— Я обязательно приду, — произнесла она ровно., глубоко вдохнув, пряча боль за привычной сдержанностью. Но внутри её голос сорвался в крик: А куда же я денусь от этого?
Юдекс кивнул, принимая её ответ, и задержался всего на миг, словно хотел что-то добавить. Но не сказал. Только поправил манжет и развернулся к двери. Когда его шаги затихли за порогом, бутик будто опустел. Просторный зал, ещё недавно наполненный светом, теперь казался чужим. Тишина стала слишком тяжёлой, воздух — вязким, будто им невозможно было дышать.
Навия всё ещё держала конверт. Бумага под её пальцами смялась, и она сжала его крепче, словно это был якорь, удерживающий её в реальности.
— Нави… — осторожно позвала Тиори.
Но та лишь покачала головой и выдавила улыбку — слишком яркую, слишком безупречную, чтобы быть правдой. Улыбку, за которой прятался надлом. А в груди бушевало: Зачем он пришёл сам? Зачем именно я должна была первой услышать это? Почему именно мне он вручил этот приговор — своими руками?
Слова застряли в горле, словно острые камни. Сердце било в виски, и каждый удар отдавался болью. Она знала: ещё миг — и силы улыбаться больше не останется.
Юдекс кивнул, принимая её ответ, и задержался всего на миг, словно хотел что-то добавить. Но не сказал. Только поправил манжет и развернулся к двери. Когда его шаги затихли за порогом, бутик будто опустел. Просторный зал, ещё недавно наполненный светом, теперь казался чужим. Тишина стала слишком тяжёлой, воздух — вязким, будто им невозможно было дышать.
Навия всё ещё держала конверт. Бумага под её пальцами смялась, и она сжала его крепче, словно это был якорь, удерживающий её в реальности.
— Нави… — осторожно позвала Тиори.
Но та лишь покачала головой и выдавила улыбку — слишком яркую, слишком безупречную, чтобы быть правдой. Улыбку, за которой прятался надлом. А в груди бушевало: Зачем он пришёл сам? Зачем именно я должна была первой услышать это? Почему именно мне он вручил этот приговор — своими руками?
Слова застряли в горле, словно острые камни. Сердце било в виски, и каждый удар отдавался болью. Она знала: ещё миг — и силы улыбаться больше не останется.
Литургия демона.
#зарисовка #au #cookierunkingdom
🌟 🍪 🌟 🍪 🌟
🤩 н шёл по тихим улочкам, его шаг — медленный, словно в такт древней песне, которую слышал лишь он. Его улыбка — мягкая, почти светоносная — казалась человечной, но в ней сквозила некая совершенство, нехарактерное для смертных, словно отражение сияния серафимов, стоящих вокруг престола Господня.
Доугаэль кивал каждому встречному, чуть склоняя голову, как будто благословляя их — будь то живой или тот, чей голос теперь лишь эхо в стенах.
— Мир тебе, дитя, — произносил Он тихо, его слова впитывались в город словно благословение… или обет.
Жители останавливались. Кто-то, смущённо кивая в ответ, на ходу закрывал глаза. Кто-то отступал в тень, избегая взгляда. Все чувствовали одновременно тепло и холод от Его присутствия: свет ангельский, как от небесного огня, и тревога, что спрятана за ним, словно голос ангела-карающего, проходящего сквозь город.
Над городом витал запах горячего металла и горящей древесины. Он шёл дальше, и за Его спиной тянулись руины — обгоревшие стены, полуразрушенные дома, где больше никто не жил, уличные фонари, гаснущие один за другим. И всё это — тишина. Абсолютная, смертельная тишина, словно долина костей, где каждый обломок и каждый камень ждали своего оживления.
Но Он улыбался. Как будто всё было так и должно быть. Как будто разрушение — это путь к очищению и объединению, как ангелы Господни проходят через города, оставляя тишину и суд. Каждый камень, каждый обугленный дом — это не смерть. Это лишь начало единения. Ведь Человечество не исчезает. Оно возвращается в первоначальную задумку…
Он останавливался перед прохожими — стариком с дрожащими руками, женщиной, прижавшей к груди ребёнка, юношей, в глазах которого плескался страх. И к каждому Он наклонял голову с одной и той же неизменной улыбкой:
— Мир тебе, дитя.
И было непонятно, слышат ли его живые. Потому что так же Он говорил и тем, кто стоял безмолвно — бледным фигурам в проёмах дверей, тёмным силуэтам за выбитыми окнами. И мёртвые отвечали ему молчанием — таким же уважительным, как и живые. Он приветствовал всех одинаково.
Нет разделения. Нет смерти. Всё есть Человечество. Всё будет заново. И в этом — спасение. Его улыбка становилась чуть шире, когда Он ощущал, как за его спиной рушатся новые балки, осыпаются стены. Город догорал, но для Него это было не концом — а литургией огня.
И вдруг — среди этой тишины — тонкий плач. Звонкий, отчаянный, будто единственный живой звук на всём выжженном пространстве. Доугаэль остановился. Его улыбка смягчилась, глаза засветились теплее. Он увидел маленькую фигурку — ребёнка, босого, с грязными ладонями, с глазами, полными страха и слёз. Мальчик дрожал и смотрел прямо на Него.
— Мир тебе, дитя… — мягко сказал Он, делая шаг вперёд. Его голос был подобен колыбельной, а облик — чист и светел, словно ангел, сошедший с небес, в Его глазах отражалось пламя, которое видели пророки.
Но ребёнок закричал. Для него эта улыбка была не утешением, а оскалом. Крылья — не белоснежными, а изломанными и окровавленными, как ангельские мечи, пролетающие сквозь города в ночь суда. Лицо — не ангельским, а вытянутым, искажённым чуждой радостью. Он увидел не спасителя, а чудовище, которое идёт прямо к нему.
Мальчик бросился прочь. Его шаги отдавались эхом по мёртвым улочкам, и плач резал воздух сильнее, чем скрип разрушенных стен, как когда ангел Господень проходил среди городов, оставляя тишину и страх. Доугаэль не пошёл за ним. Он лишь смотрел, как ребёнок исчезает за углом, и улыбался ещё шире, словно принимая каждую душу в своё видение нового мира.
Даже те, кто убегают, всё равно остаются частью этого мира. Когда придёт время, они вернутся, как бы далеко ни уходили. Всё человечество — одно целое, и каждая жизнь, каждое падение — часть замысла, который охватывает всех нас.
#зарисовка #au #cookierunkingdom
Доугаэль кивал каждому встречному, чуть склоняя голову, как будто благословляя их — будь то живой или тот, чей голос теперь лишь эхо в стенах.
— Мир тебе, дитя, — произносил Он тихо, его слова впитывались в город словно благословение… или обет.
Жители останавливались. Кто-то, смущённо кивая в ответ, на ходу закрывал глаза. Кто-то отступал в тень, избегая взгляда. Все чувствовали одновременно тепло и холод от Его присутствия: свет ангельский, как от небесного огня, и тревога, что спрятана за ним, словно голос ангела-карающего, проходящего сквозь город.
Над городом витал запах горячего металла и горящей древесины. Он шёл дальше, и за Его спиной тянулись руины — обгоревшие стены, полуразрушенные дома, где больше никто не жил, уличные фонари, гаснущие один за другим. И всё это — тишина. Абсолютная, смертельная тишина, словно долина костей, где каждый обломок и каждый камень ждали своего оживления.
Но Он улыбался. Как будто всё было так и должно быть. Как будто разрушение — это путь к очищению и объединению, как ангелы Господни проходят через города, оставляя тишину и суд. Каждый камень, каждый обугленный дом — это не смерть. Это лишь начало единения. Ведь Человечество не исчезает. Оно возвращается в первоначальную задумку…
Он останавливался перед прохожими — стариком с дрожащими руками, женщиной, прижавшей к груди ребёнка, юношей, в глазах которого плескался страх. И к каждому Он наклонял голову с одной и той же неизменной улыбкой:
— Мир тебе, дитя.
И было непонятно, слышат ли его живые. Потому что так же Он говорил и тем, кто стоял безмолвно — бледным фигурам в проёмах дверей, тёмным силуэтам за выбитыми окнами. И мёртвые отвечали ему молчанием — таким же уважительным, как и живые. Он приветствовал всех одинаково.
Нет разделения. Нет смерти. Всё есть Человечество. Всё будет заново. И в этом — спасение. Его улыбка становилась чуть шире, когда Он ощущал, как за его спиной рушатся новые балки, осыпаются стены. Город догорал, но для Него это было не концом — а литургией огня.
И вдруг — среди этой тишины — тонкий плач. Звонкий, отчаянный, будто единственный живой звук на всём выжженном пространстве. Доугаэль остановился. Его улыбка смягчилась, глаза засветились теплее. Он увидел маленькую фигурку — ребёнка, босого, с грязными ладонями, с глазами, полными страха и слёз. Мальчик дрожал и смотрел прямо на Него.
— Мир тебе, дитя… — мягко сказал Он, делая шаг вперёд. Его голос был подобен колыбельной, а облик — чист и светел, словно ангел, сошедший с небес, в Его глазах отражалось пламя, которое видели пророки.
Но ребёнок закричал. Для него эта улыбка была не утешением, а оскалом. Крылья — не белоснежными, а изломанными и окровавленными, как ангельские мечи, пролетающие сквозь города в ночь суда. Лицо — не ангельским, а вытянутым, искажённым чуждой радостью. Он увидел не спасителя, а чудовище, которое идёт прямо к нему.
Мальчик бросился прочь. Его шаги отдавались эхом по мёртвым улочкам, и плач резал воздух сильнее, чем скрип разрушенных стен, как когда ангел Господень проходил среди городов, оставляя тишину и страх. Доугаэль не пошёл за ним. Он лишь смотрел, как ребёнок исчезает за углом, и улыбался ещё шире, словно принимая каждую душу в своё видение нового мира.
Даже те, кто убегают, всё равно остаются частью этого мира. Когда придёт время, они вернутся, как бы далеко ни уходили. Всё человечество — одно целое, и каждая жизнь, каждое падение — часть замысла, который охватывает всех нас.
🌟 : давно у меня такого лютого гиперфикса не было на фандоме со времен геншина. надеюсь, что вам тут все нравится. а Он мой любимка. Один из любимок ехехех.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Между небом и землёй.
#зарисовка #angst #cookierunkingdom
🌟 🍓 💕 🍪 🌟
🤩 на подняла руки к плечам, будто собиралась прижать к себе боль, и расправила крылья. Треск разорвал тишину сада. Сироп, застывший тугими жилами, лопался и осыпался тяжёлыми осколками на мраморный пол. Каждый звук отзывался в ней болью — хруст был похож на сломанные кости. Но с каждым падающим кусочком уходила тяжесть, тянувшая её вниз.
