Давно хотела написать про одну книжку, но сказать было особо нечего, поэтому ждала для нее пары – какой-нибудь еще хороший детектив бы отлично подошел. Но время шло, хорошие детективы не появлялись, поэтому в трио к книжке пойдут сериал и анекдот – но все в тему! 🕵🏻♂️
📖 «Шпион, пришедший с холода», Джон Ле Карре
Помните, я как-то говорила, что в детективах всегда восстанавливается справедливость? Забудьте, я врала. Ну ладно, не врала, просто справедливость справедливости рознь. И если в классическом детективе разоблачение преступника чаще всего означает хэппи-энд для большинства действующих лиц – богатая наследница получает свое наследство и хорошего жениха в придачу, а сыщик может наконец предаться своему любимому хобби типа игры на скрипке или разведения орхидей – то со временем эта связь становится все менее очевидной, а финальные корыта бьются на все более мелкие кусочки.
В случае с одним из основоположников шпионского детектива Ле Карре ситуация усугубляется тем, что справедливостей может быть больше одной, причем прямо конкурирующих. Причем таких… глобальных, которые чувства отдельных людей вообще ни во что не ставят. Высшее благо, знаете ли, выше подобных мелочей. И вот все друг другу врут, двойные агенты оказываются тройными, прикрытие прикрытия составлено настолько хитроумно, что, оказывается, ты всю жизнь говорил, сам не подозревая, чистую правду. Только это вообще не смешно. А биться головой о Берлинскую стену – занятие заведомо бесперспективное и самоубийственное.
🎥 Сериал называется «Ночной администратор», первый его сезон вышел лет десять назад и был по роману Ле Карре, в котором бывший военный, а ныне ночной администратор в отеле втирается в доверие к оружейному барону, чтобы развалить все его схемы. Второй внезапно вышел вот только что и уже сам по себе, туманное «inspired by» в титрах, наверное, должно означать, что там от Ле Карре остались какие-то герои, например заглавный.
Первый сезон очень красивый: Египет деликатно припорошен песчаной пылью, французская Ривьера сияет нестерпимой синевой, бриллианты на фам-фаталь сияют еще нестерпимее. И даже показательные испытания оружия проводятся в пустыне ночью, потому что так эффектнее. Том Хиддлстон прекрасен, Хью Лори тоже ничего (знаю тех, кто считает, что эпитеты нужно поменять местами). Титры восхитительны. Финал не в меру ванилен, но общего впечатления не портит – просто остается ощущение, что все конфликты после окончания Холодной войны Ле Карре уже считал не такими принципиально неразрешимыми.
Второй сезон снимался в условиях острого дефицита ванили. Менее красиво не стало (разве что титры), но любые намеки на возможную справедливость заблудились в колумбийских джунглях. И кажется, что по духу это как раз ближе к Ле Карре его лучших времен: все врут всем самым беззастенчивым образом, любое человеческое чувство – это слабость, а воин в поле всегда один. Вроде бы будет третий сезон; по-моему, зря, но посмотрю, конечно.
#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация
📖 «Шпион, пришедший с холода», Джон Ле Карре
Помните, я как-то говорила, что в детективах всегда восстанавливается справедливость? Забудьте, я врала. Ну ладно, не врала, просто справедливость справедливости рознь. И если в классическом детективе разоблачение преступника чаще всего означает хэппи-энд для большинства действующих лиц – богатая наследница получает свое наследство и хорошего жениха в придачу, а сыщик может наконец предаться своему любимому хобби типа игры на скрипке или разведения орхидей – то со временем эта связь становится все менее очевидной, а финальные корыта бьются на все более мелкие кусочки.
В случае с одним из основоположников шпионского детектива Ле Карре ситуация усугубляется тем, что справедливостей может быть больше одной, причем прямо конкурирующих. Причем таких… глобальных, которые чувства отдельных людей вообще ни во что не ставят. Высшее благо, знаете ли, выше подобных мелочей. И вот все друг другу врут, двойные агенты оказываются тройными, прикрытие прикрытия составлено настолько хитроумно, что, оказывается, ты всю жизнь говорил, сам не подозревая, чистую правду. Только это вообще не смешно. А биться головой о Берлинскую стену – занятие заведомо бесперспективное и самоубийственное.
– Если они сами не знают, чего хотят, то почему они так уверены, что они правы?
– А кто вам сказал, что они в этом уверены?
🎥 Сериал называется «Ночной администратор», первый его сезон вышел лет десять назад и был по роману Ле Карре, в котором бывший военный, а ныне ночной администратор в отеле втирается в доверие к оружейному барону, чтобы развалить все его схемы. Второй внезапно вышел вот только что и уже сам по себе, туманное «inspired by» в титрах, наверное, должно означать, что там от Ле Карре остались какие-то герои, например заглавный.
Первый сезон очень красивый: Египет деликатно припорошен песчаной пылью, французская Ривьера сияет нестерпимой синевой, бриллианты на фам-фаталь сияют еще нестерпимее. И даже показательные испытания оружия проводятся в пустыне ночью, потому что так эффектнее. Том Хиддлстон прекрасен, Хью Лори тоже ничего (знаю тех, кто считает, что эпитеты нужно поменять местами). Титры восхитительны. Финал не в меру ванилен, но общего впечатления не портит – просто остается ощущение, что все конфликты после окончания Холодной войны Ле Карре уже считал не такими принципиально неразрешимыми.
Второй сезон снимался в условиях острого дефицита ванили. Менее красиво не стало (разве что титры), но любые намеки на возможную справедливость заблудились в колумбийских джунглях. И кажется, что по духу это как раз ближе к Ле Карре его лучших времен: все врут всем самым беззастенчивым образом, любое человеческое чувство – это слабость, а воин в поле всегда один. Вроде бы будет третий сезон; по-моему, зря, но посмотрю, конечно.
#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация
❤4
🐜 Анекдот. Пошли мы как-то на квиз втроем: два товарища и я. А последний раунд этого квиза – капитанский, то есть один человек с бланком для ответов уходит и отвечает что-то там сам, пока команда смотрит на него с надеждой. И вот на этот капитанский товарищи, как настоящие джентльмены, отправили меня, под нелепым предлогом, что я умнее.
В этом раунде три вопроса, два не помню, какие-то совсем простые, а третий – что-то в духе: «упоминание этого животного в новом значении впервые встречается в романе Ле Карре, а еще так называется культиватор “ЁПРСТ-248”». Я человек простой – вижу в одном предложении Ле Карре и животное, пишу крота.
Возвращаюсь к товарищам, они, чуть не хором, спрашивают:
— Вот там, где культиватор, ты же написала «муравей»?
— Почему муравей? Крот.
— Ну есть такой культиватор, «Муравей». А почему крот?
— Ну потому что Ле Карре. Откуда б я могла знать, как называется какой-то там культиватор? Откуда, блин, вы знаете?
И смотрим друг на друга: они на меня выжидающе, я на них, боюсь, как на дурачков. До сих пор иногда вспоминаю этого муравья и хихикаю.
Ребят, вы классные. Надеюсь, вы это не читаете.
В этом раунде три вопроса, два не помню, какие-то совсем простые, а третий – что-то в духе: «упоминание этого животного в новом значении впервые встречается в романе Ле Карре, а еще так называется культиватор “ЁПРСТ-248”». Я человек простой – вижу в одном предложении Ле Карре и животное, пишу крота.
