Он кивнул, будто принимая её условие игры, и снова принялся за кофемашину. Через пару минут перед ней стояла новая чашка — с таким же карамельным акцентом, чуть мягче, чем её обычный заказ.
— Вот ваш кофе, — сказал он, но добавил тише: — В следующий раз комплиментом уже не будет.
Девушка взяла чашку, и на этот раз её пальцы задержались на блюдце дольше, чем нужно, будто она хотела что-то сказать — но не нашла слов.
— Я заплачу, — упрямо бросила она. — Даже за такие «ошибки».
И, развернувшись, пошла обратно к своему столику. Но уголок её губ предательски дрогнул, как будто этот день всё же оставил после себя что-то большее, чем просто кофе.
Манжу расставлял пустые чашки по стойке, когда взгляд невольно вернулся к столику у окна. Джагае была погружена в работу, как всегда, но её улыбка при каждом глотке кофе уже казалась чуть мягче, чем обычно.
В этот момент к стойке подошёл мальчишка лет семи, с серьёзным видом, словно готовился к важной миссии. Он уставился на меню, потом решительно ткнул пальцем в сторону столика у окна.
— Я хочу то же самое, что у той тёти! — сказал он громко, чтобы точно услышали.
Девушка замерла, оторвавшись от ноутбука. Она подняла глаза — и встретилась с его взглядом. Щёки её слегка порозовели, а парень едва сдержал смешок.
— Кофе, значит? — уточнил он, наклоняясь к малышу.
— Ага! — тот кивнул уверенно. — Она улыбается, когда пьёт, значит, вкусно.
Она кашлянула, будто поперхнулась, и поспешила уткнуться в экран. Бариста лишь фыркнул и, склонившись ниже, заговорил полушёпотом, заговорчески:
— Слушай, кофе детям ещё рано. Но знаешь, что? Я сделаю тебе какао. Такое же тёплое и сладкое. Почти как у «тёти». Согласен?
— Правда? Тогда хочу два маршмеллоу сверху! — глаза мальчишки загорелись.
— Договорились, — усмехнулся Манджу и принялся за дело.
Через пару минут он подал ему большую кружку с пенкой, а сверху — два белых зефирных облачка. Мальчик взял её обеими руками и, уходя к маме, снова ткнул пальцем в сторону девушки.
— Мам, смотри! У меня как у тёти!
Джагае едва не уронила ручку от смущения, и её взгляд невольно скользнул к стойке, где Манжу ухмылялся. Тёплое чувство растеклось по груди, и она удивилась, насколько маленький жест может вызвать улыбку не только у ребёнка, но и у неё самой. Парень, наблюдая за этой реакцией, тихо хмыкнул. День только начинался, а уже оставил сладкий след — не только в чашках, но и в сердцах.
— Вот ваш кофе, — сказал он, но добавил тише: — В следующий раз комплиментом уже не будет.
Девушка взяла чашку, и на этот раз её пальцы задержались на блюдце дольше, чем нужно, будто она хотела что-то сказать — но не нашла слов.
— Я заплачу, — упрямо бросила она. — Даже за такие «ошибки».
И, развернувшись, пошла обратно к своему столику. Но уголок её губ предательски дрогнул, как будто этот день всё же оставил после себя что-то большее, чем просто кофе.
Манжу расставлял пустые чашки по стойке, когда взгляд невольно вернулся к столику у окна. Джагае была погружена в работу, как всегда, но её улыбка при каждом глотке кофе уже казалась чуть мягче, чем обычно.
В этот момент к стойке подошёл мальчишка лет семи, с серьёзным видом, словно готовился к важной миссии. Он уставился на меню, потом решительно ткнул пальцем в сторону столика у окна.
— Я хочу то же самое, что у той тёти! — сказал он громко, чтобы точно услышали.
Девушка замерла, оторвавшись от ноутбука. Она подняла глаза — и встретилась с его взглядом. Щёки её слегка порозовели, а парень едва сдержал смешок.
— Кофе, значит? — уточнил он, наклоняясь к малышу.
— Ага! — тот кивнул уверенно. — Она улыбается, когда пьёт, значит, вкусно.
Она кашлянула, будто поперхнулась, и поспешила уткнуться в экран. Бариста лишь фыркнул и, склонившись ниже, заговорил полушёпотом, заговорчески:
— Слушай, кофе детям ещё рано. Но знаешь, что? Я сделаю тебе какао. Такое же тёплое и сладкое. Почти как у «тёти». Согласен?
— Правда? Тогда хочу два маршмеллоу сверху! — глаза мальчишки загорелись.
— Договорились, — усмехнулся Манджу и принялся за дело.
Через пару минут он подал ему большую кружку с пенкой, а сверху — два белых зефирных облачка. Мальчик взял её обеими руками и, уходя к маме, снова ткнул пальцем в сторону девушки.
— Мам, смотри! У меня как у тёти!
Джагае едва не уронила ручку от смущения, и её взгляд невольно скользнул к стойке, где Манжу ухмылялся. Тёплое чувство растеклось по груди, и она удивилась, насколько маленький жест может вызвать улыбку не только у ребёнка, но и у неё самой. Парень, наблюдая за этой реакцией, тихо хмыкнул. День только начинался, а уже оставил сладкий след — не только в чашках, но и в сердцах.
обет глазурных лилий.docx
21.4 KB
#зарисовка #angst #genshinimpact
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🌟 :Всем приветик! Сегодня хочу рассказать о том, что мне пришла посылка от такого магазина как @Taobao_ForPrincess. Сейчас расскажу вам о нем побольше. Моя подружка занимается перекупкой товаров с ТаоБао по курсу Юаней, то есть с макимально низкой наценкой, как это обычно бывает у популярных магазинов по перекупу с китайских маркетплейсов. Что хочу отметить:
1. Вас будут оповещать обо всем: сколько вы будете должны за покупку, когда будет выкуп, когда он произошел и тд;
2. У вас будет на руках инструкция, как не попасть в руки к мошенникам или к продавцу, который любит делать некачественный товар. Все это есть на канале;
3. Если у вас будут возникать какие-то вопросы, то можно напрямую обратиться к @luanwella, чтобы решить вопросы.
Мне пришла такая вот сумочка, с красивой заколкой в стиле Яэ Мико. Товар пришел целый и невредимый. Я очень рекомендую ее магазин! А еще я получила небольшой подарочек в виде набора с карточками. Они все такие крутые и классные. Пожалуйста, если вы когда-то захотите заказывать с ТаоБао, то определенно обращайтесь к @luanwella с ее магазином @Taobao_ForPrincess.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
золотой ад крик птички 18+.txt
22.6 KB
ВНИМАНИЕ, ПРИСУТСВУЮТ СЦЕНЫ ГРАФИЧЕСКОГО ОПИСАНИЯ НАСИЛИЯ. ЛИЦАМ МЛАДШЕ 18 ЛЕТ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ К ПРОЧТЕНИЮ.
Золотой Ад: Крик птички. 18+
#CookieRunKingdom #AU #Darkfic #Angst #фанфик
🌟 🌶️ 💕 🍪 🌟
Золотой Ад: Крик птички. 18+
#CookieRunKingdom #AU #Darkfic #Angst #фанфик
🎀 на — сияющая птичка, чьи золотые крылья вспыхивают в воздухе, гордая, непокорная, готовая сражаться до последнего дыхания. Он — огонь, жар и разрушение, дикий и одержимый, наслаждающийся каждой каплей её сопротивления, каждым её вздохом боли.
Их встреча — столкновение силы и света, где каждый взгляд обжигает, а каждый удар превращает пространство вокруг в золотой ад. Копьё и перья, кровь и пламя, жар и сияние — всё переплетается в танце боли и власти, где нет места слабости.
И даже когда крылья рвутся, когда тело стонет от боли, когда воздух горит и искры сыплются по камням, их борьба не прекращается. Здесь нет победителей и проигравших. Есть только ад, одержимость и ярость, которые поглотили их обоих, оставив лишь пламя, золото и взаимное притяжение.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
сбивая баланс.docx
22.1 KB
Сбивая баланс
#фанфик #fluff #ZenlessZoneZero
🌟 🧑 💕 👩 🌟
🤩 айз никогда не думал, что лето сможет быть таким непредсказуемым. Серфинг с Элис Таймфилд казался ему настоящим испытанием: доска качается, волны подбрасывают, а рядом — девушка, смущённо улыбающаяся и одновременно помогающая ему держать равновесие.
Он цепляется за неё всем телом, чтобы не свалиться, а она старается балансировать, едва не теряя дыхание от волн и собственной неловкости. Каждый промах, каждая неожиданная волна превращается в смех, лёгкие поддразнивания и случайные прикосновения, которые заставляют сердце биться быстрее.