Её крылья уродовались на глазах: прозрачные прожилки обнажались среди рваных липких кусков, поверхность становилась рваной, искалеченной. И всё же в этих трещинах дышала свобода. Сироп капал, и с каждой каплей становилось легче дышать. Лёгкость — давно забытая — коснулась сердца, и слабая, но настоящая улыбка заиграла на губах.
Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Боль ещё была здесь, разрывая её изнутри, но сквозь неё пробивалась сладкая радость, хрупкая, как утренняя роса. Крылья дрожали, неровные и искалеченные, и всё же — они были её. Она могла ими шевелить.
— “Я снова чувствую…” — мелькнула мысль. — “Я могу…”
Сироп трещал и осыпался, словно с неё спадала сама клетка. Каждый падающий кусок звенел по каменным плитам сада, и этот звук отдавался эхом в сердце Павлова. Он мчался по аллее, услышав первый треск, и замер, увидев, как девушка расправила крылья.
Они дрожали, рваные и искалеченные, но в их неровных линиях было что-то новое — не нарисованная сладкая гармония, а настоящая жизнь.
— Перестань! — его голос прорезал тишину, острый и полный ужаса. Павлов шагнул ближе, и в его глазах мелькнула тревога, которую он никогда не позволял себе показывать. — Ты уродуешь их! Они были совершенны…
Шугарфлай вскинула голову, и в её взгляде не было покорности, только слабый, но сияющий свет.
— Совершенны? — её голос дрожал от боли, но в нём звучала радость. — Они были мёртвы. Я… я чувствую, как они оживают, когда этот липкий груз падает!
Она снова расправила крылья, и очередной кусок сиропа треснул, расколовшись, как хрупкий лёд. Павлов сжал кулаки.
— Хватит… умоляю… — его слова уже не звучали как приказ, а скорее как просьба, почти молитва. — Ты уничтожаешь свою красоту ради… ради этой боли!
— Я не разрушаю себя, Павлов, — она улыбнулась впервые так по-настоящему. — Я возвращаюсь себе.
С этими словами она отряхнула крылья, и осыпавшийся сироп зазвенел на камнях, словно хрустальный дождь. Шугарфлай глубоко вдохнула, ощутив, как лёгкость наполняет каждую клетку тела. Её искалеченные крылья дрожали, но дрожь теперь была не страхом — она была живой, вибрирующей свободой.
— Я могу… я смогу… — прошептала она, словно себе, словно всему саду.
— Стой! Не делай этого! Ты… твои крылья… они разрушатся! — крикнул Павлов, шагнув к ней и протянув руки отчаянно. Но она уже отпустила край мраморной балюстрады.
Падение в пустоту оказалось полётом. Ветер подхватил её, и впервые за долгие годы сердце наполнилось лёгкостью — сладкой и одновременно болезненной.
Сироп на крыльях трещал и ломался прямо в воздухе, рвя тонкие жилки. Она ощущала каждую разорванную прядь, каждый хруст — как острый нож, как пульсирующую боль в груди. И всё же в этой боли была радость: свобода почти достигла кончиков пальцев, растворяя землю под ними в дыхании и ветре.
— Ооооо…! — вырвалось у неё, и тело слегка вздрогнуло. Крылья больше не держали: трещины превращались в разрывы, рваные края хлопали по воздуху, словно разлетающиеся лоскуты.
Павлов не думал ни секунды. Его меренговые крылья вспыхнули светом, расправились, лёгкие, но сильные, готовые броситься навстречу падению. Он прыгнул в пустоту, и ветер взвыл вокруг него.
— Держись! — крикнул он, и слова прорезали свист ветра, достигнув её ушей.
Она почувствовала тепло его тела, слышала учащённое дыхание, ощущала биение сердца рядом с собственным. И в этот миг, словно инстинкт, она обвила руки вокруг его шеи, прижимаясь всей грудью. Лоб коснулся его плеча, волосы развевались в вихре воздуха, а треск сиропа и свист ветра слились в хаотичную, но завораживающую симфонию полёта и падения.
#зарисовка #angst #cookierunkingdom
Её крылья уродовались на глазах: прозрачные прожилки обнажались среди рваных липких кусков, поверхность становилась рваной, искалеченной. И всё же в этих трещинах дышала свобода. Сироп капал, и с каждой каплей становилось легче дышать. Лёгкость — давно забытая — коснулась сердца, и слабая, но настоящая улыбка заиграла на губах.
Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Боль ещё была здесь, разрывая её изнутри, но сквозь неё пробивалась сладкая радость, хрупкая, как утренняя роса. Крылья дрожали, неровные и искалеченные, и всё же — они были её. Она могла ими шевелить.
— “Я снова чувствую…” — мелькнула мысль. — “Я могу…”
Сироп трещал и осыпался, словно с неё спадала сама клетка. Каждый падающий кусок звенел по каменным плитам сада, и этот звук отдавался эхом в сердце Павлова. Он мчался по аллее, услышав первый треск, и замер, увидев, как девушка расправила крылья.
Они дрожали, рваные и искалеченные, но в их неровных линиях было что-то новое — не нарисованная сладкая гармония, а настоящая жизнь.
— Перестань! — его голос прорезал тишину, острый и полный ужаса. Павлов шагнул ближе, и в его глазах мелькнула тревога, которую он никогда не позволял себе показывать. — Ты уродуешь их! Они были совершенны…
Шугарфлай вскинула голову, и в её взгляде не было покорности, только слабый, но сияющий свет.
— Совершенны? — её голос дрожал от боли, но в нём звучала радость. — Они были мёртвы. Я… я чувствую, как они оживают, когда этот липкий груз падает!
Она снова расправила крылья, и очередной кусок сиропа треснул, расколовшись, как хрупкий лёд. Павлов сжал кулаки.
— Хватит… умоляю… — его слова уже не звучали как приказ, а скорее как просьба, почти молитва. — Ты уничтожаешь свою красоту ради… ради этой боли!
— Я не разрушаю себя, Павлов, — она улыбнулась впервые так по-настоящему. — Я возвращаюсь себе.
С этими словами она отряхнула крылья, и осыпавшийся сироп зазвенел на камнях, словно хрустальный дождь. Шугарфлай глубоко вдохнула, ощутив, как лёгкость наполняет каждую клетку тела. Её искалеченные крылья дрожали, но дрожь теперь была не страхом — она была живой, вибрирующей свободой.
— Я могу… я смогу… — прошептала она, словно себе, словно всему саду.
— Стой! Не делай этого! Ты… твои крылья… они разрушатся! — крикнул Павлов, шагнув к ней и протянув руки отчаянно. Но она уже отпустила край мраморной балюстрады.
Падение в пустоту оказалось полётом. Ветер подхватил её, и впервые за долгие годы сердце наполнилось лёгкостью — сладкой и одновременно болезненной.
Сироп на крыльях трещал и ломался прямо в воздухе, рвя тонкие жилки. Она ощущала каждую разорванную прядь, каждый хруст — как острый нож, как пульсирующую боль в груди. И всё же в этой боли была радость: свобода почти достигла кончиков пальцев, растворяя землю под ними в дыхании и ветре.
— Ооооо…! — вырвалось у неё, и тело слегка вздрогнуло. Крылья больше не держали: трещины превращались в разрывы, рваные края хлопали по воздуху, словно разлетающиеся лоскуты.
Павлов не думал ни секунды. Его меренговые крылья вспыхнули светом, расправились, лёгкие, но сильные, готовые броситься навстречу падению. Он прыгнул в пустоту, и ветер взвыл вокруг него.
— Держись! — крикнул он, и слова прорезали свист ветра, достигнув её ушей.
Она почувствовала тепло его тела, слышала учащённое дыхание, ощущала биение сердца рядом с собственным. И в этот миг, словно инстинкт, она обвила руки вокруг его шеи, прижимаясь всей грудью. Лоб коснулся его плеча, волосы развевались в вихре воздуха, а треск сиропа и свист ветра слились в хаотичную, но завораживающую симфонию полёта и падения.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
— Держись… — шептал он, чувствуя, как её тело плотнее прижимается к нему. Его крылья сомкнулись вокруг неё, удерживая не только вес, но и страх, и боль, и маленькую радость свободы.
Она не отпускала, позволяя себе довериться полностью. Каждый удар сердца был эхом доверия и страха одновременно. Она могла падать, но в его объятиях падение превращалось в полёт.
Ветер рвал их волосы, трещины на её крыльях дрожали рядом с его защитной оболочкой. Он ощущал каждую её рану, каждый разорванный прожилок, каждый треск сиропа, и всё же держал её твёрдо, направляя их к мягкой подстилке из цветов, рассыпанной под ними.
И в этом падении, полном хаоса и боли, они стали одним целым: хрупкое тело Шугарфлай и сильные крылья Павлова. Их дыхания слились, страхи растворились, а доверие и близость окутали их, как невидимая, но прочная сеть.
Каждое мгновение падения было одновременно испытанием и откровением: впервые за долгое время девушка чувствовала, что может доверять кому-то полностью, а он впервые позволил себе быть одновременно сильным и мягким, защитником и близким.
Павлов окутал её в мягкий, но крепкий кокон своих крыльев. Его крылья вибрировали, реагируя на каждое движение её тела, каждое треснувшее ребро её сиропных крыльев. Он чувствовал хрупкость, боль и свободу одновременно.
Воздух рвал их, закручивая в вихрь, и они падали, кружились, иногда почти касаясь острых камней сада. Ветер щекотал кожу, пронизывал кости, а треск сиропа становился звуковой картиной их падения: хруст, скрип, раскалывающийся ледяной звон.
Девушка сжала его шею сильнее, доверившись полностью. Она больше не думала о крыльях, о падении, о боли — только о том, что он рядом, что её удерживают, что её падение разделено с ним. Каждое мгновение висело между страхом и надеждой. Камни сада мелькали всё ближе, мир превращался в зыбкую картину света, треска и боли. Падение казалось вечностью.
И вот, на самом краю невозможного, время замерло. Их тела слились в одно: её хрупкость и его сила, её боль и его решимость, её полёт и его крылья. Воздух, треск, ветер, сироп — всё стало единым потоком, и финал зависел только от того, расправятся ли его крылья в последний миг, чтобы смягчить падение, или падение завершится внезапно.
В этой паузе нет ответа. Есть только их единство, доверие и ощущение полёта на грани.
Она не отпускала, позволяя себе довериться полностью. Каждый удар сердца был эхом доверия и страха одновременно. Она могла падать, но в его объятиях падение превращалось в полёт.
Ветер рвал их волосы, трещины на её крыльях дрожали рядом с его защитной оболочкой. Он ощущал каждую её рану, каждый разорванный прожилок, каждый треск сиропа, и всё же держал её твёрдо, направляя их к мягкой подстилке из цветов, рассыпанной под ними.