Возвращаюсь к товарищам, они, чуть не хором, спрашивают:
— Вот там, где культиватор, ты же написала «муравей»?
— Почему муравей? Крот.
— Ну есть такой культиватор, «Муравей». А почему крот?
— Ну потому что Ле Карре. Откуда б я могла знать, как называется какой-то там культиватор? Откуда, блин, вы знаете?
И смотрим друг на друга: они на меня выжидающе, я на них, боюсь, как на дурачков. До сих пор иногда вспоминаю этого муравья и хихикаю.
Ребят, вы классные. Надеюсь, вы это не читаете.
❤6👍1
«Авиатор» Евгений Водолазкин
Иронично, что прочитать роман я решила к выходу фильма; фильм не посмотрела и уже не уверена, что стоит; роман читала мучительно долго, и… ну тоже есть вопросики. Герой «Авиатора» Иннокентий Платонов приходит в себя в больнице, ничего о себе не помнит и по совету врача начинает вести дневник. Сначала он описывает больничный быт и своего врача Гейгера, потом начинает вспоминать детство в 1910-х годах, потом замечает, что быт не очень соответствует его воспоминаниям. Выясняется, что в 1930-х в рамках эксперимента, проводимого на заключенных Соловецкого лагеря, Платонов был заморожен и забыт, а в 1999 году Гейгер обнаружил старую лабораторию, но из всех размороженных выжил только один. Платонов, уже обогащенный этим знанием, продолжает вести дневник, потом втягивает в это внучку своей дореволюционной возлюбленной Настю и доктора Гейгера – этот дневник и является романом «Авиатор».
Для меня роман отчетливо распался на две части, и вовсе не так, как поделил его Водолазкин, – моя первая часть меньше. В ней Платонов ничего о себе не знает, изучает свежим взглядом мир вокруг и иногда вспоминает обрывки прошлого: как пили чай на даче, как встречали отца на станции, как запускали с кузеном воздушных змеев, как бабушка читала ему, простуженному, «Робинзона Крузо», как он мечтал стать брандмейстером или авиатором, потому что ему очень нравились эти слова. Это исследование памяти романтично и поэтично: герой пытается разобраться, как воспоминания складываются из запахов и звуков, случайных фраз, разрозненных образов. И правда совсем не хочется считать это все просто «комбинацией нейронов», как предлагает сухой и рациональный Гейгер.
А потом память возвращается, Платонов выходит из больницы в «большой мир» и вспоминает, как, собственно, он попал на Соловки (по оговору), что там с ним было (ничего хорошего) и как он оказался в числе замороженных. Парадоксальным образом с увеличением плотности и динамики событий становится потрясающе скучно. Можно, конечно, списать это на тяжесть лагерных воспоминаний героя, но тут важнее, что у Водолазкина есть дурная привычка всякую мысль разжевывать, а с утроением количества рассказчиков это становится почти невыносимым: они натурально проговаривают одно и то же по три раза с минимальными вариациями.
Водолазкин пишет, вроде, по-умному, с символами, но в символизм тычет носом, чтобы он точно не остался незамеченным. У Платонова в доме стояла статуэтка Фемиды, у которой сломались весы и остался только меч. Запомнили? Весов нет, только меч. Лагерь не какой-нибудь, а именно Соловецкий, на месте важнейшего монастыря. Эксперимент по заморозке назывался «ЛАЗАРЬ» – такое даже в «Докторе Кто» уже было. Героиню зовут Анастасией – нам заботливо пояснят, что имя это означает «воскресшая» и, «может быть, это не случайно». Удивительно, как Водолазкин не прокомментировал, что «Иннокентий» означает «невинный», что создает трогательный контраст с искренней, очень в духе Достоевского, уверенностью героя, что невиновных людей не бывает и всякое наказание закономерно, даже если человек не до конца понимает, за что оно.
Не вспомнить Достоевского невозможно: для современного светского писателя Водолазкин поразительно религиозен, и эту свою черту он передает не только воскресшему герою родом из царской России, но и, внезапно, студентке конца 1990-х. Сухой и рациональный Гейгер держится из последних сил, но выходит плохо: сложно оставаться на стороне чистого разума, когда сталкиваешься с непознанным. Но если для Достоевского существование Бога было аксиомой, то для Водолазкина это скорее теорема, которую он с угнетающей настойчивостью кому-то доказывает. Вероятно, издержки безбожного времени.
Иронично, что прочитать роман я решила к выходу фильма; фильм не посмотрела и уже не уверена, что стоит; роман читала мучительно долго, и… ну тоже есть вопросики. Герой «Авиатора» Иннокентий Платонов приходит в себя в больнице, ничего о себе не помнит и по совету врача начинает вести дневник. Сначала он описывает больничный быт и своего врача Гейгера, потом начинает вспоминать детство в 1910-х годах, потом замечает, что быт не очень соответствует его воспоминаниям. Выясняется, что в 1930-х в рамках эксперимента, проводимого на заключенных Соловецкого лагеря, Платонов был заморожен и забыт, а в 1999 году Гейгер обнаружил старую лабораторию, но из всех размороженных выжил только один. Платонов, уже обогащенный этим знанием, продолжает вести дневник, потом втягивает в это внучку своей дореволюционной возлюбленной Настю и доктора Гейгера – этот дневник и является романом «Авиатор».
Для меня роман отчетливо распался на две части, и вовсе не так, как поделил его Водолазкин, – моя первая часть меньше. В ней Платонов ничего о себе не знает, изучает свежим взглядом мир вокруг и иногда вспоминает обрывки прошлого: как пили чай на даче, как встречали отца на станции, как запускали с кузеном воздушных змеев, как бабушка читала ему, простуженному, «Робинзона Крузо», как он мечтал стать брандмейстером или авиатором, потому что ему очень нравились эти слова. Это исследование памяти романтично и поэтично: герой пытается разобраться, как воспоминания складываются из запахов и звуков, случайных фраз, разрозненных образов. И правда совсем не хочется считать это все просто «комбинацией нейронов», как предлагает сухой и рациональный Гейгер.
А потом память возвращается, Платонов выходит из больницы в «большой мир» и вспоминает, как, собственно, он попал на Соловки (по оговору), что там с ним было (ничего хорошего) и как он оказался в числе замороженных. Парадоксальным образом с увеличением плотности и динамики событий становится потрясающе скучно. Можно, конечно, списать это на тяжесть лагерных воспоминаний героя, но тут важнее, что у Водолазкина есть дурная привычка всякую мысль разжевывать, а с утроением количества рассказчиков это становится почти невыносимым: они натурально проговаривают одно и то же по три раза с минимальными вариациями.
Водолазкин пишет, вроде, по-умному, с символами, но в символизм тычет носом, чтобы он точно не остался незамеченным. У Платонова в доме стояла статуэтка Фемиды, у которой сломались весы и остался только меч. Запомнили? Весов нет, только меч. Лагерь не какой-нибудь, а именно Соловецкий, на месте важнейшего монастыря. Эксперимент по заморозке назывался «ЛАЗАРЬ» – такое даже в «Докторе Кто» уже было. Героиню зовут Анастасией – нам заботливо пояснят, что имя это означает «воскресшая» и, «может быть, это не случайно». Удивительно, как Водолазкин не прокомментировал, что «Иннокентий» означает «невинный», что создает трогательный контраст с искренней, очень в духе Достоевского, уверенностью героя, что невиновных людей не бывает и всякое наказание закономерно, даже если человек не до конца понимает, за что оно.