#фанфик #fluff #ZenlessZoneZero
Он цепляется за неё всем телом, чтобы не свалиться, а она старается балансировать, едва не теряя дыхание от волн и собственной неловкости. Каждый промах, каждая неожиданная волна превращается в смех, лёгкие поддразнивания и случайные прикосновения, которые заставляют сердце биться быстрее.
🌟 : какие еще пейринги в зетке есть??? а еще у меня Элис со скином и с дубликатом. и сигнатуркой. Вот такие вот дела. купите фанфики у меня!!! на сентябрь уже открыты слоты🥺 🥺 🥺
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Сквозь белый свет.
#зарисовка #angst #genshinimpact
🌟 💕 🌟
🤩 просторном зале витало спокойствие: мягкий свет ламп ложился на белоснежные ткани, переливался на кружевах и жемчужных нитях, превращая всё вокруг в иллюзию сказки. Навия сидела в кресле, чуть подавшись вперёд. Кончиками пальцев она осторожно касалась подола платья, развешенного на манекене, словно боялась нарушить его хрупкость.
— Какое изящество… — выдохнула она едва слышно, будто слова предназначались не Тиори, а самому платью. — Такое лёгкое… словно соткано из облаков.
— Я знала, что ты оценишь, — мягко ответила Тиори, поправляя складки на корсаже. В её голосе звучала профессиональная гордость. — Работа мастеров «Бутика Тиори» безупречна, как всегда.
Девушка подняла глаза. В её взгляде блеснула едва уловимая мечтательность, как солнечный луч, пробившийся сквозь дождь. На мгновение в её воображении ожила сцена: кто-то идёт по ковровой дорожке навстречу любимому, а платье сияет, словно рассвет над морем.
Она замерла. Слишком опасно — давать волю подобным грёзам. Слишком жестоко — позволять себе даже на миг представить то, чего никогда не будет. И вдруг дверь распахнулась. Звон колокольчика прорезал тишину, словно резкий аккорд, от которого сердце Навии невольно вздрогнуло.
В зал вошёл Невиллетт. Высокий, безупречно собранный, он нёс в себе ту сдержанную величавость, от которой воздух будто становился плотнее.
— Добрый вечер, — произнёс он, и спокойствие его голоса, обычно холодное, на этот раз показалось мягче. — Надеюсь, я не прервал.
— Н… Невиллетт?.. — Навия резко поднялась. В груди что-то болезненно сжалось — так бывало всегда, когда он входил в комнату.
— Оно готово? — он едва заметно кивнул Тиори, а затем его взгляд остановился на платье.
— Почти, — сдержанно ответила швея, разглаживая ткань. — Остались последние штрихи. Думаю, невеста будет довольна.
Слово повисло в воздухе, словно молот, обрушившийся на сердце Каспар. Она застыла, будто весь мир вокруг потерял звук и краски. Невеста? Отголоски этого слова били в висках, повторялись эхом в груди.
Навия перевела взгляд с подруги на юдекса, потом — на платье. Белоснежное, сияющее… ещё мгновение назад оно было символом мечты, а теперь — чужого счастья. Мечта её души рассыпалась, как хрупкое стекло, разбитое о камень.
— Платье… — губы едва слушались её. — Оно для Фурины?..
Мужчина встретился с ней взглядом. В его глазах не было вины, не было сожаления — только тихая, непоколебимая честность. От этого становилось лишь больнее, чем если бы он солгал.
— Да, — ответил он спокойно. — Для неё.
Он сделал шаг ближе. Поправил перчатку на руке — привычный жест, когда подбирал слова.
— Я пришёл не только взглянуть на платье, — произнёс он ровно. — У меня есть кое-что для вас обеих.
Из внутреннего кармана он вынул конверты — строгие, белые, с тиснением герба Фонтейна. Торжественный блеск бумаги ослеплял, резал глаза.
— Приглашения, — сказал он, протягивая их. — На нашу свадьбу с Фуриной.
Каспар осторожно взяла конверт, будто он весил больше, чем её собственное сердце. Холодная бумага жгла ладонь, и от этого холода мурашки пробежали по коже. Она заставила себя улыбнуться, хотя уголки губ дрожали, выдавая предательскую слабость.
— О… конечно. Спасибо, Невиллетт. Это… большая честь.
Тиори бросила на неё быстрый взгляд и, уловив напряжение подруги, подошла ближе. Лёгкое прикосновение её руки к плечу стало единственной опорой в этот момент, хотя девушка чувствовала, что рушится изнутри.
Она опустила глаза. Золотые буквы на белом конверте складывались в два имени: Фурина и Невиллетт. Каждая линия этих букв врезалась в сердце, как тонкий нож, оставляя за собой невидимые раны.
Она медленно подняла взгляд и встретилась с ним глазами. Там не было ни радости, ни торжества — только спокойная, непоколебимая твёрдость. Он уже сделал выбор, и никакие её чувства не могли его поколебать.
#зарисовка #angst #genshinimpact
— Какое изящество… — выдохнула она едва слышно, будто слова предназначались не Тиори, а самому платью. — Такое лёгкое… словно соткано из облаков.
— Я знала, что ты оценишь, — мягко ответила Тиори, поправляя складки на корсаже. В её голосе звучала профессиональная гордость. — Работа мастеров «Бутика Тиори» безупречна, как всегда.
Девушка подняла глаза. В её взгляде блеснула едва уловимая мечтательность, как солнечный луч, пробившийся сквозь дождь. На мгновение в её воображении ожила сцена: кто-то идёт по ковровой дорожке навстречу любимому, а платье сияет, словно рассвет над морем.
Она замерла. Слишком опасно — давать волю подобным грёзам. Слишком жестоко — позволять себе даже на миг представить то, чего никогда не будет. И вдруг дверь распахнулась. Звон колокольчика прорезал тишину, словно резкий аккорд, от которого сердце Навии невольно вздрогнуло.
В зал вошёл Невиллетт. Высокий, безупречно собранный, он нёс в себе ту сдержанную величавость, от которой воздух будто становился плотнее.
— Добрый вечер, — произнёс он, и спокойствие его голоса, обычно холодное, на этот раз показалось мягче. — Надеюсь, я не прервал.
— Н… Невиллетт?.. — Навия резко поднялась. В груди что-то болезненно сжалось — так бывало всегда, когда он входил в комнату.
— Оно готово? — он едва заметно кивнул Тиори, а затем его взгляд остановился на платье.
— Почти, — сдержанно ответила швея, разглаживая ткань. — Остались последние штрихи. Думаю, невеста будет довольна.
Слово повисло в воздухе, словно молот, обрушившийся на сердце Каспар. Она застыла, будто весь мир вокруг потерял звук и краски. Невеста? Отголоски этого слова били в висках, повторялись эхом в груди.
Навия перевела взгляд с подруги на юдекса, потом — на платье. Белоснежное, сияющее… ещё мгновение назад оно было символом мечты, а теперь — чужого счастья. Мечта её души рассыпалась, как хрупкое стекло, разбитое о камень.
— Платье… — губы едва слушались её. — Оно для Фурины?..
Мужчина встретился с ней взглядом. В его глазах не было вины, не было сожаления — только тихая, непоколебимая честность. От этого становилось лишь больнее, чем если бы он солгал.
— Да, — ответил он спокойно. — Для неё.
Он сделал шаг ближе. Поправил перчатку на руке — привычный жест, когда подбирал слова.
— Я пришёл не только взглянуть на платье, — произнёс он ровно. — У меня есть кое-что для вас обеих.
Из внутреннего кармана он вынул конверты — строгие, белые, с тиснением герба Фонтейна. Торжественный блеск бумаги ослеплял, резал глаза.
— Приглашения, — сказал он, протягивая их. — На нашу свадьбу с Фуриной.
Каспар осторожно взяла конверт, будто он весил больше, чем её собственное сердце. Холодная бумага жгла ладонь, и от этого холода мурашки пробежали по коже. Она заставила себя улыбнуться, хотя уголки губ дрожали, выдавая предательскую слабость.
— О… конечно. Спасибо, Невиллетт. Это… большая честь.
Тиори бросила на неё быстрый взгляд и, уловив напряжение подруги, подошла ближе. Лёгкое прикосновение её руки к плечу стало единственной опорой в этот момент, хотя девушка чувствовала, что рушится изнутри.
Она опустила глаза. Золотые буквы на белом конверте складывались в два имени: Фурина и Невиллетт. Каждая линия этих букв врезалась в сердце, как тонкий нож, оставляя за собой невидимые раны.