И в этом падении, полном хаоса и боли, они стали одним целым: хрупкое тело Шугарфлай и сильные крылья Павлова. Их дыхания слились, страхи растворились, а доверие и близость окутали их, как невидимая, но прочная сеть.
Каждое мгновение падения было одновременно испытанием и откровением: впервые за долгое время девушка чувствовала, что может доверять кому-то полностью, а он впервые позволил себе быть одновременно сильным и мягким, защитником и близким.
Павлов окутал её в мягкий, но крепкий кокон своих крыльев. Его крылья вибрировали, реагируя на каждое движение её тела, каждое треснувшее ребро её сиропных крыльев. Он чувствовал хрупкость, боль и свободу одновременно.
Воздух рвал их, закручивая в вихрь, и они падали, кружились, иногда почти касаясь острых камней сада. Ветер щекотал кожу, пронизывал кости, а треск сиропа становился звуковой картиной их падения: хруст, скрип, раскалывающийся ледяной звон.
Девушка сжала его шею сильнее, доверившись полностью. Она больше не думала о крыльях, о падении, о боли — только о том, что он рядом, что её удерживают, что её падение разделено с ним. Каждое мгновение висело между страхом и надеждой. Камни сада мелькали всё ближе, мир превращался в зыбкую картину света, треска и боли. Падение казалось вечностью.
И вот, на самом краю невозможного, время замерло. Их тела слились в одно: её хрупкость и его сила, её боль и его решимость, её полёт и его крылья. Воздух, треск, ветер, сироп — всё стало единым потоком, и финал зависел только от того, расправятся ли его крылья в последний миг, чтобы смягчить падение, или падение завершится внезапно.
В этой паузе нет ответа. Есть только их единство, доверие и ощущение полёта на грани.
Чужая.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
🌟 😊 💕 😠 🌟
🤩 ишина. Только тяжёлое дыхание и металлический привкус крови на языке. Блэйд опёрся о стену, чувствуя, как по венам медленно расползается жгучий яд Мары. В голове — гул, как тысячи голосов, искажённых и диких. Он сжал клинок так сильно, что костяшки побелели. Обычно в этот момент — её голос. Низкий, спокойный, ласковый, будто говорящий только с ним.
"Послушай..."
Но голоса не было. Только хаос, в котором он тонул.
— …Чёрт… — сорвалось сквозь зубы.
Он закрыл глаза, но это лишь усугубило: воспоминания о ней, о её улыбке, о том, как она, едва коснувшись его плеча, могла приглушить бушующий ураган внутри.
Он ненавидел это. Ненавидел зависимость, ненавидел, что чужая женщина держит его разум в руках крепче, чем он сам. Но стоило честно спросить себя: как долго он сможет сопротивляться Маре без неё? И в груди стало пусто. Опасно пусто. Так пусто, что он впервые за долгое время почувствовал не только ярость — но и страх. Страх потерять её навсегда.
Он шёл по узкому переулку, и шаги отдавались в пустоте, как удары сердца. Мысли терзали сильнее, чем Мара.
"Чужая женщина…" — он повторял про себя эти слова, словно хотел убедить. Она — охотница за Стелларонами, манипулятор, мастер обмана. Для неё он — лишь орудие. Так должно быть.
Но тогда почему в самые тяжёлые минуты память цепляется именно за неё? Почему, когда Мара рвёт его разум на части, он жаждет услышать её голос, а не собственную волю? Почему простое воспоминание о её руке на его плече кажется теплее, чем сотни сражений, пережитых рядом с другими? Он остановился. Клинок в его руке дрогнул.
— Чужая?.. — он прошептал в темноту.
И сам же услышал, как внутри что-то оборвалось. Нет. Она слишком глубоко вросла в его сознание, в самое сердце его проклятия. Может, именно поэтому он и боится: что однажды осознает — Кафка для него уже не чужая. Никогда не была.
Холодный дождь лил с неба, превращая улицы окраины в зеркала из воды. Блэйд шагал вперёд, не замечая сырости: Мара бушевала внутри, но он упорно гнал её вниз, прикусывая губу до крови.
И вдруг он замер. На перекрёстке, под светом тусклого фонаря, стояла она. Кафка. Зонт в её руках почти не спасал — подол плаща был промокший, волосы блестели от дождя, пряди прилипали к щеке. Но она не двигалась, словно ждала. Её поза была спокойной, как всегда — и всё же в этой картине было что-то неестественно уязвимое. Блэйд сжал рукоять меча.
"Чужая женщина… должна быть чужой…", — снова мелькнула мысль. Но сердце, казалось, билось в унисон с дождевыми ударами о зонт.
Он сделал шаг, второй. Капли стекали по его лицу, но он не знал — это дождь или собственное напряжение превращается в боль.
— …Ты… — голос его дрогнул, он не ожидал этого.
— Блэйдик. Ты всё-таки нашёл меня, — Кафка подняла глаза, и её мягкая улыбка разрезала ночь. Он хотел броситься к ней — и в то же время оттолкнуть. Хотел укрыть её от дождя, но знал, что никогда не сможет укрыться сам.
"Чужая?.. Нет. Никогда не была."
Блэйд сделал последний шаг — и остановился прямо перед ней. Капли дождя барабанили по зонту, по его плечам, по клинку в руке. Он смотрел на неё — слишком долго, слишком пристально.
А потом, будто сам не заметив, как решился, откинул меч в сторону и шагнул ближе. Его руки сомкнулись вокруг неё, заслоняя от дождя всем телом. Зонт выскользнул из её пальцев и с тихим стуком упал в лужу.
Кафка не сопротивлялась. Она лишь слегка склонила голову к его плечу, позволив ему держать её так, как будто в этом объятии можно было остановить мир.
Дождь лил, холодный и тяжёлый, но внутри было тихо. Они не обменялись ни словом. Не было насмешек, не было признаний. Только её дыхание, ровное и спокойное, и его сердце, бьющееся так, словно впервые за долгое время оно не стремилось разорваться.
Он закрыл глаза. Впервые ему не нужно было слышать её «Послушай». Она и так была рядом. И этого хватало.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
Есть всегда некоторое безумие в любви. Но есть также и безумие в разуме.
"Послушай..."
Но голоса не было. Только хаос, в котором он тонул.
— …Чёрт… — сорвалось сквозь зубы.
Он закрыл глаза, но это лишь усугубило: воспоминания о ней, о её улыбке, о том, как она, едва коснувшись его плеча, могла приглушить бушующий ураган внутри.
Он ненавидел это. Ненавидел зависимость, ненавидел, что чужая женщина держит его разум в руках крепче, чем он сам. Но стоило честно спросить себя: как долго он сможет сопротивляться Маре без неё? И в груди стало пусто. Опасно пусто. Так пусто, что он впервые за долгое время почувствовал не только ярость — но и страх. Страх потерять её навсегда.
Он шёл по узкому переулку, и шаги отдавались в пустоте, как удары сердца. Мысли терзали сильнее, чем Мара.
"Чужая женщина…" — он повторял про себя эти слова, словно хотел убедить. Она — охотница за Стелларонами, манипулятор, мастер обмана. Для неё он — лишь орудие. Так должно быть.
Но тогда почему в самые тяжёлые минуты память цепляется именно за неё? Почему, когда Мара рвёт его разум на части, он жаждет услышать её голос, а не собственную волю? Почему простое воспоминание о её руке на его плече кажется теплее, чем сотни сражений, пережитых рядом с другими? Он остановился. Клинок в его руке дрогнул.
— Чужая?.. — он прошептал в темноту.
И сам же услышал, как внутри что-то оборвалось. Нет. Она слишком глубоко вросла в его сознание, в самое сердце его проклятия. Может, именно поэтому он и боится: что однажды осознает — Кафка для него уже не чужая. Никогда не была.
Холодный дождь лил с неба, превращая улицы окраины в зеркала из воды. Блэйд шагал вперёд, не замечая сырости: Мара бушевала внутри, но он упорно гнал её вниз, прикусывая губу до крови.
И вдруг он замер. На перекрёстке, под светом тусклого фонаря, стояла она. Кафка. Зонт в её руках почти не спасал — подол плаща был промокший, волосы блестели от дождя, пряди прилипали к щеке. Но она не двигалась, словно ждала. Её поза была спокойной, как всегда — и всё же в этой картине было что-то неестественно уязвимое. Блэйд сжал рукоять меча.
"Чужая женщина… должна быть чужой…", — снова мелькнула мысль. Но сердце, казалось, билось в унисон с дождевыми ударами о зонт.
Он сделал шаг, второй. Капли стекали по его лицу, но он не знал — это дождь или собственное напряжение превращается в боль.
— …Ты… — голос его дрогнул, он не ожидал этого.
— Блэйдик. Ты всё-таки нашёл меня, — Кафка подняла глаза, и её мягкая улыбка разрезала ночь. Он хотел броситься к ней — и в то же время оттолкнуть. Хотел укрыть её от дождя, но знал, что никогда не сможет укрыться сам.
"Чужая?.. Нет. Никогда не была."
Блэйд сделал последний шаг — и остановился прямо перед ней. Капли дождя барабанили по зонту, по его плечам, по клинку в руке. Он смотрел на неё — слишком долго, слишком пристально.
А потом, будто сам не заметив, как решился, откинул меч в сторону и шагнул ближе. Его руки сомкнулись вокруг неё, заслоняя от дождя всем телом. Зонт выскользнул из её пальцев и с тихим стуком упал в лужу.
Кафка не сопротивлялась. Она лишь слегка склонила голову к его плечу, позволив ему держать её так, как будто в этом объятии можно было остановить мир.
Дождь лил, холодный и тяжёлый, но внутри было тихо. Они не обменялись ни словом. Не было насмешек, не было признаний. Только её дыхание, ровное и спокойное, и его сердце, бьющееся так, словно впервые за долгое время оно не стремилось разорваться.
Он закрыл глаза. Впервые ему не нужно было слышать её «Послушай». Она и так была рядом. И этого хватало.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
𐙚 ирисайха 18+
золотой ад крик птички 18+.txt
🌟 : Когда я вижу такие комментарии, то я хиикаю и наслаждаюсь тем, как канонично могу описать события и взаимоотношения. Это очень мотивирует меня писать ещё больше и углубляться в персонажей🐰
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🌟 : citttnich_ вдохновляет меня своими видосиками с ними... Может быть тоже что-то написать с ними ехехе
А вообще сегодня хотела сесть и написать что-то по Фиби/Брант
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Предоплата.
#зарисовка #genshinimpact #fluff
🌟 😶 💕 😉 🌟
🎀 гонь костра трещал, освещая тёплыми всполохами лицо Ситлали. Ветер играл её косами, а внутри — всё кипело. Путешественник ушёл, оставив после себя невинную фразу: «Кинич говорил, что ты шумная...» Шумная. И только. Она вскинулась, словно укололи иглой.
