перекусить", что им было делать категорически запрещено — Лири имел привычку подливать ЛСД направо и налево всем, от гостей на университетских приёмах до официанток из придорожных закусочных.

Огромный особняк выглядел как самая грязная хипповая коммуна. Всё было разломано и облёвано, мебель, выбиты рамы, на полу валялись матрацы, стены исписаны бредовыми текстами и рисунками. Полуголые подростки бродили по дому в невменяемом состоянии. Наконец, увидели и "рояль". Действительно роскошный когда-то Стэйнвей стоял на заднем дворе, полностью разломанный, вся начинка была разбита и вытащена наружу.

— Что. Вы. С ним. Сделали? — только и смог вымолвить один из гурджиевцев, композитор и пианист с мировой известностью.

— Хо! Хо! Мы его освободили! Освободили его сущность! Нет, вы поняли, поняли, да? Мы освободили его! Выпустили его "я" наружу! Это духовный акт внутренней свободы! Йееес!

Руководитель делегации повернулся к остальным:

— Поехали. Я же говорил, что они дегенераты.

#Гурджиев

Midnight Mass. Сам по себе сериал так себе, но вот эта сцена... она как бы есть. Послание.

Пока ты лично не примешь свою личную смерть, ты никто. Вообще. Условный завиток на линии времени. С этого всё начинается, Великий Поход от завитка к человеку.

Я то, что Я есть.

Гнозис — это поток, который отличает нас от животных. Он живой. Заниматься его "изучением" по книгам, это как залезть в ванную, выключить свет, зажечь все свечи и палочки, но так и не пустить горячую воду.

Всё что хочу — это остановить каждый момент своего времени. Они бывали разные, эти моменты, в том числе совершенно пустые, тяжёлые, мрачные, ужасающие, иногда мучительные совершенно. Но при этом, оглядываясь, понимаешь, что ничего прекраснее в жизни не было. Каждый из них был метафизически полон и отмечен блаженством. Выбирать для остановки мира можно любой. Любой момент был Раем. Потому что он был. Воплотился в материю. Был разыгран в реальности вместо бесконечного количества потенциальных других. Но увидеть и осознать это можно только со стороны, из "сейчас" — тоже момента, но понимание которого, возможно, наступит когда-нибудь потом. Или уже нет.

Это движение от прекрасного к непонятому и есть жизнь.

Проблема в том, что моментов в жизни остаётся всё меньше, каждый раз ровно на единицу. И это действительно самое пугающее во всей этой божественной человеческой комедии трагедии.

Согласно даосской метафизике, вообще китайской натурфилософии, человек — связующее звено между Небом и Землёй. Его работа в этой реальности: быть средней чёрточкой в иероглифе мироздания. Поэтому человеку бессмысленно витать в облаках или валяться пьяным в канаве. Нужно и витать в облаках, и валяться пьяным в канаве строго одновременно.

Что активно практиковал великий китайский поэт и алхимик Ли Бо, который умер, якобы вывалившись пьяным из лодки