Она медленно подняла взгляд и встретилась с ним глазами. Там не было ни радости, ни торжества — только спокойная, непоколебимая твёрдость. Он уже сделал выбор, и никакие её чувства не могли его поколебать.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
— Я обязательно приду, — произнесла она ровно., глубоко вдохнув, пряча боль за привычной сдержанностью. Но внутри её голос сорвался в крик: А куда же я денусь от этого?
Юдекс кивнул, принимая её ответ, и задержался всего на миг, словно хотел что-то добавить. Но не сказал. Только поправил манжет и развернулся к двери. Когда его шаги затихли за порогом, бутик будто опустел. Просторный зал, ещё недавно наполненный светом, теперь казался чужим. Тишина стала слишком тяжёлой, воздух — вязким, будто им невозможно было дышать.
Навия всё ещё держала конверт. Бумага под её пальцами смялась, и она сжала его крепче, словно это был якорь, удерживающий её в реальности.
— Нави… — осторожно позвала Тиори.
Но та лишь покачала головой и выдавила улыбку — слишком яркую, слишком безупречную, чтобы быть правдой. Улыбку, за которой прятался надлом. А в груди бушевало: Зачем он пришёл сам? Зачем именно я должна была первой услышать это? Почему именно мне он вручил этот приговор — своими руками?
Слова застряли в горле, словно острые камни. Сердце било в виски, и каждый удар отдавался болью. Она знала: ещё миг — и силы улыбаться больше не останется.
Юдекс кивнул, принимая её ответ, и задержался всего на миг, словно хотел что-то добавить. Но не сказал. Только поправил манжет и развернулся к двери. Когда его шаги затихли за порогом, бутик будто опустел. Просторный зал, ещё недавно наполненный светом, теперь казался чужим. Тишина стала слишком тяжёлой, воздух — вязким, будто им невозможно было дышать.
Навия всё ещё держала конверт. Бумага под её пальцами смялась, и она сжала его крепче, словно это был якорь, удерживающий её в реальности.
— Нави… — осторожно позвала Тиори.
Но та лишь покачала головой и выдавила улыбку — слишком яркую, слишком безупречную, чтобы быть правдой. Улыбку, за которой прятался надлом. А в груди бушевало: Зачем он пришёл сам? Зачем именно я должна была первой услышать это? Почему именно мне он вручил этот приговор — своими руками?
Слова застряли в горле, словно острые камни. Сердце било в виски, и каждый удар отдавался болью. Она знала: ещё миг — и силы улыбаться больше не останется.
Литургия демона.
#зарисовка #au #cookierunkingdom
🌟 🍪 🌟 🍪 🌟
🤩 н шёл по тихим улочкам, его шаг — медленный, словно в такт древней песне, которую слышал лишь он. Его улыбка — мягкая, почти светоносная — казалась человечной, но в ней сквозила некая совершенство, нехарактерное для смертных, словно отражение сияния серафимов, стоящих вокруг престола Господня.
Доугаэль кивал каждому встречному, чуть склоняя голову, как будто благословляя их — будь то живой или тот, чей голос теперь лишь эхо в стенах.
— Мир тебе, дитя, — произносил Он тихо, его слова впитывались в город словно благословение… или обет.
Жители останавливались. Кто-то, смущённо кивая в ответ, на ходу закрывал глаза. Кто-то отступал в тень, избегая взгляда. Все чувствовали одновременно тепло и холод от Его присутствия: свет ангельский, как от небесного огня, и тревога, что спрятана за ним, словно голос ангела-карающего, проходящего сквозь город.
Над городом витал запах горячего металла и горящей древесины. Он шёл дальше, и за Его спиной тянулись руины — обгоревшие стены, полуразрушенные дома, где больше никто не жил, уличные фонари, гаснущие один за другим. И всё это — тишина. Абсолютная, смертельная тишина, словно долина костей, где каждый обломок и каждый камень ждали своего оживления.
Но Он улыбался. Как будто всё было так и должно быть. Как будто разрушение — это путь к очищению и объединению, как ангелы Господни проходят через города, оставляя тишину и суд. Каждый камень, каждый обугленный дом — это не смерть. Это лишь начало единения. Ведь Человечество не исчезает. Оно возвращается в первоначальную задумку…
Он останавливался перед прохожими — стариком с дрожащими руками, женщиной, прижавшей к груди ребёнка, юношей, в глазах которого плескался страх. И к каждому Он наклонял голову с одной и той же неизменной улыбкой:
— Мир тебе, дитя.
И было непонятно, слышат ли его живые. Потому что так же Он говорил и тем, кто стоял безмолвно — бледным фигурам в проёмах дверей, тёмным силуэтам за выбитыми окнами. И мёртвые отвечали ему молчанием — таким же уважительным, как и живые. Он приветствовал всех одинаково.
Нет разделения. Нет смерти. Всё есть Человечество. Всё будет заново. И в этом — спасение. Его улыбка становилась чуть шире, когда Он ощущал, как за его спиной рушатся новые балки, осыпаются стены. Город догорал, но для Него это было не концом — а литургией огня.
И вдруг — среди этой тишины — тонкий плач. Звонкий, отчаянный, будто единственный живой звук на всём выжженном пространстве. Доугаэль остановился. Его улыбка смягчилась, глаза засветились теплее. Он увидел маленькую фигурку — ребёнка, босого, с грязными ладонями, с глазами, полными страха и слёз. Мальчик дрожал и смотрел прямо на Него.
— Мир тебе, дитя… — мягко сказал Он, делая шаг вперёд. Его голос был подобен колыбельной, а облик — чист и светел, словно ангел, сошедший с небес, в Его глазах отражалось пламя, которое видели пророки.
Но ребёнок закричал. Для него эта улыбка была не утешением, а оскалом. Крылья — не белоснежными, а изломанными и окровавленными, как ангельские мечи, пролетающие сквозь города в ночь суда. Лицо — не ангельским, а вытянутым, искажённым чуждой радостью. Он увидел не спасителя, а чудовище, которое идёт прямо к нему.
Мальчик бросился прочь. Его шаги отдавались эхом по мёртвым улочкам, и плач резал воздух сильнее, чем скрип разрушенных стен, как когда ангел Господень проходил среди городов, оставляя тишину и страх. Доугаэль не пошёл за ним. Он лишь смотрел, как ребёнок исчезает за углом, и улыбался ещё шире, словно принимая каждую душу в своё видение нового мира.
Даже те, кто убегают, всё равно остаются частью этого мира. Когда придёт время, они вернутся, как бы далеко ни уходили. Всё человечество — одно целое, и каждая жизнь, каждое падение — часть замысла, который охватывает всех нас.
#зарисовка #au #cookierunkingdom
Доугаэль кивал каждому встречному, чуть склоняя голову, как будто благословляя их — будь то живой или тот, чей голос теперь лишь эхо в стенах.
— Мир тебе, дитя, — произносил Он тихо, его слова впитывались в город словно благословение… или обет.
Жители останавливались. Кто-то, смущённо кивая в ответ, на ходу закрывал глаза. Кто-то отступал в тень, избегая взгляда. Все чувствовали одновременно тепло и холод от Его присутствия: свет ангельский, как от небесного огня, и тревога, что спрятана за ним, словно голос ангела-карающего, проходящего сквозь город.
Над городом витал запах горячего металла и горящей древесины. Он шёл дальше, и за Его спиной тянулись руины — обгоревшие стены, полуразрушенные дома, где больше никто не жил, уличные фонари, гаснущие один за другим. И всё это — тишина. Абсолютная, смертельная тишина, словно долина костей, где каждый обломок и каждый камень ждали своего оживления.
Но Он улыбался. Как будто всё было так и должно быть. Как будто разрушение — это путь к очищению и объединению, как ангелы Господни проходят через города, оставляя тишину и суд. Каждый камень, каждый обугленный дом — это не смерть. Это лишь начало единения. Ведь Человечество не исчезает. Оно возвращается в первоначальную задумку…
Он останавливался перед прохожими — стариком с дрожащими руками, женщиной, прижавшей к груди ребёнка, юношей, в глазах которого плескался страх. И к каждому Он наклонял голову с одной и той же неизменной улыбкой:
— Мир тебе, дитя.
И было непонятно, слышат ли его живые. Потому что так же Он говорил и тем, кто стоял безмолвно — бледным фигурам в проёмах дверей, тёмным силуэтам за выбитыми окнами. И мёртвые отвечали ему молчанием — таким же уважительным, как и живые. Он приветствовал всех одинаково.
Нет разделения. Нет смерти. Всё есть Человечество. Всё будет заново. И в этом — спасение. Его улыбка становилась чуть шире, когда Он ощущал, как за его спиной рушатся новые балки, осыпаются стены. Город догорал, но для Него это было не концом — а литургией огня.