— Так это правда? — голос прозвучал резко. — Ты и вправду сказал, что я... шумная? И всё?!
Кинич не сразу ответил. Он сидел напротив, спокойно чистил фрукт ножом, будто и не заметил бури, поднявшейся в её голосе. Лишь спустя миг поднял глаза.
— Разве это неправда? — спросил он тихо, без тени иронии, но и без нужного ей тепла. Девушка скрестила руки на груди, ногтем постукивая по плечу. В глазах полыхала обида.
— Неправда в том, что ты не сказал ничего хорошего! — она выдохнула и посмотрела на него. — Ни одного слова. Ты хоть понимаешь, как это звучит?
— Понимаю. Именно поэтому и сказал, — он пожал плечами. Эта невозмутимость свела её с ума. Слова застревали в горле, но гордость толкала их наружу.
— Ты мог бы... хоть раз... — она почти сорвалась на крик, потом осеклась, и слова вышли тише, надтреснуто: — Сказать, что я умная. Или смелая. Или... хоть что-нибудь.
Он наконец отложил нож и посмотрел прямо на неё. Его взгляд был не холодным, но прямым, будто он разглядывал её насквозь.
— А зачем? — произнёс он просто. — Ты и так это знаешь.
Она отшатнулась, будто её ударили. Слова, которые должны были утешить, прозвучали для неё пусто.
— Ты ничего не понимаешь... — прошептала она, и в голосе зазвенела боль.
Она резко отвернулась к темноте, к ночи, к огню — лишь бы не к нему. Глаза блестели не от огня, а от влаги, которую она упрямо не позволяла сорваться слезами. Ей нужны были не факты, а признание. Не молчаливое спокойствие, а слово, которое согрело бы душу. Но Кинич, как всегда, остался камнем — прочным, надёжным, и совершенно неприступным.
Внутри всё стучало и ломалось, и наконец слова сами сорвались с её губ, низко, почти глухо:
— Знаешь... я жалею, что опять попыталась почувствовать себя человеком.
Голос её был надломленным, как сухая ветка. Она не смотрела на него — не хотела видеть его спокойных глаз, в которых не отражалась её буря. Несколько мгновений тянулась тишина. Только потрескивал костёр, и ветер шевелил травы вокруг. Она уже пожалела, что сказала это вслух. И вдруг рядом стало теплее.
На плечи опустилось что-то тяжёлое, грубое, пахнущее дорогой и дымом. Она узнала его кофтy сразу — слишком велика, слишком тепла, слишком его. Кинич ничего не сказал. Лишь задержался рядом на секунду, будто убеждался, что она не сбросит ткань. Потом вернулся к своему месту, сел так же спокойно, как прежде, и снова взял нож в руки. Но Ситлали больше не дрожала. Она чувствовала вес его вещи на себе — и в этом молчаливом жесте было куда больше, чем в сотне слов.
— Ты слишком много ждёшь от моих слов, — сказал он ровно, чуть ниже обычного. — Но если хочешь знать... рядом с тобой всегда шумно. И никогда не пусто.
Эти слова были просты, почти грубоваты. Не сравнение с небом, не сладкая похвала — но для неё они оказались важнее всего. Девушка выдохнула, коротко, как после долгого бега. Тепло его кофты давило на плечи, и обида медленно таяла, как снег под солнцем. Она не повернулась к нему, не улыбнулась, не ответила — лишь сжала ткань сильнее, будто хотела спрятать в ней дрожь.
И впервые позволила себе просто ждать. Ждать других слов, других признаний, других комплиментов. Даже если не сегодня, даже если не завтра. Теперь она знала: они будут. Она ещё долго молчала, греясь у костра и чувствуя его тяжёлую кофту на плечах. Наконец она вскинула подбородок и бросила ему через огонь:
— Достанешь мне новую книгу. Ту самую. Я хочу её первой.
Парень поднял взгляд от огня. В его лице не дрогнуло ни одной черты, только в глазах мелькнуло что-то живое.
#зарисовка #genshinimpact #fluff
— Так это правда? — голос прозвучал резко. — Ты и вправду сказал, что я... шумная? И всё?!
Кинич не сразу ответил. Он сидел напротив, спокойно чистил фрукт ножом, будто и не заметил бури, поднявшейся в её голосе. Лишь спустя миг поднял глаза.
— Разве это неправда? — спросил он тихо, без тени иронии, но и без нужного ей тепла. Девушка скрестила руки на груди, ногтем постукивая по плечу. В глазах полыхала обида.
— Неправда в том, что ты не сказал ничего хорошего! — она выдохнула и посмотрела на него. — Ни одного слова. Ты хоть понимаешь, как это звучит?
— Понимаю. Именно поэтому и сказал, — он пожал плечами. Эта невозмутимость свела её с ума. Слова застревали в горле, но гордость толкала их наружу.
— Ты мог бы... хоть раз... — она почти сорвалась на крик, потом осеклась, и слова вышли тише, надтреснуто: — Сказать, что я умная. Или смелая. Или... хоть что-нибудь.
Он наконец отложил нож и посмотрел прямо на неё. Его взгляд был не холодным, но прямым, будто он разглядывал её насквозь.
— А зачем? — произнёс он просто. — Ты и так это знаешь.
Она отшатнулась, будто её ударили. Слова, которые должны были утешить, прозвучали для неё пусто.
— Ты ничего не понимаешь... — прошептала она, и в голосе зазвенела боль.
Она резко отвернулась к темноте, к ночи, к огню — лишь бы не к нему. Глаза блестели не от огня, а от влаги, которую она упрямо не позволяла сорваться слезами. Ей нужны были не факты, а признание. Не молчаливое спокойствие, а слово, которое согрело бы душу. Но Кинич, как всегда, остался камнем — прочным, надёжным, и совершенно неприступным.
Внутри всё стучало и ломалось, и наконец слова сами сорвались с её губ, низко, почти глухо:
— Знаешь... я жалею, что опять попыталась почувствовать себя человеком.
Голос её был надломленным, как сухая ветка. Она не смотрела на него — не хотела видеть его спокойных глаз, в которых не отражалась её буря. Несколько мгновений тянулась тишина. Только потрескивал костёр, и ветер шевелил травы вокруг. Она уже пожалела, что сказала это вслух. И вдруг рядом стало теплее.
На плечи опустилось что-то тяжёлое, грубое, пахнущее дорогой и дымом. Она узнала его кофтy сразу — слишком велика, слишком тепла, слишком его. Кинич ничего не сказал. Лишь задержался рядом на секунду, будто убеждался, что она не сбросит ткань. Потом вернулся к своему месту, сел так же спокойно, как прежде, и снова взял нож в руки. Но Ситлали больше не дрожала. Она чувствовала вес его вещи на себе — и в этом молчаливом жесте было куда больше, чем в сотне слов.
— Ты слишком много ждёшь от моих слов, — сказал он ровно, чуть ниже обычного. — Но если хочешь знать... рядом с тобой всегда шумно. И никогда не пусто.
Эти слова были просты, почти грубоваты. Не сравнение с небом, не сладкая похвала — но для неё они оказались важнее всего. Девушка выдохнула, коротко, как после долгого бега. Тепло его кофты давило на плечи, и обида медленно таяла, как снег под солнцем. Она не повернулась к нему, не улыбнулась, не ответила — лишь сжала ткань сильнее, будто хотела спрятать в ней дрожь.
И впервые позволила себе просто ждать. Ждать других слов, других признаний, других комплиментов. Даже если не сегодня, даже если не завтра. Теперь она знала: они будут. Она ещё долго молчала, греясь у костра и чувствуя его тяжёлую кофту на плечах. Наконец она вскинула подбородок и бросила ему через огонь:
— Достанешь мне новую книгу. Ту самую. Я хочу её первой.
Парень поднял взгляд от огня. В его лице не дрогнуло ни одной черты, только в глазах мелькнуло что-то живое.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
— Достану, — сказал он просто. — Но оплата вперёд.
Ситлали фыркнула, собираясь возразить, но он не дал ей шанса.
— Поцелуй, — произнёс он так же спокойно, как будто называл цену за мешок зерна.
Ветер качнул пламя, осветив её изумлённое лицо. На миг она потеряла дар речи — он говорил об этом так буднично, что возмутиться было невозможно.
— Ты... — начала она, но слова застряли.
— Это тоже сделка, — Кинич чуть склонил голову. — Ты же сама любишь честные условия.
Она выдохнула — резкий, рваный выдох, будто смеялась и злилась одновременно. Секунду ещё смотрела на него исподлобья, потом подалась вперёд, преодолев огонь взглядом и расстоянием, и коротко коснулась его губ.
— Считай, что предоплата внесена, — бросила она, отстраняясь.
Ситлали фыркнула, собираясь возразить, но он не дал ей шанса.
— Поцелуй, — произнёс он так же спокойно, как будто называл цену за мешок зерна.
Ветер качнул пламя, осветив её изумлённое лицо. На миг она потеряла дар речи — он говорил об этом так буднично, что возмутиться было невозможно.
— Ты... — начала она, но слова застряли.
— Это тоже сделка, — Кинич чуть склонил голову. — Ты же сама любишь честные условия.
Она выдохнула — резкий, рваный выдох, будто смеялась и злилась одновременно. Секунду ещё смотрела на него исподлобья, потом подалась вперёд, преодолев огонь взглядом и расстоянием, и коротко коснулась его губ.
— Считай, что предоплата внесена, — бросила она, отстраняясь.
🐰 : всем пиривет. Я готова взять парочку заказиков. Маленьких и больших. Я не против написать фф по вашим любимым отп или с вашими осочками. Все для вас. Прайс весь здесь: https://irisaihaprice.straw.page/
Буду рада, если захотите взять до 5 вордовских страниц🐰
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
irisaihaprice.straw.page
irisaihaprice's strawpage
Made with StrawPage
💘2
Вихрь Сотворений: Когда Логос склоняется.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
🌟 🌟 💕 🤩 🌟
🤩 е сразу явилась она взору его — лишь отблеск золота на дальнем балконе зацепил взгляд, подобно солнечному лучу, пробившему мраморный проём храма. Она стояла недвижно, словно сама ткань вечера оплела её лик и силуэт, заключив в объятия света и тени.
И тогда разум Анаксагoра, обычно строгий и холодный, дрогнул, как нерушимый храм, потревоженный внезапной бурей. Мысли, всегда течшие прямыми и ясными линиями, обратились в вихрь: «Сияние… свет… но почему оно не хаос, а скрытый порядок? Золото её рук — нить, из которой ткётся сам Logos, или сети, в которые пленятся те, кто дерзнет созерцать слишком долго?»
Внутри всё смешалось, и строгий храм философии его обрушился под тяжестью образов, которых он стыдился. Аглая предстала перед ним как Харита, как сама Афродита, как воплощение искушения, имени которому смертному не полагается давать. И всё же он не смел отвести взор.