Не вспомнить Достоевского невозможно: для современного светского писателя Водолазкин поразительно религиозен, и эту свою черту он передает не только воскресшему герою родом из царской России, но и, внезапно, студентке конца 1990-х. Сухой и рациональный Гейгер держится из последних сил, но выходит плохо: сложно оставаться на стороне чистого разума, когда сталкиваешься с непознанным. Но если для Достоевского существование Бога было аксиомой, то для Водолазкина это скорее теорема, которую он с угнетающей настойчивостью кому-то доказывает. Вероятно, издержки безбожного времени.
❤7🔥3
И именно время становится одним из главных антагонистов: турбулентное начало XX века принесло герою слишком много потерь и страданий, в конце века, тоже довольно хаотичном, он никак не может найти свое место, болезненно ощущает непрожитую жизнь. Неумолимая и безразличная к чаяниям отдельного человека хронология, история, подавляет, а единственным спасением становятся те самые лоскутные воспоминания: самовар на веранде и читаемый во время болезни «Робинзон Крузо», тоже весьма символично оторванный от внешнего мира. В раю, предполагает Платонов-Водолазкин, времени нет, поэтому и дневниковые записи постепенно лишаются датировки и авторства, как бы растворяются в вечности.
Неплохая повесть могла бы из этого романа получиться, наверное.
🏝
#БеспорядочнаяРецензия
Неплохая повесть могла бы из этого романа получиться, наверное.
🏝
Главное – не переоценивать событий как таковых. Я думаю, они не являются чем-то внутренне присущим человеку. Это ведь не душа, которая определяет личность и при жизни неотделима от тела. В событиях нет неотделимости. Они не составляют часть человека – наоборот, человек становится их частью. Он в них попадает, как попадают под поезд, а там уж смотри, что от тебя останется.
#БеспорядочнаяРецензия
❤7🔥1
Добралась наконец до «Грозового перевала» и чувствую себя как в меме «а разговоров-то было». Даже немного обидно, до чего легко отвесить пощечину общественному вкусу – достаточно показать, как героиня ме-е-е-едленно засовывает палец в рот заливной рыбы.
Решив «сосредоточиться на отношениях главных героев» и исключив из сюжета их детей, повторяющих похожий жизненный сценарий, режиссер Эмиральд Феннел сознательно отказалась от основной (чтобы не сказать единственной) идеи оригинального романа о воспроизводимости зла. Для Бронте было важно, что жестокость и насилие всегда порождают жестокость и насилие, и вырваться из этого цикла можно только изменив привычную модель поведения. Поэтому младшая Кэти, вместо того чтобы кошмарить своего неграмотного сводного брата, учит его читать. У Феннел похожие попытки предпринимает уже старшая Кэтрин, причем обещает, что ни за что не отступится. Забавно, что писать Хитклифф в итоге так и не умеет.
Герои Феннел изначально не злы, основной посыл ее фильма – предположение, что все кипящие между ними роковые страсти с унижениями и желанием уколоть побольнее это такие ролевые игры. Предположение в целом правомерное, учитывая, что оригинальную историю мы знаем исключительно с чужих слов, а основная рассказчица, экономка Нелли, в фильме представлена персонажем максимально ненадежным. Но в условиях полной душевной гармонии между Кэтрин и Хитклиффом, которые к тому же (вообще не в традициях XIX века) способны подробно и открыто разговаривать о своих чувствах, единственным оставшимся конфликтом оказывается поспешный брак Кэтрин, которая меняет любовь и свободу на благополучную жизнь и оказывается буквально в золотой клетке – в кукольном домике с ворохом прекрасных костюмов и немного (очень!) пугающей девочкой Изабеллой, которой как раз не с кем поиграть. Изабелла удалась Феннел лучше всех: «Принцесса! Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи!».
Выбор Марго Робби, возможно, обусловлен именно тем, что Феннел нужна была настоящая патентованная Барби™️ – чтобы как родная смотрелась в утрировано игрушечных декорациях. Для оригинальной Кэтрин Робби, как бы прекрасно она ни выглядела, все-таки… взрослая, и на слишком многочисленных слишком крупных планах это до обидного бросается в глаза, особенно на контрасте с заметно более молодым Элорди, в котором даже присутствует некоторая околохитклиффовская дикость.
В фильме яркий и интересный визуал, красиво противопоставлены туманные вересковые пустоши, вовсе не мрачные, а просторные, и противоестественная роскошь особняка Линтонов, есть симпатичные находки, например, траурная вуаль, подменяющая свадебную фату, или с трудом скрываемый ужас Кэтрин, которая несколько бесконечных секунд уверена, что ее радостно приглашают посмотреть на повешение Хитклиффа – «тебе точно будет интересно!». Но если задуматься, единственная причина трагедии героев Феннел – это желание той самой экономки Нелли (единственной манипуляторши в этой истории) жить в хорошо отапливаемом доме. Забавная версия, но она бы больше подошла для фантазий Изабеллы – она, кстати, считает, что Ромео и Джульетта погибли по вине кормилицы, которая знала, к чему приведет их связь, но не стала ей мешать, – а не для двухчасового фильма.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Решив «сосредоточиться на отношениях главных героев» и исключив из сюжета их детей, повторяющих похожий жизненный сценарий, режиссер Эмиральд Феннел сознательно отказалась от основной (чтобы не сказать единственной) идеи оригинального романа о воспроизводимости зла. Для Бронте было важно, что жестокость и насилие всегда порождают жестокость и насилие, и вырваться из этого цикла можно только изменив привычную модель поведения. Поэтому младшая Кэти, вместо того чтобы кошмарить своего неграмотного сводного брата, учит его читать. У Феннел похожие попытки предпринимает уже старшая Кэтрин, причем обещает, что ни за что не отступится. Забавно, что писать Хитклифф в итоге так и не умеет.
Герои Феннел изначально не злы, основной посыл ее фильма – предположение, что все кипящие между ними роковые страсти с унижениями и желанием уколоть побольнее это такие ролевые игры. Предположение в целом правомерное, учитывая, что оригинальную историю мы знаем исключительно с чужих слов, а основная рассказчица, экономка Нелли, в фильме представлена персонажем максимально ненадежным. Но в условиях полной душевной гармонии между Кэтрин и Хитклиффом, которые к тому же (вообще не в традициях XIX века) способны подробно и открыто разговаривать о своих чувствах, единственным оставшимся конфликтом оказывается поспешный брак Кэтрин, которая меняет любовь и свободу на благополучную жизнь и оказывается буквально в золотой клетке – в кукольном домике с ворохом прекрасных костюмов и немного (очень!) пугающей девочкой Изабеллой, которой как раз не с кем поиграть. Изабелла удалась Феннел лучше всех: «Принцесса! Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи!».
Выбор Марго Робби, возможно, обусловлен именно тем, что Феннел нужна была настоящая патентованная Барби™️ – чтобы как родная смотрелась в утрировано игрушечных декорациях. Для оригинальной Кэтрин Робби, как бы прекрасно она ни выглядела, все-таки… взрослая, и на слишком многочисленных слишком крупных планах это до обидного бросается в глаза, особенно на контрасте с заметно более молодым Элорди, в котором даже присутствует некоторая околохитклиффовская дикость.