И вдруг — среди этой тишины — тонкий плач. Звонкий, отчаянный, будто единственный живой звук на всём выжженном пространстве. Доугаэль остановился. Его улыбка смягчилась, глаза засветились теплее. Он увидел маленькую фигурку — ребёнка, босого, с грязными ладонями, с глазами, полными страха и слёз. Мальчик дрожал и смотрел прямо на Него.
— Мир тебе, дитя… — мягко сказал Он, делая шаг вперёд. Его голос был подобен колыбельной, а облик — чист и светел, словно ангел, сошедший с небес, в Его глазах отражалось пламя, которое видели пророки.
Но ребёнок закричал. Для него эта улыбка была не утешением, а оскалом. Крылья — не белоснежными, а изломанными и окровавленными, как ангельские мечи, пролетающие сквозь города в ночь суда. Лицо — не ангельским, а вытянутым, искажённым чуждой радостью. Он увидел не спасителя, а чудовище, которое идёт прямо к нему.
Мальчик бросился прочь. Его шаги отдавались эхом по мёртвым улочкам, и плач резал воздух сильнее, чем скрип разрушенных стен, как когда ангел Господень проходил среди городов, оставляя тишину и страх. Доугаэль не пошёл за ним. Он лишь смотрел, как ребёнок исчезает за углом, и улыбался ещё шире, словно принимая каждую душу в своё видение нового мира.
Даже те, кто убегают, всё равно остаются частью этого мира. Когда придёт время, они вернутся, как бы далеко ни уходили. Всё человечество — одно целое, и каждая жизнь, каждое падение — часть замысла, который охватывает всех нас.
🌟 : давно у меня такого лютого гиперфикса не было на фандоме со времен геншина. надеюсь, что вам тут все нравится. а Он мой любимка. Один из любимок ехехех.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Между небом и землёй.
#зарисовка #angst #cookierunkingdom
🌟 🍓 💕 🍪 🌟
🤩 на подняла руки к плечам, будто собиралась прижать к себе боль, и расправила крылья. Треск разорвал тишину сада. Сироп, застывший тугими жилами, лопался и осыпался тяжёлыми осколками на мраморный пол. Каждый звук отзывался в ней болью — хруст был похож на сломанные кости. Но с каждым падающим кусочком уходила тяжесть, тянувшая её вниз.
Её крылья уродовались на глазах: прозрачные прожилки обнажались среди рваных липких кусков, поверхность становилась рваной, искалеченной. И всё же в этих трещинах дышала свобода. Сироп капал, и с каждой каплей становилось легче дышать. Лёгкость — давно забытая — коснулась сердца, и слабая, но настоящая улыбка заиграла на губах.
Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Боль ещё была здесь, разрывая её изнутри, но сквозь неё пробивалась сладкая радость, хрупкая, как утренняя роса. Крылья дрожали, неровные и искалеченные, и всё же — они были её. Она могла ими шевелить.
— “Я снова чувствую…” — мелькнула мысль. — “Я могу…”
Сироп трещал и осыпался, словно с неё спадала сама клетка. Каждый падающий кусок звенел по каменным плитам сада, и этот звук отдавался эхом в сердце Павлова. Он мчался по аллее, услышав первый треск, и замер, увидев, как девушка расправила крылья.
Они дрожали, рваные и искалеченные, но в их неровных линиях было что-то новое — не нарисованная сладкая гармония, а настоящая жизнь.
— Перестань! — его голос прорезал тишину, острый и полный ужаса. Павлов шагнул ближе, и в его глазах мелькнула тревога, которую он никогда не позволял себе показывать. — Ты уродуешь их! Они были совершенны…
Шугарфлай вскинула голову, и в её взгляде не было покорности, только слабый, но сияющий свет.
— Совершенны? — её голос дрожал от боли, но в нём звучала радость. — Они были мёртвы. Я… я чувствую, как они оживают, когда этот липкий груз падает!
Она снова расправила крылья, и очередной кусок сиропа треснул, расколовшись, как хрупкий лёд. Павлов сжал кулаки.
— Хватит… умоляю… — его слова уже не звучали как приказ, а скорее как просьба, почти молитва. — Ты уничтожаешь свою красоту ради… ради этой боли!
— Я не разрушаю себя, Павлов, — она улыбнулась впервые так по-настоящему. — Я возвращаюсь себе.
С этими словами она отряхнула крылья, и осыпавшийся сироп зазвенел на камнях, словно хрустальный дождь. Шугарфлай глубоко вдохнула, ощутив, как лёгкость наполняет каждую клетку тела. Её искалеченные крылья дрожали, но дрожь теперь была не страхом — она была живой, вибрирующей свободой.
— Я могу… я смогу… — прошептала она, словно себе, словно всему саду.
— Стой! Не делай этого! Ты… твои крылья… они разрушатся! — крикнул Павлов, шагнув к ней и протянув руки отчаянно. Но она уже отпустила край мраморной балюстрады.
Падение в пустоту оказалось полётом. Ветер подхватил её, и впервые за долгие годы сердце наполнилось лёгкостью — сладкой и одновременно болезненной.
Сироп на крыльях трещал и ломался прямо в воздухе, рвя тонкие жилки. Она ощущала каждую разорванную прядь, каждый хруст — как острый нож, как пульсирующую боль в груди. И всё же в этой боли была радость: свобода почти достигла кончиков пальцев, растворяя землю под ними в дыхании и ветре.
— Ооооо…! — вырвалось у неё, и тело слегка вздрогнуло. Крылья больше не держали: трещины превращались в разрывы, рваные края хлопали по воздуху, словно разлетающиеся лоскуты.
Павлов не думал ни секунды. Его меренговые крылья вспыхнули светом, расправились, лёгкие, но сильные, готовые броситься навстречу падению. Он прыгнул в пустоту, и ветер взвыл вокруг него.
— Держись! — крикнул он, и слова прорезали свист ветра, достигнув её ушей.
Она почувствовала тепло его тела, слышала учащённое дыхание, ощущала биение сердца рядом с собственным. И в этот миг, словно инстинкт, она обвила руки вокруг его шеи, прижимаясь всей грудью. Лоб коснулся его плеча, волосы развевались в вихре воздуха, а треск сиропа и свист ветра слились в хаотичную, но завораживающую симфонию полёта и падения.
#зарисовка #angst #cookierunkingdom
Её крылья уродовались на глазах: прозрачные прожилки обнажались среди рваных липких кусков, поверхность становилась рваной, искалеченной. И всё же в этих трещинах дышала свобода. Сироп капал, и с каждой каплей становилось легче дышать. Лёгкость — давно забытая — коснулась сердца, и слабая, но настоящая улыбка заиграла на губах.
Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Боль ещё была здесь, разрывая её изнутри, но сквозь неё пробивалась сладкая радость, хрупкая, как утренняя роса. Крылья дрожали, неровные и искалеченные, и всё же — они были её. Она могла ими шевелить.
— “Я снова чувствую…” — мелькнула мысль. — “Я могу…”
Сироп трещал и осыпался, словно с неё спадала сама клетка. Каждый падающий кусок звенел по каменным плитам сада, и этот звук отдавался эхом в сердце Павлова. Он мчался по аллее, услышав первый треск, и замер, увидев, как девушка расправила крылья.
Они дрожали, рваные и искалеченные, но в их неровных линиях было что-то новое — не нарисованная сладкая гармония, а настоящая жизнь.
— Перестань! — его голос прорезал тишину, острый и полный ужаса. Павлов шагнул ближе, и в его глазах мелькнула тревога, которую он никогда не позволял себе показывать. — Ты уродуешь их! Они были совершенны…
Шугарфлай вскинула голову, и в её взгляде не было покорности, только слабый, но сияющий свет.
— Совершенны? — её голос дрожал от боли, но в нём звучала радость. — Они были мёртвы. Я… я чувствую, как они оживают, когда этот липкий груз падает!
Она снова расправила крылья, и очередной кусок сиропа треснул, расколовшись, как хрупкий лёд. Павлов сжал кулаки.
— Хватит… умоляю… — его слова уже не звучали как приказ, а скорее как просьба, почти молитва. — Ты уничтожаешь свою красоту ради… ради этой боли!
— Я не разрушаю себя, Павлов, — она улыбнулась впервые так по-настоящему. — Я возвращаюсь себе.
С этими словами она отряхнула крылья, и осыпавшийся сироп зазвенел на камнях, словно хрустальный дождь. Шугарфлай глубоко вдохнула, ощутив, как лёгкость наполняет каждую клетку тела. Её искалеченные крылья дрожали, но дрожь теперь была не страхом — она была живой, вибрирующей свободой.
— Я могу… я смогу… — прошептала она, словно себе, словно всему саду.