Его разум взывал, подобно устремлённому к небу голосу логоса: «Это лишь иллюзия… лишь отражение света. Всё подлежит рассудку и закону разума». Но иной, тихий шёпот звучал в сердце его, как дыхание богини: «Разве красота не есть часть истины? Разве порядок не рождается из гармонии?»
Анаксагор сжал пальцы, будто хотел ухватить ускользающую мысль, подобно воде, ускользающей сквозь каменные ладони. Он не боялся самой Аглаи, но страшился того, что в её сиянии рушится привычный мир, и наука перестаёт быть единственным господином его разума.
Он приблизился, и каждый его шаг эхом отзывался под сводами, словно сама тишина храма внимает приближению смертного к божественному свету. Аглая подняла голову, и золотые нити в её руках затрепетали, подобно живым искрам, отвечая на появление философа.
— Ты смотришь так, словно желаешь распутать меня, — произнесла она тихо. В её голосе не было вызова, но проскользнула лёгкая насмешка, как у музы, испытывающей поэта, чей ум пытается постичь непостижимое.
— Всё в мире подлежит разуму, — произнёс он, и дыхание его задержалось, — даже узоры, что плетут твои золотые нити.
— Значит ли это, что и сама судьба подчинится твоим вычислениям? — Аглая слегка склонила голову, и золотая прядь скользнула по щеке, словно солнечный луч, прошедший сквозь тёмные своды. — Берегись, философ. Мойры редко терпят тех, кто дерзает обмануть их нити.
— Судьба… — он отвёл взгляд, но лишь на мгновение, — …это узор, а узоры можно постичь, даже если сотканы они светом.
— Ты говоришь, как смертный, ищущий истину, — улыбнулась она. И улыбка её была подобна факелу, вспыхнувшему в глубокой тьме, озаряя тайны, которые не каждому дано постичь.
Слова висели между ними, подобно натянутой золотой нити — готовой либо оборваться, либо связать их навеки, как предначертано богами. Анаксагор сделал шаг вперёд, и в тот миг руки его, будто ведомые невидимым законом судьбы, сами нашли путь к сияющим нитям. Они обвивали Аглаю, словно ореол света, обнимая плечи и талию богини. Но философ, привыкший разрушать, не вознёс поклонение — он схватил нити и рывком разорвал их. И нити вспыхнули, как солнечные лучи, разлетаясь искрами, а воздух наполнился тихим, чудесным звоном.
Аглая не отшатнулась. Напротив — её пальцы потянулись к нему, лёгкие, но властные, как сама рука Фортуны. Она коснулась его запястий, и в этом прикосновении заключалась сила, превосходящая его порыв разрушения. Её руки медленно, но неумолимо притянули его, словно сама Судьба решила вернуть власть, которую он дерзнул оспорить.
— Разорвать легко, — прошептала она, взирая прямо в глаза его, — но разве ты не сознаёшь? Эти нити всегда находят путь вновь, ибо ведут их боги.
Дыхание его сбилось. На миг показалось, что холодная и непоколебимая мудрость, оплот разума, исчезла в сиянии её присутствия. Осталась лишь она: Аглая, свет, прикосновение которой рушило все стены философии смертного.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
И тогда разум Анаксагoра, обычно строгий и холодный, дрогнул, как нерушимый храм, потревоженный внезапной бурей. Мысли, всегда течшие прямыми и ясными линиями, обратились в вихрь: «Сияние… свет… но почему оно не хаос, а скрытый порядок? Золото её рук — нить, из которой ткётся сам Logos, или сети, в которые пленятся те, кто дерзнет созерцать слишком долго?»
Внутри всё смешалось, и строгий храм философии его обрушился под тяжестью образов, которых он стыдился. Аглая предстала перед ним как Харита, как сама Афродита, как воплощение искушения, имени которому смертному не полагается давать. И всё же он не смел отвести взор.
Его разум взывал, подобно устремлённому к небу голосу логоса: «Это лишь иллюзия… лишь отражение света. Всё подлежит рассудку и закону разума». Но иной, тихий шёпот звучал в сердце его, как дыхание богини: «Разве красота не есть часть истины? Разве порядок не рождается из гармонии?»
Анаксагор сжал пальцы, будто хотел ухватить ускользающую мысль, подобно воде, ускользающей сквозь каменные ладони. Он не боялся самой Аглаи, но страшился того, что в её сиянии рушится привычный мир, и наука перестаёт быть единственным господином его разума.
Он приблизился, и каждый его шаг эхом отзывался под сводами, словно сама тишина храма внимает приближению смертного к божественному свету. Аглая подняла голову, и золотые нити в её руках затрепетали, подобно живым искрам, отвечая на появление философа.
— Ты смотришь так, словно желаешь распутать меня, — произнесла она тихо. В её голосе не было вызова, но проскользнула лёгкая насмешка, как у музы, испытывающей поэта, чей ум пытается постичь непостижимое.
— Всё в мире подлежит разуму, — произнёс он, и дыхание его задержалось, — даже узоры, что плетут твои золотые нити.
— Значит ли это, что и сама судьба подчинится твоим вычислениям? — Аглая слегка склонила голову, и золотая прядь скользнула по щеке, словно солнечный луч, прошедший сквозь тёмные своды. — Берегись, философ. Мойры редко терпят тех, кто дерзает обмануть их нити.
— Судьба… — он отвёл взгляд, но лишь на мгновение, — …это узор, а узоры можно постичь, даже если сотканы они светом.
— Ты говоришь, как смертный, ищущий истину, — улыбнулась она. И улыбка её была подобна факелу, вспыхнувшему в глубокой тьме, озаряя тайны, которые не каждому дано постичь.
Слова висели между ними, подобно натянутой золотой нити — готовой либо оборваться, либо связать их навеки, как предначертано богами. Анаксагор сделал шаг вперёд, и в тот миг руки его, будто ведомые невидимым законом судьбы, сами нашли путь к сияющим нитям. Они обвивали Аглаю, словно ореол света, обнимая плечи и талию богини. Но философ, привыкший разрушать, не вознёс поклонение — он схватил нити и рывком разорвал их. И нити вспыхнули, как солнечные лучи, разлетаясь искрами, а воздух наполнился тихим, чудесным звоном.
Аглая не отшатнулась. Напротив — её пальцы потянулись к нему, лёгкие, но властные, как сама рука Фортуны. Она коснулась его запястий, и в этом прикосновении заключалась сила, превосходящая его порыв разрушения. Её руки медленно, но неумолимо притянули его, словно сама Судьба решила вернуть власть, которую он дерзнул оспорить.
— Разорвать легко, — прошептала она, взирая прямо в глаза его, — но разве ты не сознаёшь? Эти нити всегда находят путь вновь, ибо ведут их боги.
Дыхание его сбилось. На миг показалось, что холодная и непоколебимая мудрость, оплот разума, исчезла в сиянии её присутствия. Осталась лишь она: Аглая, свет, прикосновение которой рушило все стены философии смертного.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Они стояли слишком близко, чтобы слова имели власть. Его руки дрожали от ярости разрушителя, её — от силы созидательницы. И в тот миг напряжение разом оборвалось. Анаксагор наклонился, и губы их встретились. Поцелуй не был нежным — он был бурей, столкновением Разума и Сияния, Логоса и Судьбы.
В тот же миг золотые нити, разорванные руками его, вспыхнули вновь, но уже не вокруг Аглаи — они охватили весь зал. Стены задрожали, а мраморные колонны засверкали, словно в них пробудился скрытый свет, древний и всевидящий. Казалось, сама ткань мира изменилась: линии пространства изгибались, порядок уступал место новому узору, сотканному руками смертного и богини.
Они стали его центром. Дыхание её смешалось с его, и в сиянии искр рождался новый мир, словно боги, наблюдавшие из-за пределов времени, на миг позволили двум смертным переписать закон вселенной. Она отстранилась ровно настолько, чтобы взирать в глаза его, сияющие разумом и изумлением.
— Видишь, философ? — дрожал её голос, но не от слабости, а от силы, — даже Logos склоняется перед любовью.
И в ту секунду Анаксагор постиг: истина не рушится, она меняется. И её лик был ближе ему, чем все звёзды и числа, которыми он жил прежде, ближе, чем сами законы мироздания.
В тот же миг золотые нити, разорванные руками его, вспыхнули вновь, но уже не вокруг Аглаи — они охватили весь зал. Стены задрожали, а мраморные колонны засверкали, словно в них пробудился скрытый свет, древний и всевидящий. Казалось, сама ткань мира изменилась: линии пространства изгибались, порядок уступал место новому узору, сотканному руками смертного и богини.
Они стали его центром. Дыхание её смешалось с его, и в сиянии искр рождался новый мир, словно боги, наблюдавшие из-за пределов времени, на миг позволили двум смертным переписать закон вселенной. Она отстранилась ровно настолько, чтобы взирать в глаза его, сияющие разумом и изумлением.
— Видишь, философ? — дрожал её голос, но не от слабости, а от силы, — даже Logos склоняется перед любовью.
И в ту секунду Анаксагор постиг: истина не рушится, она меняется. И её лик был ближе ему, чем все звёзды и числа, которыми он жил прежде, ближе, чем сами законы мироздания.
🐰 : решила удариться немного в эпос, чтобы сделать зарисовку более атмосферной и эпической. Греческие мифы как смысл жизни, кстати.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🐰 : Сначала я проснулась и вижу письмо от зина, в который подала заявку. Я такая: нифига, как прикольно, наверное меня взяли.
Меня взяли, но только я буду в основном составе, если кто-то уйдет. Мне стало так грустно и обидно, что я буквально сижу и чуть ли не реву. Я в жизни ничего так не ждала, как приглашение в этот зин. Надеюсь, что кто-то ливнет и я займу это место👼 👼 👼
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤4
мой щит.docx
24.3 KB
Mein Schild.
#фанфик #GenshinImpact #fluff
🌟 🌟 💕 🌟 🌟
#фанфик #GenshinImpact #fluff
🤩 разгар Праздника ветров в Мондштадте Джин вновь погружается в бесконечные бумаги и расчёты, забывая о самом главном — весне, смехе и радости. Но неожиданное появление Дилюка, её детского друга и рыцаря по клятве, разрушает её рутинную защиту. Старые воспоминания, детские обещания и тайные чувства вспыхивают заново, когда ветер, музыка и песня Барбатоса становятся свидетелями их тихой, но глубокой близости.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🐰 : Молчать долго невозможно, особенно когда целое поколение выросло в интернете и является его частью. Так вот, сегодня сидели на парах, решали юр задачи, но вот незадача! интернет не работает, потому что его отключают. причем не просто как до этого на пару часиков, я как приехала на пары, так и уехала домой без интернета. (ходила на вб, вот незадача, все еще не было интернета). Белый список приложений, которые работают даже при отсутствии интернета, является полным говном. Вк уже давно надо отправить на упокой. Пользы от вк как от балерины в шахтах.