В фильме яркий и интересный визуал, красиво противопоставлены туманные вересковые пустоши, вовсе не мрачные, а просторные, и противоестественная роскошь особняка Линтонов, есть симпатичные находки, например, траурная вуаль, подменяющая свадебную фату, или с трудом скрываемый ужас Кэтрин, которая несколько бесконечных секунд уверена, что ее радостно приглашают посмотреть на повешение Хитклиффа – «тебе точно будет интересно!». Но если задуматься, единственная причина трагедии героев Феннел – это желание той самой экономки Нелли (единственной манипуляторши в этой истории) жить в хорошо отапливаемом доме. Забавная версия, но она бы больше подошла для фантазий Изабеллы – она, кстати, считает, что Ромео и Джульетта погибли по вине кормилицы, которая знала, к чему приведет их связь, но не стала ей мешать, – а не для двухчасового фильма.
#БеспорядочнаяЭкранизация
❤7👍1🥰1
Вы могли бы подумать, что я проиграла в битве с VPN и прокси, но я пока что проигрываю в основном лени и некоторой спутанности сознания: читаю что-то, что до конца (а скорее даже до середины) не понимаю, поэтому рассказать могу только в формате «я вот тут прочитала, очень круто». Ну так вот я прочитала:
«Мартовские иды», Торнтон Уайлдер
Название нисколько не эвфемизм: книга 1948 года рассказывает именно об убийстве Юлия Цезаря в 44 году до нашей эры, точнее «о некоторых событиях и персонажах последних дней Римской республики». Пока читала, в голове с гулким стуком перекатывались две мысли:
1️⃣ Насколько же по американской литературе середины XX века заметно, что у них не было борьбы с формализмом. У романа Уайлдера необычная структура, и это тот случай, когда форма сильно решает; а параллельно я по три страницы в неделю читаю Сэлинджера, у которого местами не то что нет структуры, а самая что ни на есть антиструктура. Новым взглядом посмотрела на впечатлившую меня у Аствацатурова мысль о том, что
2️⃣ Как же англосаксонских писателей, еще со времен Шекспира, волнуют проблемы власти – откуда она происходит и что дает на нее право – и прочей политики. Не той, что конкретно сейчас мешает жить простым людям, а так, вообще и в принципе. Русской литературе эта тема душевно неблизка, у нас все больше либо злоба дня, либо искания истины более высокого порядка. А тут вон Юлий Цезарь – покусившиеся на твою жизнь приветствуют тебя.
«Мартовские иды» представляют собой подборку вымышленных писем вполне реальных людей, включая самого Цезаря, его жену и тетку, сердитого и крайне консервативного Цицерона, прекраснострадающего поэта Катулла, прибывшую в Рим Клеопатру и несколько неотесанного Марка Антония. Уайлдер изначально предупреждает, что письма ненастоящие – потому что где ж найти настоящих документов, если даже стихи того же Катулла до наших дней почти не дошли. И вообще Катулл умер за десять лет до Цезаря, а вовсе не за полгода, так что судьбы их точно не были так мистически связаны. И сам же в одном из «писем» пишет:
О да.
Роман разделен на четыре книги, причем каждая начинается раньше, а заканчивается позже, чем предыдущая. Формально каждая посвящена определенной теме: поэзии, любви, религии и республике – но в реальности, конечно же, все переплетено. Переплетено, в первую очередь личностью самого Цезаря, который интересуется, причем совершенно искренне, буквально всем. Уайлдер изображает многомерного, постоянно рефлексирующего героя, которого статус правителя мира неизбежно редуцирует до набора плоских клише – и презрительное «тиран и деспот» так же огорчительно далеко от реальности, как «величайший и умнейший». Цезарь Уайлдера задолго до покушения уверен, что его непременно убьют заговорщики (и будут в своем праве!), и сетует, что «с каждым годом вокруг сгущается душная атмосфера обожествления».
В первой книге герои много рассуждают о роли богов в жизни смертных, о том, насколько вообще люди свободны в своих решениях и действиях. Атеист Цезарь очень хотел бы, чтобы люди отказались от концепции богов и взяли наконец на себя ответственность за свои поступки. Можно было бы сказать, что его смерть стала итогом последовательности напрямую не связанных между собой событий, но, учитывая форму романа, лучше подойдет образ брошенного в пруд камня, от которого по воде расходятся круги. Мысль о предопределенности и ответственности была хорошо обсуждена и обдумана. Брут, который появляется только в четвертой книге, на самом широком круге, долго сомневался, но ответственность на себя принял. Думаю, Цезарь был даже доволен.
#БеспорядочнаяРецензия
«Мартовские иды», Торнтон Уайлдер
Название нисколько не эвфемизм: книга 1948 года рассказывает именно об убийстве Юлия Цезаря в 44 году до нашей эры, точнее «о некоторых событиях и персонажах последних дней Римской республики». Пока читала, в голове с гулким стуком перекатывались две мысли:
1️⃣ Насколько же по американской литературе середины XX века заметно, что у них не было борьбы с формализмом. У романа Уайлдера необычная структура, и это тот случай, когда форма сильно решает; а параллельно я по три страницы в неделю читаю Сэлинджера, у которого местами не то что нет структуры, а самая что ни на есть антиструктура. Новым взглядом посмотрела на впечатлившую меня у Аствацатурова мысль о том, что
«Завязки, кульминации, развязки – добродетели чисто европейские. Американский писатель если и любит что-нибудь из этого привычного набора, то, наверное, развязки, да и то разве что железнодорожные и автомобильные».
2️⃣ Как же англосаксонских писателей, еще со времен Шекспира, волнуют проблемы власти – откуда она происходит и что дает на нее право – и прочей политики. Не той, что конкретно сейчас мешает жить простым людям, а так, вообще и в принципе. Русской литературе эта тема душевно неблизка, у нас все больше либо злоба дня, либо искания истины более высокого порядка. А тут вон Юлий Цезарь – покусившиеся на твою жизнь приветствуют тебя.
«Мартовские иды» представляют собой подборку вымышленных писем вполне реальных людей, включая самого Цезаря, его жену и тетку, сердитого и крайне консервативного Цицерона, прекраснострадающего поэта Катулла, прибывшую в Рим Клеопатру и несколько неотесанного Марка Антония. Уайлдер изначально предупреждает, что письма ненастоящие – потому что где ж найти настоящих документов, если даже стихи того же Катулла до наших дней почти не дошли. И вообще Катулл умер за десять лет до Цезаря, а вовсе не за полгода, так что судьбы их точно не были так мистически связаны. И сам же в одном из «писем» пишет:
В книге предположения почему-то больше выпирают, чем факты. Факты можно опровергнуть; их можно перетолковать, а предположения не так-то легко отбросить. История, которую мы читаем, как правило лишь цепь предположений, прикидывающихся фактами.
О да.
Роман разделен на четыре книги, причем каждая начинается раньше, а заканчивается позже, чем предыдущая. Формально каждая посвящена определенной теме: поэзии, любви, религии и республике – но в реальности, конечно же, все переплетено. Переплетено, в первую очередь личностью самого Цезаря, который интересуется, причем совершенно искренне, буквально всем. Уайлдер изображает многомерного, постоянно рефлексирующего героя, которого статус правителя мира неизбежно редуцирует до набора плоских клише – и презрительное «тиран и деспот» так же огорчительно далеко от реальности, как «величайший и умнейший». Цезарь Уайлдера задолго до покушения уверен, что его непременно убьют заговорщики (и будут в своем праве!), и сетует, что «с каждым годом вокруг сгущается душная атмосфера обожествления».