— Стой! Не делай этого! Ты… твои крылья… они разрушатся! — крикнул Павлов, шагнув к ней и протянув руки отчаянно. Но она уже отпустила край мраморной балюстрады.
Падение в пустоту оказалось полётом. Ветер подхватил её, и впервые за долгие годы сердце наполнилось лёгкостью — сладкой и одновременно болезненной.
Сироп на крыльях трещал и ломался прямо в воздухе, рвя тонкие жилки. Она ощущала каждую разорванную прядь, каждый хруст — как острый нож, как пульсирующую боль в груди. И всё же в этой боли была радость: свобода почти достигла кончиков пальцев, растворяя землю под ними в дыхании и ветре.
— Ооооо…! — вырвалось у неё, и тело слегка вздрогнуло. Крылья больше не держали: трещины превращались в разрывы, рваные края хлопали по воздуху, словно разлетающиеся лоскуты.
Павлов не думал ни секунды. Его меренговые крылья вспыхнули светом, расправились, лёгкие, но сильные, готовые броситься навстречу падению. Он прыгнул в пустоту, и ветер взвыл вокруг него.
— Держись! — крикнул он, и слова прорезали свист ветра, достигнув её ушей.
Она почувствовала тепло его тела, слышала учащённое дыхание, ощущала биение сердца рядом с собственным. И в этот миг, словно инстинкт, она обвила руки вокруг его шеи, прижимаясь всей грудью. Лоб коснулся его плеча, волосы развевались в вихре воздуха, а треск сиропа и свист ветра слились в хаотичную, но завораживающую симфонию полёта и падения.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
— Держись… — шептал он, чувствуя, как её тело плотнее прижимается к нему. Его крылья сомкнулись вокруг неё, удерживая не только вес, но и страх, и боль, и маленькую радость свободы.
Она не отпускала, позволяя себе довериться полностью. Каждый удар сердца был эхом доверия и страха одновременно. Она могла падать, но в его объятиях падение превращалось в полёт.
Ветер рвал их волосы, трещины на её крыльях дрожали рядом с его защитной оболочкой. Он ощущал каждую её рану, каждый разорванный прожилок, каждый треск сиропа, и всё же держал её твёрдо, направляя их к мягкой подстилке из цветов, рассыпанной под ними.
И в этом падении, полном хаоса и боли, они стали одним целым: хрупкое тело Шугарфлай и сильные крылья Павлова. Их дыхания слились, страхи растворились, а доверие и близость окутали их, как невидимая, но прочная сеть.
Каждое мгновение падения было одновременно испытанием и откровением: впервые за долгое время девушка чувствовала, что может доверять кому-то полностью, а он впервые позволил себе быть одновременно сильным и мягким, защитником и близким.
Павлов окутал её в мягкий, но крепкий кокон своих крыльев. Его крылья вибрировали, реагируя на каждое движение её тела, каждое треснувшее ребро её сиропных крыльев. Он чувствовал хрупкость, боль и свободу одновременно.
Воздух рвал их, закручивая в вихрь, и они падали, кружились, иногда почти касаясь острых камней сада. Ветер щекотал кожу, пронизывал кости, а треск сиропа становился звуковой картиной их падения: хруст, скрип, раскалывающийся ледяной звон.
Девушка сжала его шею сильнее, доверившись полностью. Она больше не думала о крыльях, о падении, о боли — только о том, что он рядом, что её удерживают, что её падение разделено с ним. Каждое мгновение висело между страхом и надеждой. Камни сада мелькали всё ближе, мир превращался в зыбкую картину света, треска и боли. Падение казалось вечностью.
И вот, на самом краю невозможного, время замерло. Их тела слились в одно: её хрупкость и его сила, её боль и его решимость, её полёт и его крылья. Воздух, треск, ветер, сироп — всё стало единым потоком, и финал зависел только от того, расправятся ли его крылья в последний миг, чтобы смягчить падение, или падение завершится внезапно.
В этой паузе нет ответа. Есть только их единство, доверие и ощущение полёта на грани.
Она не отпускала, позволяя себе довериться полностью. Каждый удар сердца был эхом доверия и страха одновременно. Она могла падать, но в его объятиях падение превращалось в полёт.
Ветер рвал их волосы, трещины на её крыльях дрожали рядом с его защитной оболочкой. Он ощущал каждую её рану, каждый разорванный прожилок, каждый треск сиропа, и всё же держал её твёрдо, направляя их к мягкой подстилке из цветов, рассыпанной под ними.
И в этом падении, полном хаоса и боли, они стали одним целым: хрупкое тело Шугарфлай и сильные крылья Павлова. Их дыхания слились, страхи растворились, а доверие и близость окутали их, как невидимая, но прочная сеть.
Каждое мгновение падения было одновременно испытанием и откровением: впервые за долгое время девушка чувствовала, что может доверять кому-то полностью, а он впервые позволил себе быть одновременно сильным и мягким, защитником и близким.
Павлов окутал её в мягкий, но крепкий кокон своих крыльев. Его крылья вибрировали, реагируя на каждое движение её тела, каждое треснувшее ребро её сиропных крыльев. Он чувствовал хрупкость, боль и свободу одновременно.
Воздух рвал их, закручивая в вихрь, и они падали, кружились, иногда почти касаясь острых камней сада. Ветер щекотал кожу, пронизывал кости, а треск сиропа становился звуковой картиной их падения: хруст, скрип, раскалывающийся ледяной звон.
Девушка сжала его шею сильнее, доверившись полностью. Она больше не думала о крыльях, о падении, о боли — только о том, что он рядом, что её удерживают, что её падение разделено с ним. Каждое мгновение висело между страхом и надеждой. Камни сада мелькали всё ближе, мир превращался в зыбкую картину света, треска и боли. Падение казалось вечностью.
И вот, на самом краю невозможного, время замерло. Их тела слились в одно: её хрупкость и его сила, её боль и его решимость, её полёт и его крылья. Воздух, треск, ветер, сироп — всё стало единым потоком, и финал зависел только от того, расправятся ли его крылья в последний миг, чтобы смягчить падение, или падение завершится внезапно.
В этой паузе нет ответа. Есть только их единство, доверие и ощущение полёта на грани.
Чужая.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
🌟 😊 💕 😠 🌟
🤩 ишина. Только тяжёлое дыхание и металлический привкус крови на языке. Блэйд опёрся о стену, чувствуя, как по венам медленно расползается жгучий яд Мары. В голове — гул, как тысячи голосов, искажённых и диких. Он сжал клинок так сильно, что костяшки побелели. Обычно в этот момент — её голос. Низкий, спокойный, ласковый, будто говорящий только с ним.
"Послушай..."
Но голоса не было. Только хаос, в котором он тонул.
— …Чёрт… — сорвалось сквозь зубы.
Он закрыл глаза, но это лишь усугубило: воспоминания о ней, о её улыбке, о том, как она, едва коснувшись его плеча, могла приглушить бушующий ураган внутри.
Он ненавидел это. Ненавидел зависимость, ненавидел, что чужая женщина держит его разум в руках крепче, чем он сам. Но стоило честно спросить себя: как долго он сможет сопротивляться Маре без неё? И в груди стало пусто. Опасно пусто. Так пусто, что он впервые за долгое время почувствовал не только ярость — но и страх. Страх потерять её навсегда.
Он шёл по узкому переулку, и шаги отдавались в пустоте, как удары сердца. Мысли терзали сильнее, чем Мара.
"Чужая женщина…" — он повторял про себя эти слова, словно хотел убедить. Она — охотница за Стелларонами, манипулятор, мастер обмана. Для неё он — лишь орудие. Так должно быть.
Но тогда почему в самые тяжёлые минуты память цепляется именно за неё? Почему, когда Мара рвёт его разум на части, он жаждет услышать её голос, а не собственную волю? Почему простое воспоминание о её руке на его плече кажется теплее, чем сотни сражений, пережитых рядом с другими? Он остановился. Клинок в его руке дрогнул.
— Чужая?.. — он прошептал в темноту.
И сам же услышал, как внутри что-то оборвалось. Нет. Она слишком глубоко вросла в его сознание, в самое сердце его проклятия. Может, именно поэтому он и боится: что однажды осознает — Кафка для него уже не чужая. Никогда не была.
Холодный дождь лил с неба, превращая улицы окраины в зеркала из воды. Блэйд шагал вперёд, не замечая сырости: Мара бушевала внутри, но он упорно гнал её вниз, прикусывая губу до крови.
И вдруг он замер. На перекрёстке, под светом тусклого фонаря, стояла она. Кафка. Зонт в её руках почти не спасал — подол плаща был промокший, волосы блестели от дождя, пряди прилипали к щеке. Но она не двигалась, словно ждала. Её поза была спокойной, как всегда — и всё же в этой картине было что-то неестественно уязвимое. Блэйд сжал рукоять меча.