Я за свободу доступа к информации, я за свободу доступа к ресурсам, которые интересуют людей. Я напомню новый закон на 100500 страниц, где собрали кучу запрещенных сайтов, иначе вы иноагент, экстремист и предатель Родины. А разве предатели Родины любят свою страну? Разве предатели Родины будут говорить правду в лицо? Но самое хорошее у нас же только правительство, а все неугодные им — неправильные граждане.
При всей моей любви к моей стране, я хочу переехать. Переехать туда, где нет ограничения моей свободы. В какой момент правительство решило, что им закон не писан? Так вот, почему я все же никогда не стану юристом... отвечу на вопрос. Я за справделивость и за честность. Я не буду угодной государству. Потому что я иду против всех решений государства. Я даже быстрее нарою всю информацию на депутатов (у меня есть список прав и свобод, которые нарушает РКН кстати, я уже все нашла).
Правительство решило поиграть в героев, хорошо. Я буду героем. Героем который решает, что разрушенная страна не приносит никакой пользы обществу, вымирающая страна не будет развиваться. Все деградирует.
Интернет? Запрещают. Искусство? Запрещают. Что дальше? Говорить будет нельзя? Или иметь опозицию? Раз решили поиграть в законотворяшек, я поиграю по вашим правилам, раз вы так цепляетесь за закон. А если не устроит, то что же вы такие правильные только тогда, когда вам надо?)
Гнева моего не хватает. А если так уж пойдет дальше, то буду просить убежище в другой стране, лишь бы не здесь. Лишь бы не умереть в говне). Монополия никогда не решит ничего. А эгоцентризм лишь усугубит все.
Рыба гниет с головы.
Про белый лист приложений. ВК НИКОМУ НЕ НУЖЕН КАК И МАКС. Операторы в РФ тоже те еще твари. Гореть вам всем в аду. Я буду вас там ждать.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Свет, что не удержал.
#зарисовка #Cookierunkingdom #agnst
🌟 🍪 💕 🍦 🌟
Белые лепестки падали с ветвей, будто сама ночь решила укрыть их мягкой вуалью. Ванилла стоял рядом с ней, вглядываясь в знакомый, но странно отстранённый взгляд Лили. Её глаза сверкали — не от радости, а от чего-то, что он не мог до конца понять: тоски, решимости или... прощания.
— Прости меня, — прошептала она, почти не глядя на него. — За всё. И за то, что придётся сделать.
Он моргнул, слегка наклонив голову, не веря услышанному.
— Простить?.. — Но, Лилия... за что? Ты ведь не сделала ничего дурного, — мягко ответил он, и в голосе его слышалась искренняя забота.
— Ты ещё не понимаешь... — она улыбнулась — слабо, печально. Лепесток скользнул по её ладони, и она сжала его, словно последнее воспоминание. — Но однажды поймёшь. Мне нужно исправить ошибки, которые мы допустили. Я должна... найти истину, какой бы горькой она ни была.
Ванилла сделал шаг ближе, протянул руку, будто желая удержать её. Но её фигура уже казалась отдалённой, будто расстояние выросло между ними невидимой стеной.
— Лили... — только и смог вымолвить он, не находя слов.
Она развернулась, и шелест её шагов по каменной тропе звучал громче любой тишины. Парень замер, не понимая — стоит ли позвать её, остановить, удержать. Но губы его словно сковал лёд: слова не находились, а сердце уже знало — она уходит слишком далеко.
— Лили! — голос его дрогнул, когда она сделала ещё шаг, и ещё.
Она не оглянулась. Лишь ветер подхватил прядь её волос и унёс в темноту, где её силуэт становился всё меньше. С каждым её движением воздух вокруг густел, наполнялся тяжестью, и тишина, казалось, давила на грудь сильнее любого камня.
— Подожди… — прошептал он, почти беззвучно, зная, что она уже не слышит.
Напряжение росло, как натянутая струна: ещё миг — и она оборвётся. Его свет, мягкий и тёплый, вытянулся к её фигуре, но не смог коснуться. Белые лепестки ложились под её шаги, превращаясь в следы, которые тут же стирал ветер.
Каждый шаг Лили был как удар сердца — резкий, неумолимый. И вот её силуэт окончательно растворился во мраке, оставив Ваниллы одного среди опустевшего сада. Он всё ещё смотрел вперёд, туда, где ещё миг назад была она. Но теперь оставалась только ночь, полная тоски.
Сад погрузился в молчание. Даже ветер стих, будто боялся нарушить то, что только что произошло. Он стоял неподвижно, сжимая руки так крепко, что ногти врезались в ладони. Он ждал. Ему казалось — ещё миг, и она вернётся, оглянётся, улыбнётся своей мягкой, ясной улыбкой. Скажет: «Я пошутила. Я всегда буду рядом».
Но тьма осталась тьмой. Ни одного силуэта, ни единого шороха её шагов. Лишь пустота. И тогда до него дошло — её извинение было не просто словами. Это было прощание. Последнее, тихое и безвозвратное.
— Лили... — его голос сорвался, и впервые в сердце древнего отозвалась не светлая надежда, а глухая боль.
Он опустился на колени среди белых лепестков, которые теперь казались мёртвыми. Его свет ещё горел — мягкий, неизменный, как всегда. Но в этот миг он показался ему бессильным: он не смог осветить путь тому, кто решил уйти во тьму.
И сад, некогда наполненный жизнью, стал свидетелем того, как из его души исчезло самое дорогое. Всё вокруг изменилось: место, где обычно царила тёплая гармония, стало напоминать осколок воспоминания — красивый, но холодный. Деревья стояли неподвижно, их белые цветы не шевелились, будто сад замер в трауре.
Ванилла поднял взгляд к арке из ветвей, под которой она проходила. Теперь она казалась воротами в пустоту, куда уходит всё светлое. И чем дольше он смотрел, тем сильнее понимал: этот сад никогда больше не будет прежним. Тишина стала тяжелее любых слов. Даже его собственное дыхание звучало слишком громко, нарушая пустынный покой.
Он сжал ладонь — на ней всё ещё лежал один-единственный лепесток, упавший в тот момент, когда она сказала «прости». И этот маленький знак казался единственным, что осталось от неё в этом месте.
#зарисовка #Cookierunkingdom #agnst
Белые лепестки падали с ветвей, будто сама ночь решила укрыть их мягкой вуалью. Ванилла стоял рядом с ней, вглядываясь в знакомый, но странно отстранённый взгляд Лили. Её глаза сверкали — не от радости, а от чего-то, что он не мог до конца понять: тоски, решимости или... прощания.
— Прости меня, — прошептала она, почти не глядя на него. — За всё. И за то, что придётся сделать.
Он моргнул, слегка наклонив голову, не веря услышанному.
— Простить?.. — Но, Лилия... за что? Ты ведь не сделала ничего дурного, — мягко ответил он, и в голосе его слышалась искренняя забота.
— Ты ещё не понимаешь... — она улыбнулась — слабо, печально. Лепесток скользнул по её ладони, и она сжала его, словно последнее воспоминание. — Но однажды поймёшь. Мне нужно исправить ошибки, которые мы допустили. Я должна... найти истину, какой бы горькой она ни была.
Ванилла сделал шаг ближе, протянул руку, будто желая удержать её. Но её фигура уже казалась отдалённой, будто расстояние выросло между ними невидимой стеной.
— Лили... — только и смог вымолвить он, не находя слов.
Она развернулась, и шелест её шагов по каменной тропе звучал громче любой тишины. Парень замер, не понимая — стоит ли позвать её, остановить, удержать. Но губы его словно сковал лёд: слова не находились, а сердце уже знало — она уходит слишком далеко.
— Лили! — голос его дрогнул, когда она сделала ещё шаг, и ещё.
Она не оглянулась. Лишь ветер подхватил прядь её волос и унёс в темноту, где её силуэт становился всё меньше. С каждым её движением воздух вокруг густел, наполнялся тяжестью, и тишина, казалось, давила на грудь сильнее любого камня.
— Подожди… — прошептал он, почти беззвучно, зная, что она уже не слышит.
Напряжение росло, как натянутая струна: ещё миг — и она оборвётся. Его свет, мягкий и тёплый, вытянулся к её фигуре, но не смог коснуться. Белые лепестки ложились под её шаги, превращаясь в следы, которые тут же стирал ветер.
Каждый шаг Лили был как удар сердца — резкий, неумолимый. И вот её силуэт окончательно растворился во мраке, оставив Ваниллы одного среди опустевшего сада. Он всё ещё смотрел вперёд, туда, где ещё миг назад была она. Но теперь оставалась только ночь, полная тоски.
Сад погрузился в молчание. Даже ветер стих, будто боялся нарушить то, что только что произошло. Он стоял неподвижно, сжимая руки так крепко, что ногти врезались в ладони. Он ждал. Ему казалось — ещё миг, и она вернётся, оглянётся, улыбнётся своей мягкой, ясной улыбкой. Скажет: «Я пошутила. Я всегда буду рядом».
Но тьма осталась тьмой. Ни одного силуэта, ни единого шороха её шагов. Лишь пустота. И тогда до него дошло — её извинение было не просто словами. Это было прощание. Последнее, тихое и безвозвратное.
— Лили... — его голос сорвался, и впервые в сердце древнего отозвалась не светлая надежда, а глухая боль.
Он опустился на колени среди белых лепестков, которые теперь казались мёртвыми. Его свет ещё горел — мягкий, неизменный, как всегда. Но в этот миг он показался ему бессильным: он не смог осветить путь тому, кто решил уйти во тьму.
И сад, некогда наполненный жизнью, стал свидетелем того, как из его души исчезло самое дорогое. Всё вокруг изменилось: место, где обычно царила тёплая гармония, стало напоминать осколок воспоминания — красивый, но холодный. Деревья стояли неподвижно, их белые цветы не шевелились, будто сад замер в трауре.
Ванилла поднял взгляд к арке из ветвей, под которой она проходила. Теперь она казалась воротами в пустоту, куда уходит всё светлое. И чем дольше он смотрел, тем сильнее понимал: этот сад никогда больше не будет прежним. Тишина стала тяжелее любых слов. Даже его собственное дыхание звучало слишком громко, нарушая пустынный покой.
Он сжал ладонь — на ней всё ещё лежал один-единственный лепесток, упавший в тот момент, когда она сказала «прости». И этот маленький знак казался единственным, что осталось от неё в этом месте.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Бережное прикосновение.