В первой книге герои много рассуждают о роли богов в жизни смертных, о том, насколько вообще люди свободны в своих решениях и действиях. Атеист Цезарь очень хотел бы, чтобы люди отказались от концепции богов и взяли наконец на себя ответственность за свои поступки. Можно было бы сказать, что его смерть стала итогом последовательности напрямую не связанных между собой событий, но, учитывая форму романа, лучше подойдет образ брошенного в пруд камня, от которого по воде расходятся круги. Мысль о предопределенности и ответственности была хорошо обсуждена и обдумана. Брут, который появляется только в четвертой книге, на самом широком круге, долго сомневался, но ответственность на себя принял. Думаю, Цезарь был даже доволен.
#БеспорядочнаяРецензия
❤9👍2
«Сердце тьмы» Джозефа Конрада я решила почитать исключительно ради того, чтобы досмотреть «Апокалипсис сегодня», с которым у меня сложились отношения в духе «Моби Дика»: я вбила себе в голову, что мне непременно нужно с ним ознакомиться — ведь это вершина, веха и вообще классика и стыдно не знать (хотя по факту, чтобы казаться культурным человеком достаточно знать про «Полет валькирий» и запах напалма по утрам) — но все пошло максимально не так. В фильме Копполы, конечно, не 135 глав, но ощущаются эти три с лишним часа поразительно похоже. Ненадолго возвращаясь к рубрике стыдных откровений, признаюсь, что чтение не помогло, и я успела два раза задремать еще на первом часе просмотра. Хотя Коппола, вроде бы, круто передал ощущение сновидческого трипа, «смеси абсурда, изумления, бессильного возмущения перед неправдоподобием, которое захватывает нас в плен и составляет самую сущность снов», да и крупные капли пота на лице Мартина Шина отлично рифмуются с ночным кошмаром. В общем, я когда-нибудь попробую еще раз (но это не точно).
Повесть Конрада, конечно, не про вьетнамскую войну, а про британский колониализм, но в сущности, про то же мнимое превосходство белого человека, создающее иллюзию всевластия и вседозволенности, выворачивающее наизнанку идеалы просвещения и саму концепцию цивилизованности. И про тьму, которая, естественно, не где-то в джунглях, а всегда с собой, внутри.
Конрад, а точнее — его рассказчик Марлоу, вдохновенно сгущает краски, представляя долину Конго местом мистическим и как бы не вполне реальным. В конторе компании, ведающей добычей слоновой кости, заседают странные женщины, которые, подобно мойрам, безостановочно что-то вяжут и отрезают нитки, джунгли напоминают театральную декорацию, а в деревеньках «с нелепыми балаганными названиями» идет «веселая пляска смерти и торговли». Но это слишком похоже на безуспешную попытку дистанцироваться от всего, что герой встречает на своем пути: от неуемной жадности колониальных чиновников, страданий аборигенов, фактически превращенных в рабов, повсеместной жестокости — в целом от бесчеловечности.
Культура, которую, вроде бы должны были принести белые люди, оборачивается безумным культом. Куртц, которого отправляется спасать рассказчик, у Конрада становится воплощением гибнущих идеалов, таланта, который во тьме превращается в свою противоположность, в нечто настолько ужасное, что оно пугает даже бессовестных чиновников. В повести самого Куртца очень мало — он появляется только ближе к финалу, чтобы практически сразу умереть. Это интересно выписанная фигура умолчания: по мере приближения к нему, ожидания Марлоу проходят путь от восторга до отвращения, но впечатление от встречи все равно оказывается слишком сильным, чтобы можно было о нем забыть. Марлоу боится, что и сам потерял в своем странствии душу, но традиционалист Конрад все-таки добр к своему герою – это доказывает финальный разговор с невестой Куртца. Между правдой и милосердием Марлоу выбирает милосердие.
📓
#БеспорядочнаяРецензия
Повесть Конрада, конечно, не про вьетнамскую войну, а про британский колониализм, но в сущности, про то же мнимое превосходство белого человека, создающее иллюзию всевластия и вседозволенности, выворачивающее наизнанку идеалы просвещения и саму концепцию цивилизованности. И про тьму, которая, естественно, не где-то в джунглях, а всегда с собой, внутри.
Конрад, а точнее — его рассказчик Марлоу, вдохновенно сгущает краски, представляя долину Конго местом мистическим и как бы не вполне реальным. В конторе компании, ведающей добычей слоновой кости, заседают странные женщины, которые, подобно мойрам, безостановочно что-то вяжут и отрезают нитки, джунгли напоминают театральную декорацию, а в деревеньках «с нелепыми балаганными названиями» идет «веселая пляска смерти и торговли». Но это слишком похоже на безуспешную попытку дистанцироваться от всего, что герой встречает на своем пути: от неуемной жадности колониальных чиновников, страданий аборигенов, фактически превращенных в рабов, повсеместной жестокости — в целом от бесчеловечности.
Культура, которую, вроде бы должны были принести белые люди, оборачивается безумным культом. Куртц, которого отправляется спасать рассказчик, у Конрада становится воплощением гибнущих идеалов, таланта, который во тьме превращается в свою противоположность, в нечто настолько ужасное, что оно пугает даже бессовестных чиновников. В повести самого Куртца очень мало — он появляется только ближе к финалу, чтобы практически сразу умереть. Это интересно выписанная фигура умолчания: по мере приближения к нему, ожидания Марлоу проходят путь от восторга до отвращения, но впечатление от встречи все равно оказывается слишком сильным, чтобы можно было о нем забыть. Марлоу боится, что и сам потерял в своем странствии душу, но традиционалист Конрад все-таки добр к своему герою – это доказывает финальный разговор с невестой Куртца. Между правдой и милосердием Марлоу выбирает милосердие.
📓
Конечно, дурак может и не наделать ошибок — по глупости не заметит, что его одолевают силы тьмы. Полагаю, ни один дурак не продал душу дьяволу. Уж не знаю, отчего это: то ли дураки слишком дураки, то ли дьявол слишком дьявол.
#БеспорядочнаяРецензия
❤9
Очевидная проблема нарушения режима – одна ошибка и ты ошибся. Стоит один раз пропустить неважно что: тренировку, занятие с приставучей зеленой совой, обещанное самой себе вечернее чтение или вот пост – и дальше становится восхитительно легко придумывать себе отговорки. Все равно идеальный срок уже пропущен, а где неделя, там и две, и я тут отвлеклась на чтение совсем не подлежащей комментированию ерунды, потом предотпускной аврал, потом сам отпуск и база с очень тусклым освещением (что, конечно, нисколько не мешает читать ерунду), а потом трудное, как восхождение на Эльбрус, возвращение в рабочий ритм, а потом… ну в общем, суп с котом.
Мысленно я по-прежнему тут, домучиваю Сэлинджера и читаю исключительно интересную очень-очень современную книжку, и через недельку (максимум через месяц) что-нибудь вам про это все расскажу. А пока держите шуточку вместо извинения.
Мысленно я по-прежнему тут, домучиваю Сэлинджера и читаю исключительно интересную очень-очень современную книжку, и через недельку (максимум через месяц) что-нибудь вам про это все расскажу. А пока держите шуточку вместо извинения.