"Чужая женщина… должна быть чужой…", — снова мелькнула мысль. Но сердце, казалось, билось в унисон с дождевыми ударами о зонт.
Он сделал шаг, второй. Капли стекали по его лицу, но он не знал — это дождь или собственное напряжение превращается в боль.
— …Ты… — голос его дрогнул, он не ожидал этого.
— Блэйдик. Ты всё-таки нашёл меня, — Кафка подняла глаза, и её мягкая улыбка разрезала ночь. Он хотел броситься к ней — и в то же время оттолкнуть. Хотел укрыть её от дождя, но знал, что никогда не сможет укрыться сам.
"Чужая?.. Нет. Никогда не была."
Блэйд сделал последний шаг — и остановился прямо перед ней. Капли дождя барабанили по зонту, по его плечам, по клинку в руке. Он смотрел на неё — слишком долго, слишком пристально.
А потом, будто сам не заметив, как решился, откинул меч в сторону и шагнул ближе. Его руки сомкнулись вокруг неё, заслоняя от дождя всем телом. Зонт выскользнул из её пальцев и с тихим стуком упал в лужу.
Кафка не сопротивлялась. Она лишь слегка склонила голову к его плечу, позволив ему держать её так, как будто в этом объятии можно было остановить мир.
Дождь лил, холодный и тяжёлый, но внутри было тихо. Они не обменялись ни словом. Не было насмешек, не было признаний. Только её дыхание, ровное и спокойное, и его сердце, бьющееся так, словно впервые за долгое время оно не стремилось разорваться.
Он закрыл глаза. Впервые ему не нужно было слышать её «Послушай». Она и так была рядом. И этого хватало.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
Есть всегда некоторое безумие в любви. Но есть также и безумие в разуме.
"Послушай..."
Но голоса не было. Только хаос, в котором он тонул.
— …Чёрт… — сорвалось сквозь зубы.
Он закрыл глаза, но это лишь усугубило: воспоминания о ней, о её улыбке, о том, как она, едва коснувшись его плеча, могла приглушить бушующий ураган внутри.
Он ненавидел это. Ненавидел зависимость, ненавидел, что чужая женщина держит его разум в руках крепче, чем он сам. Но стоило честно спросить себя: как долго он сможет сопротивляться Маре без неё? И в груди стало пусто. Опасно пусто. Так пусто, что он впервые за долгое время почувствовал не только ярость — но и страх. Страх потерять её навсегда.
Он шёл по узкому переулку, и шаги отдавались в пустоте, как удары сердца. Мысли терзали сильнее, чем Мара.
"Чужая женщина…" — он повторял про себя эти слова, словно хотел убедить. Она — охотница за Стелларонами, манипулятор, мастер обмана. Для неё он — лишь орудие. Так должно быть.
Но тогда почему в самые тяжёлые минуты память цепляется именно за неё? Почему, когда Мара рвёт его разум на части, он жаждет услышать её голос, а не собственную волю? Почему простое воспоминание о её руке на его плече кажется теплее, чем сотни сражений, пережитых рядом с другими? Он остановился. Клинок в его руке дрогнул.
— Чужая?.. — он прошептал в темноту.
И сам же услышал, как внутри что-то оборвалось. Нет. Она слишком глубоко вросла в его сознание, в самое сердце его проклятия. Может, именно поэтому он и боится: что однажды осознает — Кафка для него уже не чужая. Никогда не была.
Холодный дождь лил с неба, превращая улицы окраины в зеркала из воды. Блэйд шагал вперёд, не замечая сырости: Мара бушевала внутри, но он упорно гнал её вниз, прикусывая губу до крови.
И вдруг он замер. На перекрёстке, под светом тусклого фонаря, стояла она. Кафка. Зонт в её руках почти не спасал — подол плаща был промокший, волосы блестели от дождя, пряди прилипали к щеке. Но она не двигалась, словно ждала. Её поза была спокойной, как всегда — и всё же в этой картине было что-то неестественно уязвимое. Блэйд сжал рукоять меча.
"Чужая женщина… должна быть чужой…", — снова мелькнула мысль. Но сердце, казалось, билось в унисон с дождевыми ударами о зонт.
Он сделал шаг, второй. Капли стекали по его лицу, но он не знал — это дождь или собственное напряжение превращается в боль.
— …Ты… — голос его дрогнул, он не ожидал этого.
— Блэйдик. Ты всё-таки нашёл меня, — Кафка подняла глаза, и её мягкая улыбка разрезала ночь. Он хотел броситься к ней — и в то же время оттолкнуть. Хотел укрыть её от дождя, но знал, что никогда не сможет укрыться сам.
"Чужая?.. Нет. Никогда не была."
Блэйд сделал последний шаг — и остановился прямо перед ней. Капли дождя барабанили по зонту, по его плечам, по клинку в руке. Он смотрел на неё — слишком долго, слишком пристально.
А потом, будто сам не заметив, как решился, откинул меч в сторону и шагнул ближе. Его руки сомкнулись вокруг неё, заслоняя от дождя всем телом. Зонт выскользнул из её пальцев и с тихим стуком упал в лужу.
Кафка не сопротивлялась. Она лишь слегка склонила голову к его плечу, позволив ему держать её так, как будто в этом объятии можно было остановить мир.
Дождь лил, холодный и тяжёлый, но внутри было тихо. Они не обменялись ни словом. Не было насмешек, не было признаний. Только её дыхание, ровное и спокойное, и его сердце, бьющееся так, словно впервые за долгое время оно не стремилось разорваться.
Он закрыл глаза. Впервые ему не нужно было слышать её «Послушай». Она и так была рядом. И этого хватало.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
𐙚 ирисайха 18+
золотой ад крик птички 18+.txt
🌟 : Когда я вижу такие комментарии, то я хиикаю и наслаждаюсь тем, как канонично могу описать события и взаимоотношения. Это очень мотивирует меня писать ещё больше и углубляться в персонажей🐰
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🌟 : citttnich_ вдохновляет меня своими видосиками с ними... Может быть тоже что-то написать с ними ехехе
А вообще сегодня хотела сесть и написать что-то по Фиби/Брант
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Предоплата.
#зарисовка #genshinimpact #fluff
🌟 😶 💕 😉 🌟
🎀 гонь костра трещал, освещая тёплыми всполохами лицо Ситлали. Ветер играл её косами, а внутри — всё кипело. Путешественник ушёл, оставив после себя невинную фразу: «Кинич говорил, что ты шумная...» Шумная. И только. Она вскинулась, словно укололи иглой.
— Так это правда? — голос прозвучал резко. — Ты и вправду сказал, что я... шумная? И всё?!
Кинич не сразу ответил. Он сидел напротив, спокойно чистил фрукт ножом, будто и не заметил бури, поднявшейся в её голосе. Лишь спустя миг поднял глаза.
— Разве это неправда? — спросил он тихо, без тени иронии, но и без нужного ей тепла. Девушка скрестила руки на груди, ногтем постукивая по плечу. В глазах полыхала обида.
— Неправда в том, что ты не сказал ничего хорошего! — она выдохнула и посмотрела на него. — Ни одного слова. Ты хоть понимаешь, как это звучит?
— Понимаю. Именно поэтому и сказал, — он пожал плечами. Эта невозмутимость свела её с ума. Слова застревали в горле, но гордость толкала их наружу.
— Ты мог бы... хоть раз... — она почти сорвалась на крик, потом осеклась, и слова вышли тише, надтреснуто: — Сказать, что я умная. Или смелая. Или... хоть что-нибудь.
Он наконец отложил нож и посмотрел прямо на неё. Его взгляд был не холодным, но прямым, будто он разглядывал её насквозь.
— А зачем? — произнёс он просто. — Ты и так это знаешь.
Она отшатнулась, будто её ударили. Слова, которые должны были утешить, прозвучали для неё пусто.
— Ты ничего не понимаешь... — прошептала она, и в голосе зазвенела боль.
Она резко отвернулась к темноте, к ночи, к огню — лишь бы не к нему. Глаза блестели не от огня, а от влаги, которую она упрямо не позволяла сорваться слезами. Ей нужны были не факты, а признание. Не молчаливое спокойствие, а слово, которое согрело бы душу. Но Кинич, как всегда, остался камнем — прочным, надёжным, и совершенно неприступным.
Внутри всё стучало и ломалось, и наконец слова сами сорвались с её губ, низко, почти глухо:
— Знаешь... я жалею, что опять попыталась почувствовать себя человеком.