#зарисовка #fluff #GenshinImpact
🌟 🌟 💕 🌟 🌟
🤩 лаборатории стояла тишина, нарушаемая лишь мягким скрипом пера по бумаге. Альбедо, как всегда, был сосредоточен: его рука двигалась уверенно, будто сама знала, куда ложится следующая линия. Сахароза украдкой наблюдала за ним, стараясь не выдать себя.
Ей нравилось смотреть, как он работает. В этих плавных, точных движениях было что-то завораживающее. Его спокойствие казалось недосягаемым — и в то же время успокаивающим, словно сама природа доверяла ему свои тайны.
Она опустила взгляд к своим записям, но буквы вдруг расплылись. Мысль, настойчиво пробивавшаяся из глубины, мешала сосредоточиться: А если он заметит? Если поймёт, что она… слишком часто думаю о нём не как об учителе?
Сердце неловко дрогнуло. Девушка нервно перелистнула страницу, надеясь, что это скроет её смущение. Но когда подняла глаза, обнаружила, что Альбедо смотрит прямо на неё. Его взгляд был спокоен, почти задумчив, и от этого щеки Сахарозы запылали ещё сильнее. Он ничего не сказал — лишь слегка улыбнулся, будто что-то понял.
Сахароза поспешно опустила взгляд, делая вид, что снова сосредоточена на тетради. Но пальцы предательски дрожали, и перо едва не уронила. Почему он смотрел так… будто видел больше, чем я хотела показать?
Тишина снова воцарилась в лаборатории, но на этот раз она была другой — слишком насыщенной, слишком ощутимой.
— Weißt du*… — тихий голос Альбедо прозвучал неожиданно близко. Сахароза вздрогнула и подняла голову. Он отложил перо, его глаза сияли той же спокойной глубиной, что всегда, — но в них было что-то новое. — Мне нравится, как ты выглядишь, когда смущена.
— Ч-что?.. — голос предательски сорвался. Слова не хотели усваиваться в голове.
Парень слегка склонил голову, будто изучал её реакцию так же внимательно, как изучал бы редкий минерал или хрупкий кристалл. На его губах появилась лёгкая улыбка.
— В такие моменты ты словно произведение искусства, — сказал он спокойно, без тени шутки. — Ein einmaliges Kunstwerk*. Нежное, искреннее. Такое, что невозможно воспроизвести второй раз.
Она почувствовала, что сердце бьётся так сильно, что, казалось, его слышно в тишине лаборатории. Она не знала, что ответить — каждое слово, приходившее на ум, казалось слишком неловким или слишком простым. Но, может быть, слова и не были нужны: её покрасневшее лицо говорило громче всего. Но чем больше она пыталась скрыть смущение, тем яснее понимала: скрыть уже ничего не получится.
Альбедо медленно поднялся со своего места и подошёл ближе. Его движения были спокойными, почти неуловимыми, как всегда — но именно это спокойствие заставило сердце Сахарозы забиться ещё сильнее. Одна непослушная прядь упала ей на щёку, и он так же бережно убрал её за ухо, будто работал с самым хрупким кристаллом.
— Вот так, — тихо сказал он, и ей показалось, что голос его звучал теплее обычного.
Девушка не успела ничего ответить — его ладонь скользнула ниже, мягко обхватив её руку. Алхимик поднял её и, чуть склонившись, коснулся губами тыльной стороны её ладони. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но для нее — оглушительным.
В этот миг весь мир будто исчез: осталась лишь тишина лаборатории, её стучащее сердце и его спокойное тепло. Сахароза, краснея до кончиков ушей, всё же осмелилась поднять взгляд. Альбедо улыбался так, как никогда раньше — мягко и искренне, будто в ней действительно было нечто ценное, достойное восхищения.
#зарисовка #fluff #GenshinImpact
Ей нравилось смотреть, как он работает. В этих плавных, точных движениях было что-то завораживающее. Его спокойствие казалось недосягаемым — и в то же время успокаивающим, словно сама природа доверяла ему свои тайны.
Она опустила взгляд к своим записям, но буквы вдруг расплылись. Мысль, настойчиво пробивавшаяся из глубины, мешала сосредоточиться: А если он заметит? Если поймёт, что она… слишком часто думаю о нём не как об учителе?
Сердце неловко дрогнуло. Девушка нервно перелистнула страницу, надеясь, что это скроет её смущение. Но когда подняла глаза, обнаружила, что Альбедо смотрит прямо на неё. Его взгляд был спокоен, почти задумчив, и от этого щеки Сахарозы запылали ещё сильнее. Он ничего не сказал — лишь слегка улыбнулся, будто что-то понял.
Сахароза поспешно опустила взгляд, делая вид, что снова сосредоточена на тетради. Но пальцы предательски дрожали, и перо едва не уронила. Почему он смотрел так… будто видел больше, чем я хотела показать?
Тишина снова воцарилась в лаборатории, но на этот раз она была другой — слишком насыщенной, слишком ощутимой.
— Weißt du*… — тихий голос Альбедо прозвучал неожиданно близко. Сахароза вздрогнула и подняла голову. Он отложил перо, его глаза сияли той же спокойной глубиной, что всегда, — но в них было что-то новое. — Мне нравится, как ты выглядишь, когда смущена.
— Ч-что?.. — голос предательски сорвался. Слова не хотели усваиваться в голове.
Парень слегка склонил голову, будто изучал её реакцию так же внимательно, как изучал бы редкий минерал или хрупкий кристалл. На его губах появилась лёгкая улыбка.
— В такие моменты ты словно произведение искусства, — сказал он спокойно, без тени шутки. — Ein einmaliges Kunstwerk*. Нежное, искреннее. Такое, что невозможно воспроизвести второй раз.
Она почувствовала, что сердце бьётся так сильно, что, казалось, его слышно в тишине лаборатории. Она не знала, что ответить — каждое слово, приходившее на ум, казалось слишком неловким или слишком простым. Но, может быть, слова и не были нужны: её покрасневшее лицо говорило громче всего. Но чем больше она пыталась скрыть смущение, тем яснее понимала: скрыть уже ничего не получится.
Альбедо медленно поднялся со своего места и подошёл ближе. Его движения были спокойными, почти неуловимыми, как всегда — но именно это спокойствие заставило сердце Сахарозы забиться ещё сильнее. Одна непослушная прядь упала ей на щёку, и он так же бережно убрал её за ухо, будто работал с самым хрупким кристаллом.
— Вот так, — тихо сказал он, и ей показалось, что голос его звучал теплее обычного.
Девушка не успела ничего ответить — его ладонь скользнула ниже, мягко обхватив её руку. Алхимик поднял её и, чуть склонившись, коснулся губами тыльной стороны её ладони. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но для нее — оглушительным.
В этот миг весь мир будто исчез: осталась лишь тишина лаборатории, её стучащее сердце и его спокойное тепло. Сахароза, краснея до кончиков ушей, всё же осмелилась поднять взгляд. Альбедо улыбался так, как никогда раньше — мягко и искренне, будто в ней действительно было нечто ценное, достойное восхищения.
🤍 СЛОВАРИК
Weißt du… — Ты знаешь…
Ein einmaliges Kunstwerk — Особенное произведение искусства.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤9
Механизм и маленькие бури
#зарисовка #GenshinImpact #fluff
🌟 🌟 💕 🌟 🌟
🤩 на сидела за столом, склонившись над маленьким механизмом, который упрямо отказывался работать. Пальцы Гуй Чжун, ловко перебирая винтики, проверяли каждую шестерёнку, но стоило ей собрать всё воедино — раздавался щелчок, и хрупкая конструкция вновь рассыпалась.
—Нет… Нет… Ая! — прошипела она сквозь зубы, надувая щёки так, что их округлая форма почти полностью скрывала черты лица.
В отчаянии она стукнула кулаком по столу, заставив несколько деталей подпрыгнуть и звякнуть, будто подыгрывая её раздражению. Её щёки пылали румянцем,глаза метали молнии. Она в сердцах топнула ногой, словно пытаясь вбить в непокорный механизм всю свою досаду.
—Почему… почему ничего не получается?!— выдохнула она, откинувшись на спинку стула, и снова надула щёки, на этот раз превратившись в идеальный шарик немой ярости. Каждое её движение было пропитано яростным упорством, будто силой одного лишь желания она могла заставить вселенную подчиниться. — Тамаде!
Она снова и снова, уже почти машинально, принималась за дело, ворча себе под нос. Казалось, механизм сопротивлялся ей нарочно, но она не сдавалась, пытаясь подчинить его своей воле точными, выверенными движениями.
В дверном проёме, словно из самой тени, возник Ли. Он замер, наблюдая за ней. Удержаться от улыбки было невозможно: её сосредоточенная гримаса, надутые щёки, этот маленький танец раздражения и упрямства — всё это было до безумия… мило.
В этот момент раздался тихий, сдержанный смешок. Она резко подняла голову и увидела Чжун Ли. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, а глаза его были чуть прищурены от беззвучного смеха.
—Чего это ты смеешься? — недоверчиво и сердито спросила она.
—Я не смеюсь… — голос Моракса звучал спокойно, но предательские лучики у глаз и лёгкий изгиб губ выдавали его. Гуй Чжун недовольно сморщилась, но сама не выдержала и фыркнула.
—Хм… Я что, так забавно выгляжу? — подозрительно протянула она, стараясь поймать на лице невозмутимость.
—Возможно… — тихо согласился он, делая шаг вперёд. — Но это… мило.
Щёки Гуй Чжун наконец-то сдулись, уступая место лёгкой улыбке. Его присутствие не раздражало, а наоборот — согревало, как первое весеннее солнце. Она тихо вздохнула, опустив взгляд на уставшие, испачканные в масле пальцы. Он подошёл ближе и мягко обнял её сзади, оградив от её же собственных маленьких бурь.
— Пожалуй, тебе стоит немного отдохнуть, — тихо сказал он, его голос был спокойным и тёплым. Девушка почувствовала тепло его рук, мягко опёрлась на него и чуть улыбнулась.
— Я именно так и подумала… — ответила она, чуть расслабляя плечи и позволяя себе на мгновение забыть о всех непослушных винтиках.
Они стояли так несколько секунд, тёплое молчание и мягкая близость заполнили комнату. Внутренние тревоги смягчались, а рядом с этим мужчиной казались совершенно незначительными.
— Тогда просто отдыхай, — тихо добавил он, прижимая её чуть ближе.
— Хорошо… — прошептала она, позволяя себе впервые за долгое время улыбнуться по-настоящему, а его присутствие сделало этот маленький перерыв особенно уютным.
#зарисовка #GenshinImpact #fluff
—Нет… Нет… Ая! — прошипела она сквозь зубы, надувая щёки так, что их округлая форма почти полностью скрывала черты лица.
В отчаянии она стукнула кулаком по столу, заставив несколько деталей подпрыгнуть и звякнуть, будто подыгрывая её раздражению. Её щёки пылали румянцем,глаза метали молнии. Она в сердцах топнула ногой, словно пытаясь вбить в непокорный механизм всю свою досаду.