❤7😁3🥰1
«Велнесс», Нейтан Хилл
Это та самая очень современная книга, и даже не потому, что одна из ее частей практически полностью посвящена описанию алгоритмов (экстремистского) «Фейсбука» на заре его туманной юности. Из современной литературы, которая мне попадалась, «Велнесс» ближе всего к попытке описать современного человека вообще – без привязки к более или менее значимому общественному событию, узнаваемому контексту или коллективному опыту.
Основным свойством современности Хилл считает – и тут с ним трудно не согласиться – небывалую скорость изменений и непропорциональную плотность информационного потока, с которым ежедневно (ежечасно, ежесекундно) приходится сталкиваться человеку. Нет ничего особенно нового в том, что все течет и изменяется, но интенсивности некоторых течений слишком уж сложно противостоять. Герои Хилла постоянно обсуждают парадокс корабля Тесея: сколько частей целого можно изменить или заменить, чтобы целое сохранило право называться тем же именем, «насколько сильно можно деформировать объект, прежде чем он станет новым объектом».
Вопрос любопытный, пока он касается таких умозрительных категорий, как корабль Тесея, но очень болезненный, когда речь заходит о живых людях (имеющих свойство ощутимо меняться со временем) или отношениях между ними (которые следуют за изменениями людей). Главные герои «Велнесс», Джек и Элизабет, очень романтично познакомились в юности, прожили период яркой влюбленности, поженились, потому что это казалось логичным, родили ребенка, потому что им чего-то не хватало, и, двадцать лет спустя, плохо понимают, что вообще их связывает, кроме неподъемной ипотеки на (слишком) шикарную квартиру, и как им жить дальше жить.
Возможных ответов миллион, и именно они заполняют весьма немалый объем «Велнесс». Каждый из второстепенных героев исповедует свою модель «правильной» жизни: позитивное мышление, неустанная борьба с токсинами, полиамория, теории заговора, осознанный ЗОЖ и фитнес-браслеты, доказательная медицина и экспериментальная психология, старая добрая религия – список можно продолжать. Перенасыщенный событиями и информацией мир предлагает необъятный простор для самых разнообразных, неортодоксальных, изобретательно эзотерических, любопытных и откровенно идиотских верований, но суть их одинакова – дать хоть какую-то опору и защищенность в условиях «нарастающего по экспоненте хаоса».
Хилл выбрал очень удачную тональность: ни на кого из героев он не смотрит свысока, поэтому каждый вызывает симпатию и сочувствие. В пространстве «Велнесс» строгое следование рациональности на поверку оказывается не менее абсурдным и комичным, чем правильные запросы во вселенную, и, что характерно, приводит к позитивным результатам с вероятностью в те же 50% – либо приводит, либо не приводит. Поэтому не так важно, во что именно вы верите: если вам от этого хоть немного лучше – продолжайте и не мешайте другим верить во что-то другое.
Это был бы великолепный роман – в нем есть намного больше, чем я рассказала: есть увлекательный и умно выстроенный нелинейный сюжет с кучей детских травм, замечательными совпадениями и трагическими несчастными случаями; есть ирония и постирония, потому что Джек – авангардный фотограф и преподаватель курса по искусству, а Элизабет изучает плацебо, или продает его, ну в общем, как получится; есть много триггерных тем и высокая вероятность того, что вас заденет что-то другое так же сильно, как меня задел вопрос веры. Так вот это был бы великолепный роман, если бы Хилл чуть больше доверял своим читателям и не разжевал, стараниями специально для этой цели приглашенного резонера-профессора, абсолютно всё, что хотел сказать. Это было даже обидно. Так что, простите, господин Хилл, но роман ваш отличный, но никак не более.
🥦
#БеспорядочнаяРецензия
Это та самая очень современная книга, и даже не потому, что одна из ее частей практически полностью посвящена описанию алгоритмов (экстремистского) «Фейсбука» на заре его туманной юности. Из современной литературы, которая мне попадалась, «Велнесс» ближе всего к попытке описать современного человека вообще – без привязки к более или менее значимому общественному событию, узнаваемому контексту или коллективному опыту.
Основным свойством современности Хилл считает – и тут с ним трудно не согласиться – небывалую скорость изменений и непропорциональную плотность информационного потока, с которым ежедневно (ежечасно, ежесекундно) приходится сталкиваться человеку. Нет ничего особенно нового в том, что все течет и изменяется, но интенсивности некоторых течений слишком уж сложно противостоять. Герои Хилла постоянно обсуждают парадокс корабля Тесея: сколько частей целого можно изменить или заменить, чтобы целое сохранило право называться тем же именем, «насколько сильно можно деформировать объект, прежде чем он станет новым объектом».
Вопрос любопытный, пока он касается таких умозрительных категорий, как корабль Тесея, но очень болезненный, когда речь заходит о живых людях (имеющих свойство ощутимо меняться со временем) или отношениях между ними (которые следуют за изменениями людей). Главные герои «Велнесс», Джек и Элизабет, очень романтично познакомились в юности, прожили период яркой влюбленности, поженились, потому что это казалось логичным, родили ребенка, потому что им чего-то не хватало, и, двадцать лет спустя, плохо понимают, что вообще их связывает, кроме неподъемной ипотеки на (слишком) шикарную квартиру, и как им жить дальше жить.
Возможных ответов миллион, и именно они заполняют весьма немалый объем «Велнесс». Каждый из второстепенных героев исповедует свою модель «правильной» жизни: позитивное мышление, неустанная борьба с токсинами, полиамория, теории заговора, осознанный ЗОЖ и фитнес-браслеты, доказательная медицина и экспериментальная психология, старая добрая религия – список можно продолжать. Перенасыщенный событиями и информацией мир предлагает необъятный простор для самых разнообразных, неортодоксальных, изобретательно эзотерических, любопытных и откровенно идиотских верований, но суть их одинакова – дать хоть какую-то опору и защищенность в условиях «нарастающего по экспоненте хаоса».
Хилл выбрал очень удачную тональность: ни на кого из героев он не смотрит свысока, поэтому каждый вызывает симпатию и сочувствие. В пространстве «Велнесс» строгое следование рациональности на поверку оказывается не менее абсурдным и комичным, чем правильные запросы во вселенную, и, что характерно, приводит к позитивным результатам с вероятностью в те же 50% – либо приводит, либо не приводит. Поэтому не так важно, во что именно вы верите: если вам от этого хоть немного лучше – продолжайте и не мешайте другим верить во что-то другое.
Это был бы великолепный роман – в нем есть намного больше, чем я рассказала: есть увлекательный и умно выстроенный нелинейный сюжет с кучей детских травм, замечательными совпадениями и трагическими несчастными случаями; есть ирония и постирония, потому что Джек – авангардный фотограф и преподаватель курса по искусству, а Элизабет изучает плацебо, или продает его, ну в общем, как получится; есть много триггерных тем и высокая вероятность того, что вас заденет что-то другое так же сильно, как меня задел вопрос веры. Так вот это был бы великолепный роман, если бы Хилл чуть больше доверял своим читателям и не разжевал, стараниями специально для этой цели приглашенного резонера-профессора, абсолютно всё, что хотел сказать. Это было даже обидно. Так что, простите, господин Хилл, но роман ваш отличный, но никак не более.