Голос её был надломленным, как сухая ветка. Она не смотрела на него — не хотела видеть его спокойных глаз, в которых не отражалась её буря. Несколько мгновений тянулась тишина. Только потрескивал костёр, и ветер шевелил травы вокруг. Она уже пожалела, что сказала это вслух. И вдруг рядом стало теплее.
На плечи опустилось что-то тяжёлое, грубое, пахнущее дорогой и дымом. Она узнала его кофтy сразу — слишком велика, слишком тепла, слишком его. Кинич ничего не сказал. Лишь задержался рядом на секунду, будто убеждался, что она не сбросит ткань. Потом вернулся к своему месту, сел так же спокойно, как прежде, и снова взял нож в руки. Но Ситлали больше не дрожала. Она чувствовала вес его вещи на себе — и в этом молчаливом жесте было куда больше, чем в сотне слов.
— Ты слишком много ждёшь от моих слов, — сказал он ровно, чуть ниже обычного. — Но если хочешь знать... рядом с тобой всегда шумно. И никогда не пусто.
Эти слова были просты, почти грубоваты. Не сравнение с небом, не сладкая похвала — но для неё они оказались важнее всего. Девушка выдохнула, коротко, как после долгого бега. Тепло его кофты давило на плечи, и обида медленно таяла, как снег под солнцем. Она не повернулась к нему, не улыбнулась, не ответила — лишь сжала ткань сильнее, будто хотела спрятать в ней дрожь.
И впервые позволила себе просто ждать. Ждать других слов, других признаний, других комплиментов. Даже если не сегодня, даже если не завтра. Теперь она знала: они будут. Она ещё долго молчала, греясь у костра и чувствуя его тяжёлую кофту на плечах. Наконец она вскинула подбородок и бросила ему через огонь:
— Достанешь мне новую книгу. Ту самую. Я хочу её первой.
Парень поднял взгляд от огня. В его лице не дрогнуло ни одной черты, только в глазах мелькнуло что-то живое.
#зарисовка #genshinimpact #fluff
— Так это правда? — голос прозвучал резко. — Ты и вправду сказал, что я... шумная? И всё?!
Кинич не сразу ответил. Он сидел напротив, спокойно чистил фрукт ножом, будто и не заметил бури, поднявшейся в её голосе. Лишь спустя миг поднял глаза.
— Разве это неправда? — спросил он тихо, без тени иронии, но и без нужного ей тепла. Девушка скрестила руки на груди, ногтем постукивая по плечу. В глазах полыхала обида.
— Неправда в том, что ты не сказал ничего хорошего! — она выдохнула и посмотрела на него. — Ни одного слова. Ты хоть понимаешь, как это звучит?
— Понимаю. Именно поэтому и сказал, — он пожал плечами. Эта невозмутимость свела её с ума. Слова застревали в горле, но гордость толкала их наружу.
— Ты мог бы... хоть раз... — она почти сорвалась на крик, потом осеклась, и слова вышли тише, надтреснуто: — Сказать, что я умная. Или смелая. Или... хоть что-нибудь.
Он наконец отложил нож и посмотрел прямо на неё. Его взгляд был не холодным, но прямым, будто он разглядывал её насквозь.
— А зачем? — произнёс он просто. — Ты и так это знаешь.
Она отшатнулась, будто её ударили. Слова, которые должны были утешить, прозвучали для неё пусто.
— Ты ничего не понимаешь... — прошептала она, и в голосе зазвенела боль.
Она резко отвернулась к темноте, к ночи, к огню — лишь бы не к нему. Глаза блестели не от огня, а от влаги, которую она упрямо не позволяла сорваться слезами. Ей нужны были не факты, а признание. Не молчаливое спокойствие, а слово, которое согрело бы душу. Но Кинич, как всегда, остался камнем — прочным, надёжным, и совершенно неприступным.
Внутри всё стучало и ломалось, и наконец слова сами сорвались с её губ, низко, почти глухо:
— Знаешь... я жалею, что опять попыталась почувствовать себя человеком.
Голос её был надломленным, как сухая ветка. Она не смотрела на него — не хотела видеть его спокойных глаз, в которых не отражалась её буря. Несколько мгновений тянулась тишина. Только потрескивал костёр, и ветер шевелил травы вокруг. Она уже пожалела, что сказала это вслух. И вдруг рядом стало теплее.
На плечи опустилось что-то тяжёлое, грубое, пахнущее дорогой и дымом. Она узнала его кофтy сразу — слишком велика, слишком тепла, слишком его. Кинич ничего не сказал. Лишь задержался рядом на секунду, будто убеждался, что она не сбросит ткань. Потом вернулся к своему месту, сел так же спокойно, как прежде, и снова взял нож в руки. Но Ситлали больше не дрожала. Она чувствовала вес его вещи на себе — и в этом молчаливом жесте было куда больше, чем в сотне слов.
— Ты слишком много ждёшь от моих слов, — сказал он ровно, чуть ниже обычного. — Но если хочешь знать... рядом с тобой всегда шумно. И никогда не пусто.
Эти слова были просты, почти грубоваты. Не сравнение с небом, не сладкая похвала — но для неё они оказались важнее всего. Девушка выдохнула, коротко, как после долгого бега. Тепло его кофты давило на плечи, и обида медленно таяла, как снег под солнцем. Она не повернулась к нему, не улыбнулась, не ответила — лишь сжала ткань сильнее, будто хотела спрятать в ней дрожь.
И впервые позволила себе просто ждать. Ждать других слов, других признаний, других комплиментов. Даже если не сегодня, даже если не завтра. Теперь она знала: они будут. Она ещё долго молчала, греясь у костра и чувствуя его тяжёлую кофту на плечах. Наконец она вскинула подбородок и бросила ему через огонь:
— Достанешь мне новую книгу. Ту самую. Я хочу её первой.
Парень поднял взгляд от огня. В его лице не дрогнуло ни одной черты, только в глазах мелькнуло что-то живое.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
— Достану, — сказал он просто. — Но оплата вперёд.
Ситлали фыркнула, собираясь возразить, но он не дал ей шанса.
— Поцелуй, — произнёс он так же спокойно, как будто называл цену за мешок зерна.
Ветер качнул пламя, осветив её изумлённое лицо. На миг она потеряла дар речи — он говорил об этом так буднично, что возмутиться было невозможно.
— Ты... — начала она, но слова застряли.
— Это тоже сделка, — Кинич чуть склонил голову. — Ты же сама любишь честные условия.
Она выдохнула — резкий, рваный выдох, будто смеялась и злилась одновременно. Секунду ещё смотрела на него исподлобья, потом подалась вперёд, преодолев огонь взглядом и расстоянием, и коротко коснулась его губ.
— Считай, что предоплата внесена, — бросила она, отстраняясь.
Ситлали фыркнула, собираясь возразить, но он не дал ей шанса.
— Поцелуй, — произнёс он так же спокойно, как будто называл цену за мешок зерна.
Ветер качнул пламя, осветив её изумлённое лицо. На миг она потеряла дар речи — он говорил об этом так буднично, что возмутиться было невозможно.
— Ты... — начала она, но слова застряли.
— Это тоже сделка, — Кинич чуть склонил голову. — Ты же сама любишь честные условия.
Она выдохнула — резкий, рваный выдох, будто смеялась и злилась одновременно. Секунду ещё смотрела на него исподлобья, потом подалась вперёд, преодолев огонь взглядом и расстоянием, и коротко коснулась его губ.
— Считай, что предоплата внесена, — бросила она, отстраняясь.
🐰 : всем пиривет. Я готова взять парочку заказиков. Маленьких и больших. Я не против написать фф по вашим любимым отп или с вашими осочками. Все для вас. Прайс весь здесь: https://irisaihaprice.straw.page/
Буду рада, если захотите взять до 5 вордовских страниц🐰
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
irisaihaprice.straw.page
irisaihaprice's strawpage
Made with StrawPage
💘2
Вихрь Сотворений: Когда Логос склоняется.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
🌟 🌟 💕 🤩 🌟
🤩 е сразу явилась она взору его — лишь отблеск золота на дальнем балконе зацепил взгляд, подобно солнечному лучу, пробившему мраморный проём храма. Она стояла недвижно, словно сама ткань вечера оплела её лик и силуэт, заключив в объятия света и тени.
И тогда разум Анаксагoра, обычно строгий и холодный, дрогнул, как нерушимый храм, потревоженный внезапной бурей. Мысли, всегда течшие прямыми и ясными линиями, обратились в вихрь: «Сияние… свет… но почему оно не хаос, а скрытый порядок? Золото её рук — нить, из которой ткётся сам Logos, или сети, в которые пленятся те, кто дерзнет созерцать слишком долго?»