—Почему… почему ничего не получается?!— выдохнула она, откинувшись на спинку стула, и снова надула щёки, на этот раз превратившись в идеальный шарик немой ярости. Каждое её движение было пропитано яростным упорством, будто силой одного лишь желания она могла заставить вселенную подчиниться. — Тамаде!
Она снова и снова, уже почти машинально, принималась за дело, ворча себе под нос. Казалось, механизм сопротивлялся ей нарочно, но она не сдавалась, пытаясь подчинить его своей воле точными, выверенными движениями.
В дверном проёме, словно из самой тени, возник Ли. Он замер, наблюдая за ней. Удержаться от улыбки было невозможно: её сосредоточенная гримаса, надутые щёки, этот маленький танец раздражения и упрямства — всё это было до безумия… мило.
В этот момент раздался тихий, сдержанный смешок. Она резко подняла голову и увидела Чжун Ли. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, а глаза его были чуть прищурены от беззвучного смеха.
—Чего это ты смеешься? — недоверчиво и сердито спросила она.
—Я не смеюсь… — голос Моракса звучал спокойно, но предательские лучики у глаз и лёгкий изгиб губ выдавали его. Гуй Чжун недовольно сморщилась, но сама не выдержала и фыркнула.
—Хм… Я что, так забавно выгляжу? — подозрительно протянула она, стараясь поймать на лице невозмутимость.
—Возможно… — тихо согласился он, делая шаг вперёд. — Но это… мило.
Щёки Гуй Чжун наконец-то сдулись, уступая место лёгкой улыбке. Его присутствие не раздражало, а наоборот — согревало, как первое весеннее солнце. Она тихо вздохнула, опустив взгляд на уставшие, испачканные в масле пальцы. Он подошёл ближе и мягко обнял её сзади, оградив от её же собственных маленьких бурь.
— Пожалуй, тебе стоит немного отдохнуть, — тихо сказал он, его голос был спокойным и тёплым. Девушка почувствовала тепло его рук, мягко опёрлась на него и чуть улыбнулась.
— Я именно так и подумала… — ответила она, чуть расслабляя плечи и позволяя себе на мгновение забыть о всех непослушных винтиках.
Они стояли так несколько секунд, тёплое молчание и мягкая близость заполнили комнату. Внутренние тревоги смягчались, а рядом с этим мужчиной казались совершенно незначительными.
— Тогда просто отдыхай, — тихо добавил он, прижимая её чуть ближе.
— Хорошо… — прошептала она, позволяя себе впервые за долгое время улыбнуться по-настоящему, а его присутствие сделало этот маленький перерыв особенно уютным.
🐰 : сегодня цвет настроения Гуйли. Завтра, может быть, выложу кое-что с Грацией и Гнацио. Ждете моих заек любимых???
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Эхо безмолвия.
#зарисовка #HonkaiStarRail #agnst
🌟 🎀 💕 🎀 🌟
🤩 тишине зала звучали лишь лёгкие шаги. Кафка кружилась посреди пустого пространства, и белое платье, непривычное её фигуре, разливалось волнами, будто соткано из света. Каждый поворот ловил невидимый ветер, и ткань, мягко шурша, поднималась и падала, как крылья.
Она закрыла глаза, позволяя телу двигаться в такт мелодии, которую сама тихо напевала. Её голос был едва слышен, но в пустоте он звучал чисто, завораживающе. Платье сияло на фоне теней, превращая её в неземное видение — слишком хрупкое для охотницы за стеларонами, слишком прекрасное, чтобы быть реальностью.
С каждым движением казалось, что она танцует не ради кого-то, а ради самого момента — ради того, чтобы, пусть и на миг, раствориться в песне и ветре.
Он стоял в тени, не решаясь нарушить хрупкую гармонию. Взгляд его скользил по белому силуэту, кружившемуся в центре зала. Для того, кто привык видеть Кафку в мраке, в алом и чёрном, сейчас она казалась чужой — и именно поэтому ещё более неотразимой.
Белое платье в её движениях было не просто тканью. Оно становилось морем, в котором хотелось утонуть, и огнём, что согревал его замёрзшую душу. Ветер подхватывал подол, играя с ним, словно с живым существом, а вместе с ним колыхалось и сердце Блейда, обычно тяжёлое и неподвижное.
Он не слышал слов песни, но чувствовал её в груди — будто каждый тихий напев отнимал у него боль и оставлял только тихую тоску и желание запомнить этот миг навсегда. На лице его не было улыбки, но его глаза говорили больше: в них отражалось всё — восхищение, печаль и осторожная нежность, которую он редко позволял себе даже в мыслях.
Мелодия оборвалась сама собой, словно ветер устал играть с её голосом. Кафка остановилась в середине зала, расправив платье лёгким движением руки. Её глаза, блестящие в полутьме, медленно поднялись — и наткнулись на его взгляд.
Парень не отводил глаз. Он будто застыл, лишённый привычных масок холодного равнодушия. В его тишине было больше признания, чем могли бы выразить слова.
Девушка тоже не спешила говорить. Она замерла, словно танец был только прелюдией к этой тишине. В её взгляде не было ни насмешки, ни загадочности, которыми она обычно прикрывалась. Лишь тёплая, тихая искра, обращённая только к нему.
В зале царила полная тишина, и казалось, что само пространство затаило дыхание, позволяя им смотреть друг на друга так долго, как они захотят. Никаких слов. Только двое — и этот миг, растянувшийся в вечность.
Белое платье чуть дрогнуло, когда Кафка, словно опомнившись, обняла себя руками. Её пальцы сжали ткань, как будто хотели укрыться ею от чужого взгляда. На миг она показалась уязвимой, не женщиной, играющей судьбами других, а просто человеком, которому тяжело выдержать тишину, насыщенную чужими чувствами.
Блейд сделал шаг вперёд… и замер. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в груди. Он смотрел на неё ещё несколько секунд, запоминая её такой — скрытой, но всё же невероятно близкой. А затем развернулся и ушёл в темноту.
Его шаги эхом отразились в зале и быстро растворились, оставив её одну — с тишиной, белым платьем и мелодией, которую она больше не решилась продолжить. Охотница закрыла глаза и прижала ладони к плечам крепче, будто удерживая внутри всё то, что он унес с собой своим молчанием.
— Страх близости… иногда такой незаметный, но такой настоящий, — имя сорвалось тихим эхом, как дыхание: — Кафка…
#зарисовка #HonkaiStarRail #agnst
Она закрыла глаза, позволяя телу двигаться в такт мелодии, которую сама тихо напевала. Её голос был едва слышен, но в пустоте он звучал чисто, завораживающе. Платье сияло на фоне теней, превращая её в неземное видение — слишком хрупкое для охотницы за стеларонами, слишком прекрасное, чтобы быть реальностью.
С каждым движением казалось, что она танцует не ради кого-то, а ради самого момента — ради того, чтобы, пусть и на миг, раствориться в песне и ветре.
Он стоял в тени, не решаясь нарушить хрупкую гармонию. Взгляд его скользил по белому силуэту, кружившемуся в центре зала. Для того, кто привык видеть Кафку в мраке, в алом и чёрном, сейчас она казалась чужой — и именно поэтому ещё более неотразимой.
Белое платье в её движениях было не просто тканью. Оно становилось морем, в котором хотелось утонуть, и огнём, что согревал его замёрзшую душу. Ветер подхватывал подол, играя с ним, словно с живым существом, а вместе с ним колыхалось и сердце Блейда, обычно тяжёлое и неподвижное.
Он не слышал слов песни, но чувствовал её в груди — будто каждый тихий напев отнимал у него боль и оставлял только тихую тоску и желание запомнить этот миг навсегда. На лице его не было улыбки, но его глаза говорили больше: в них отражалось всё — восхищение, печаль и осторожная нежность, которую он редко позволял себе даже в мыслях.
Мелодия оборвалась сама собой, словно ветер устал играть с её голосом. Кафка остановилась в середине зала, расправив платье лёгким движением руки. Её глаза, блестящие в полутьме, медленно поднялись — и наткнулись на его взгляд.
Парень не отводил глаз. Он будто застыл, лишённый привычных масок холодного равнодушия. В его тишине было больше признания, чем могли бы выразить слова.
Девушка тоже не спешила говорить. Она замерла, словно танец был только прелюдией к этой тишине. В её взгляде не было ни насмешки, ни загадочности, которыми она обычно прикрывалась. Лишь тёплая, тихая искра, обращённая только к нему.
В зале царила полная тишина, и казалось, что само пространство затаило дыхание, позволяя им смотреть друг на друга так долго, как они захотят. Никаких слов. Только двое — и этот миг, растянувшийся в вечность.
Белое платье чуть дрогнуло, когда Кафка, словно опомнившись, обняла себя руками. Её пальцы сжали ткань, как будто хотели укрыться ею от чужого взгляда. На миг она показалась уязвимой, не женщиной, играющей судьбами других, а просто человеком, которому тяжело выдержать тишину, насыщенную чужими чувствами.
Блейд сделал шаг вперёд… и замер. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в груди. Он смотрел на неё ещё несколько секунд, запоминая её такой — скрытой, но всё же невероятно близкой. А затем развернулся и ушёл в темноту.
Его шаги эхом отразились в зале и быстро растворились, оставив её одну — с тишиной, белым платьем и мелодией, которую она больше не решилась продолжить. Охотница закрыла глаза и прижала ладони к плечам крепче, будто удерживая внутри всё то, что он унес с собой своим молчанием.
— Страх близости… иногда такой незаметный, но такой настоящий, — имя сорвалось тихим эхом, как дыхание: — Кафка…
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🐰 : Под этим постом можно будет предложить пейринги, которые хотите ещё. Может быть кто-то хочет Грацию и Гнацио ехехе. В любом случае. Пишите
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
"Язык любви".
1. Грация: "Я люблю философию, люблю изучать её... Но сейчас я хочу остаться с тобой."
2. Гнацио: он ничего не скажет, просто принесёт любимую еду и будет лежать на плече или коленях, наслаждаясь моментом.
Ещк одно моё произведение:
3. Харис: это был бы танец, в котором были бы все её эмоции.
4. Лука: он бы положил свою голову на её колени и позволил бы ей играть с его волосами, заплетать их, казнить его, если она того сама захочет.
1. Грация: "Я люблю философию, люблю изучать её... Но сейчас я хочу остаться с тобой."
2. Гнацио: он ничего не скажет, просто принесёт любимую еду и будет лежать на плече или коленях, наслаждаясь моментом.
Ещк одно моё произведение:
3. Харис: это был бы танец, в котором были бы все её эмоции.
4. Лука: он бы положил свою голову на её колени и позволил бы ей играть с его волосами, заплетать их, казнить его, если она того сама захочет.
❤8