🥦
Джек иногда задумывался о том, что в фермерском рынке есть что-то общее с церковью: группа людей, разделяющих одни и те же убеждения, встает чуть раньше, чем им хотелось бы вставать в выходные, и приходит туда, где им предлагают спасение от некоторого абстрактного злодея – либо сатаны, либо, соответственно, позднего капитализма.
#БеспорядочнаяРецензия
❤10🔥2
Повести и рассказы о семье Глассов, Джером Д. Сэлинджер
Рассказы Сэлинджера регулярно издают отдельной книгой с крайне изобретательным названием «Девять рассказов», но, по-моему, это решение исключительно странное. Как бы ни была хороша «Рыбка-бананка», читать ее в отрыве от остальной «саги» о Глассах практически не имеет смысла. Вот если сперва прочитать «Выше стропила, плотники», историю о свадьбе, на которую не явился жених, потом продраться через намеренно нечитаемое «Симор: введение», залакировать это двумя (а по сути одним двухчастным) сюжетами о богоискательстве «Френни» и «Зуи» – вот тогда микроскопический рассказ о том, как Симор Гласс, человек, «подозревающий, что люди вступают в сговор, чтобы сделать его счастливым»… скажем так: отдыхает с женой на море, заиграет всеми красками.
Повести и рассказы Сэлинджера стилистически поразительно непохожи на его единственный и самый известный роман. Немножко пацанский, колючий, как и его герой, «Над пропастью во ржи» на фоне произведений о Глассах кажется почти прямолинейным. Повести об исключительно интеллектуальных Глассах, написанные от лица одного из них – живущего затворником писателя Бадди, в котором можно угадать (а можно и не угадывать) самого Сэлинджера, – какие угодно, но только не прямолинейные. Это тексты невероятной плотности, перенасыщенные деталями и подробностями, производящими парадоксальное впечатление: они не делают описание живым и реалистичным, как можно было бы подумать, а наоборот окончательно разрушают связь с реальностью, как будто их слишком много для того, чтобы описываемый с их помощью мир был хоть немного похож на настоящий.
Особенно ярко это проявляется в «Симор: введение» – попытке Бадди описать любимого старшего брата, попытке заведомо обреченной, как он не устает напоминать, убогой, ни в коей мере не адекватной многогранной и непостижимой личности совершенно необыкновенного Симора, который «страстно хочет» быть совершенно обыкновенным и писать так, «чтобы его поняли все или хотя бы почти все знакомые старушки-библиотекарши». Бадди презирает деление на абзацы (и сам постоянно обращает на это внимание), раскладывает по тексту множества «во-первых» без единого «во-вторых», открывает обороты (иногда даже скобки, чтобы никогда их не закрыть. Всё ради того, чтобы хоть как-то отразить непостижимость человека – и даже не только человека, но и нашего представления о нем:
Этой цитатой из Кафки открывается «Введение» (а то, что она из Кафки, проясняется страниц пять спустя).
Так вот, несмотря на разницу в стиле, идейно роман и малые формы Сэлинджера очень похожи. Его герои одержимы поисками чего-то настоящего, в мире «тройных восклицательных знаков и скороспелых суждений», который переполнен мнимостями и откровенными подделкам, который на все, даже самые важные вопросы предлагает простые готовые решения и агрессивно вытесняет тех, кому этих готовых решений недостаточно – который переполнен деталями, но которому пугающе не хватает смысла.
Для меня самым любимым все равно остается «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью», идеальный двадцатистраничный концентрат и стиля, и главных тем Сэлинджера: странноватый юмор, своеобразный язык, рефлексирующий герой-писатель, незамутненные наносным пафосом дети и несовместимая с жизнью военная травма – вдвойне мучительная от того, что большинство встречных даже не понимают, в чем, собственно, проблема. В мире Сэлинджера счастье – это, вне всяких сомнений, когда тебя понимают. Именно понимание – случайно возникшее, совершенно неожиданное и оттого еще более трогательное – дает герою возможность хоть сколько-нибудь нормально функ-ци-о-ни-ро-вать.
#БеспорядочнаяРецензия
Рассказы Сэлинджера регулярно издают отдельной книгой с крайне изобретательным названием «Девять рассказов», но, по-моему, это решение исключительно странное. Как бы ни была хороша «Рыбка-бананка», читать ее в отрыве от остальной «саги» о Глассах практически не имеет смысла. Вот если сперва прочитать «Выше стропила, плотники», историю о свадьбе, на которую не явился жених, потом продраться через намеренно нечитаемое «Симор: введение», залакировать это двумя (а по сути одним двухчастным) сюжетами о богоискательстве «Френни» и «Зуи» – вот тогда микроскопический рассказ о том, как Симор Гласс, человек, «подозревающий, что люди вступают в сговор, чтобы сделать его счастливым»… скажем так: отдыхает с женой на море, заиграет всеми красками.
Повести и рассказы Сэлинджера стилистически поразительно непохожи на его единственный и самый известный роман. Немножко пацанский, колючий, как и его герой, «Над пропастью во ржи» на фоне произведений о Глассах кажется почти прямолинейным. Повести об исключительно интеллектуальных Глассах, написанные от лица одного из них – живущего затворником писателя Бадди, в котором можно угадать (а можно и не угадывать) самого Сэлинджера, – какие угодно, но только не прямолинейные. Это тексты невероятной плотности, перенасыщенные деталями и подробностями, производящими парадоксальное впечатление: они не делают описание живым и реалистичным, как можно было бы подумать, а наоборот окончательно разрушают связь с реальностью, как будто их слишком много для того, чтобы описываемый с их помощью мир был хоть немного похож на настоящий.
Особенно ярко это проявляется в «Симор: введение» – попытке Бадди описать любимого старшего брата, попытке заведомо обреченной, как он не устает напоминать, убогой, ни в коей мере не адекватной многогранной и непостижимой личности совершенно необыкновенного Симора, который «страстно хочет» быть совершенно обыкновенным и писать так, «чтобы его поняли все или хотя бы почти все знакомые старушки-библиотекарши». Бадди презирает деление на абзацы (и сам постоянно обращает на это внимание), раскладывает по тексту множества «во-первых» без единого «во-вторых», открывает обороты (иногда даже скобки, чтобы никогда их не закрыть. Всё ради того, чтобы хоть как-то отразить непостижимость человека – и даже не только человека, но и нашего представления о нем:
Те, о ком я пишу, постоянно живут во мне, и этим своим присутствием непрестанно доказывают, что всё, написанное о них до сих пор, звучит фальшиво. <…> Их образы тускнеют и тонут в моей любви к ним, а любовь эта настолько сильней моего таланта, что она как бы становится на защиту моих героев от моих неумелых стараний.
Этой цитатой из Кафки открывается «Введение» (а то, что она из Кафки, проясняется страниц пять спустя).
Так вот, несмотря на разницу в стиле, идейно роман и малые формы Сэлинджера очень похожи. Его герои одержимы поисками чего-то настоящего, в мире «тройных восклицательных знаков и скороспелых суждений», который переполнен мнимостями и откровенными подделкам, который на все, даже самые важные вопросы предлагает простые готовые решения и агрессивно вытесняет тех, кому этих готовых решений недостаточно – который переполнен деталями, но которому пугающе не хватает смысла.
Для меня самым любимым все равно остается «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью», идеальный двадцатистраничный концентрат и стиля, и главных тем Сэлинджера: странноватый юмор, своеобразный язык, рефлексирующий герой-писатель, незамутненные наносным пафосом дети и несовместимая с жизнью военная травма – вдвойне мучительная от того, что большинство встречных даже не понимают, в чем, собственно, проблема. В мире Сэлинджера счастье – это, вне всяких сомнений, когда тебя понимают. Именно понимание – случайно возникшее, совершенно неожиданное и оттого еще более трогательное – дает герою возможность хоть сколько-нибудь нормально функ-ци-о-ни-ро-вать.
#БеспорядочнаяРецензия
❤5🥰1
Первая половина рабочего года прошла под знаком (чтобы не сказать «под гнетом») костюмных мелодрам из графской жизни с их вечными спутниками – хрустом Шуберта и вальсом булок, и я настолько в преисполнилась в своем сознании, что пересмотрела всех «Бриджертонов» выучила наизусть «Гордость и предубеждение» и начиталась всякого великосветского, околосветского и откровенно полусветского. Обнаружилась даже пара книжек, о которых не стыдно рассказать за чаем в приличной гостиной. Ну или я бы не назвала приличной гостиную, в которой нельзя о таком рассказать.
🧟♀️ «Гордость и предубеждение и зомби», Сет Грэм-Смит
Это буквально текст романа Остин, в пространстве которого Сет Грэм-Смит поселил зомби. Непонятно, откуда взявшихся и по какой причине распространившихся, не имеющих никакой конкретной цели, даже съесть мозги всех живых. Они просто есть, поэтомув программу современного пятиборья к списку умений приличного джентльмена добавился навык снести им голову любыми подручными средствами. Некоторые леди, включая сестер Беннет, этими навыками тоже располагают и активно пользуются, ибо «призваны его величеством оборонять Хартфордшир от всех его врагов до самой нашей смерти, паралича или замужества».
Это безусловная и абсолютная (а также принципиальная и осознанная) дичь с шутками уровня «мистер Дарси и бал» (буквально! хотела бы я знать, что там в оригинале), но есть своеобразное очарование в том, чтобы посмотреть на признанную классику и так тоже. Остин себе такого позволить не могла, но не факт, что не оценила бы – с иронией и самоиронией у нее все было в полнейшем порядке. У Грэма-Смита тоже: к роману прилагается замечательный «список вопросов для обсуждения книги», включающий ремарки типа: «Некоторые ученые полагают, что зомби были добавлены к тексту романа в последнюю минуту, по просьбе издателя, бесстыдно старавшегося таким образом увеличить продажи романа». No way!
Есть фильм, но довольно дурацкий – именно потому, что там у зомби есть цель. Что еще более абсурдно, цель есть у мистера Уикхэма. Боже, ему-то зачем.
💍 «Советы юным леди по счастливому замужеству», Софи Ирвин
Эта книга более серьезная, в том смысле, что не откровенно пародийная. Хотя с не очень удачно переведенным названием: в оригинале роман называется «A Lady’s Guide to Fortune-Hunting», и богатый – желательно очень богатый – муж действительно единственное счастье, которого ищет героиня. Не потому, что нехорошая меркантильная женщина, а потому, что у нее четыре младших сестры, а родители умерли, оставив после себя полуразвалившийся дом и кучу долгов. А найти одновременно приличную и нормально оплачиваемую работу девушка не может. Да она даже в карты на деньги играть не может. Перед ней открыты поистине потрясающе возможности стать гувернанткой, приживалкой, куртизанкой – ну или вот выйти замуж по расчету. Главное, все хорошо рассчитать.
Героиня Ирвин рассчитывает очень хорошо и с решительностью паровоза идет к своей цели. Конечно же, до тех пор, пока не столкнется с таким же продуманным и решительным сопротивлением.
Очень милая и забавная книга, приятно и умно стилизованная, так что современные мысли и темы не вылезают, как тесто из кадушки, а смотрятся вполне органично. Даже немного образовательная, потому что в явном виде проговаривает некоторые особенности, которые были очевидны современникам Остин, но за давностью лет не очень понятны нам.
🐺 Хотя в контексте своеобразных стилизаций под XIX век я в эти полгода чаще всего вспоминала «Нашествие» Юлии Яковлевой, замечательно упоротое и очень литературоцентричное. Вот такое кино я бы посмотрела. Да и на продолжение по-прежнему надеюсь.
#ТриВОдном #БеспорядочнаяРецензия
🧟♀️ «Гордость и предубеждение и зомби», Сет Грэм-Смит
Это буквально текст романа Остин, в пространстве которого Сет Грэм-Смит поселил зомби. Непонятно, откуда взявшихся и по какой причине распространившихся, не имеющих никакой конкретной цели, даже съесть мозги всех живых. Они просто есть, поэтому
Это безусловная и абсолютная (а также принципиальная и осознанная) дичь с шутками уровня «мистер Дарси и бал» (буквально! хотела бы я знать, что там в оригинале), но есть своеобразное очарование в том, чтобы посмотреть на признанную классику и так тоже. Остин себе такого позволить не могла, но не факт, что не оценила бы – с иронией и самоиронией у нее все было в полнейшем порядке. У Грэма-Смита тоже: к роману прилагается замечательный «список вопросов для обсуждения книги», включающий ремарки типа: «Некоторые ученые полагают, что зомби были добавлены к тексту романа в последнюю минуту, по просьбе издателя, бесстыдно старавшегося таким образом увеличить продажи романа». No way!
Есть фильм, но довольно дурацкий – именно потому, что там у зомби есть цель. Что еще более абсурдно, цель есть у мистера Уикхэма. Боже, ему-то зачем.
💍 «Советы юным леди по счастливому замужеству», Софи Ирвин
Эта книга более серьезная, в том смысле, что не откровенно пародийная. Хотя с не очень удачно переведенным названием: в оригинале роман называется «A Lady’s Guide to Fortune-Hunting», и богатый – желательно очень богатый – муж действительно единственное счастье, которого ищет героиня. Не потому, что нехорошая меркантильная женщина, а потому, что у нее четыре младших сестры, а родители умерли, оставив после себя полуразвалившийся дом и кучу долгов. А найти одновременно приличную и нормально оплачиваемую работу девушка не может. Да она даже в карты на деньги играть не может. Перед ней открыты поистине потрясающе возможности стать гувернанткой, приживалкой, куртизанкой – ну или вот выйти замуж по расчету. Главное, все хорошо рассчитать.
Героиня Ирвин рассчитывает очень хорошо и с решительностью паровоза идет к своей цели. Конечно же, до тех пор, пока не столкнется с таким же продуманным и решительным сопротивлением.
Очень милая и забавная книга, приятно и умно стилизованная, так что современные мысли и темы не вылезают, как тесто из кадушки, а смотрятся вполне органично. Даже немного образовательная, потому что в явном виде проговаривает некоторые особенности, которые были очевидны современникам Остин, но за давностью лет не очень понятны нам.
🐺 Хотя в контексте своеобразных стилизаций под XIX век я в эти полгода чаще всего вспоминала «Нашествие» Юлии Яковлевой, замечательно упоротое и очень литературоцентричное. Вот такое кино я бы посмотрела. Да и на продолжение по-прежнему надеюсь.
#ТриВОдном #БеспорядочнаяРецензия
❤3🔥2😁1