Внутри всё смешалось, и строгий храм философии его обрушился под тяжестью образов, которых он стыдился. Аглая предстала перед ним как Харита, как сама Афродита, как воплощение искушения, имени которому смертному не полагается давать. И всё же он не смел отвести взор.
Его разум взывал, подобно устремлённому к небу голосу логоса: «Это лишь иллюзия… лишь отражение света. Всё подлежит рассудку и закону разума». Но иной, тихий шёпот звучал в сердце его, как дыхание богини: «Разве красота не есть часть истины? Разве порядок не рождается из гармонии?»
Анаксагор сжал пальцы, будто хотел ухватить ускользающую мысль, подобно воде, ускользающей сквозь каменные ладони. Он не боялся самой Аглаи, но страшился того, что в её сиянии рушится привычный мир, и наука перестаёт быть единственным господином его разума.
Он приблизился, и каждый его шаг эхом отзывался под сводами, словно сама тишина храма внимает приближению смертного к божественному свету. Аглая подняла голову, и золотые нити в её руках затрепетали, подобно живым искрам, отвечая на появление философа.
— Ты смотришь так, словно желаешь распутать меня, — произнесла она тихо. В её голосе не было вызова, но проскользнула лёгкая насмешка, как у музы, испытывающей поэта, чей ум пытается постичь непостижимое.
— Всё в мире подлежит разуму, — произнёс он, и дыхание его задержалось, — даже узоры, что плетут твои золотые нити.
— Значит ли это, что и сама судьба подчинится твоим вычислениям? — Аглая слегка склонила голову, и золотая прядь скользнула по щеке, словно солнечный луч, прошедший сквозь тёмные своды. — Берегись, философ. Мойры редко терпят тех, кто дерзает обмануть их нити.
— Судьба… — он отвёл взгляд, но лишь на мгновение, — …это узор, а узоры можно постичь, даже если сотканы они светом.
— Ты говоришь, как смертный, ищущий истину, — улыбнулась она. И улыбка её была подобна факелу, вспыхнувшему в глубокой тьме, озаряя тайны, которые не каждому дано постичь.
Слова висели между ними, подобно натянутой золотой нити — готовой либо оборваться, либо связать их навеки, как предначертано богами. Анаксагор сделал шаг вперёд, и в тот миг руки его, будто ведомые невидимым законом судьбы, сами нашли путь к сияющим нитям. Они обвивали Аглаю, словно ореол света, обнимая плечи и талию богини. Но философ, привыкший разрушать, не вознёс поклонение — он схватил нити и рывком разорвал их. И нити вспыхнули, как солнечные лучи, разлетаясь искрами, а воздух наполнился тихим, чудесным звоном.
Аглая не отшатнулась. Напротив — её пальцы потянулись к нему, лёгкие, но властные, как сама рука Фортуны. Она коснулась его запястий, и в этом прикосновении заключалась сила, превосходящая его порыв разрушения. Её руки медленно, но неумолимо притянули его, словно сама Судьба решила вернуть власть, которую он дерзнул оспорить.
— Разорвать легко, — прошептала она, взирая прямо в глаза его, — но разве ты не сознаёшь? Эти нити всегда находят путь вновь, ибо ведут их боги.
Дыхание его сбилось. На миг показалось, что холодная и непоколебимая мудрость, оплот разума, исчезла в сиянии её присутствия. Осталась лишь она: Аглая, свет, прикосновение которой рушило все стены философии смертного.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
И тогда разум Анаксагoра, обычно строгий и холодный, дрогнул, как нерушимый храм, потревоженный внезапной бурей. Мысли, всегда течшие прямыми и ясными линиями, обратились в вихрь: «Сияние… свет… но почему оно не хаос, а скрытый порядок? Золото её рук — нить, из которой ткётся сам Logos, или сети, в которые пленятся те, кто дерзнет созерцать слишком долго?»
Внутри всё смешалось, и строгий храм философии его обрушился под тяжестью образов, которых он стыдился. Аглая предстала перед ним как Харита, как сама Афродита, как воплощение искушения, имени которому смертному не полагается давать. И всё же он не смел отвести взор.
Его разум взывал, подобно устремлённому к небу голосу логоса: «Это лишь иллюзия… лишь отражение света. Всё подлежит рассудку и закону разума». Но иной, тихий шёпот звучал в сердце его, как дыхание богини: «Разве красота не есть часть истины? Разве порядок не рождается из гармонии?»
Анаксагор сжал пальцы, будто хотел ухватить ускользающую мысль, подобно воде, ускользающей сквозь каменные ладони. Он не боялся самой Аглаи, но страшился того, что в её сиянии рушится привычный мир, и наука перестаёт быть единственным господином его разума.
Он приблизился, и каждый его шаг эхом отзывался под сводами, словно сама тишина храма внимает приближению смертного к божественному свету. Аглая подняла голову, и золотые нити в её руках затрепетали, подобно живым искрам, отвечая на появление философа.
— Ты смотришь так, словно желаешь распутать меня, — произнесла она тихо. В её голосе не было вызова, но проскользнула лёгкая насмешка, как у музы, испытывающей поэта, чей ум пытается постичь непостижимое.
— Всё в мире подлежит разуму, — произнёс он, и дыхание его задержалось, — даже узоры, что плетут твои золотые нити.
— Значит ли это, что и сама судьба подчинится твоим вычислениям? — Аглая слегка склонила голову, и золотая прядь скользнула по щеке, словно солнечный луч, прошедший сквозь тёмные своды. — Берегись, философ. Мойры редко терпят тех, кто дерзает обмануть их нити.
— Судьба… — он отвёл взгляд, но лишь на мгновение, — …это узор, а узоры можно постичь, даже если сотканы они светом.
— Ты говоришь, как смертный, ищущий истину, — улыбнулась она. И улыбка её была подобна факелу, вспыхнувшему в глубокой тьме, озаряя тайны, которые не каждому дано постичь.
Слова висели между ними, подобно натянутой золотой нити — готовой либо оборваться, либо связать их навеки, как предначертано богами. Анаксагор сделал шаг вперёд, и в тот миг руки его, будто ведомые невидимым законом судьбы, сами нашли путь к сияющим нитям. Они обвивали Аглаю, словно ореол света, обнимая плечи и талию богини. Но философ, привыкший разрушать, не вознёс поклонение — он схватил нити и рывком разорвал их. И нити вспыхнули, как солнечные лучи, разлетаясь искрами, а воздух наполнился тихим, чудесным звоном.
Аглая не отшатнулась. Напротив — её пальцы потянулись к нему, лёгкие, но властные, как сама рука Фортуны. Она коснулась его запястий, и в этом прикосновении заключалась сила, превосходящая его порыв разрушения. Её руки медленно, но неумолимо притянули его, словно сама Судьба решила вернуть власть, которую он дерзнул оспорить.
— Разорвать легко, — прошептала она, взирая прямо в глаза его, — но разве ты не сознаёшь? Эти нити всегда находят путь вновь, ибо ведут их боги.
Дыхание его сбилось. На миг показалось, что холодная и непоколебимая мудрость, оплот разума, исчезла в сиянии её присутствия. Осталась лишь она: Аглая, свет, прикосновение которой рушило все стены философии смертного.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Они стояли слишком близко, чтобы слова имели власть. Его руки дрожали от ярости разрушителя, её — от силы созидательницы. И в тот миг напряжение разом оборвалось. Анаксагор наклонился, и губы их встретились. Поцелуй не был нежным — он был бурей, столкновением Разума и Сияния, Логоса и Судьбы.
В тот же миг золотые нити, разорванные руками его, вспыхнули вновь, но уже не вокруг Аглаи — они охватили весь зал. Стены задрожали, а мраморные колонны засверкали, словно в них пробудился скрытый свет, древний и всевидящий. Казалось, сама ткань мира изменилась: линии пространства изгибались, порядок уступал место новому узору, сотканному руками смертного и богини.
Они стали его центром. Дыхание её смешалось с его, и в сиянии искр рождался новый мир, словно боги, наблюдавшие из-за пределов времени, на миг позволили двум смертным переписать закон вселенной. Она отстранилась ровно настолько, чтобы взирать в глаза его, сияющие разумом и изумлением.
— Видишь, философ? — дрожал её голос, но не от слабости, а от силы, — даже Logos склоняется перед любовью.
И в ту секунду Анаксагор постиг: истина не рушится, она меняется. И её лик был ближе ему, чем все звёзды и числа, которыми он жил прежде, ближе, чем сами законы мироздания.
В тот же миг золотые нити, разорванные руками его, вспыхнули вновь, но уже не вокруг Аглаи — они охватили весь зал. Стены задрожали, а мраморные колонны засверкали, словно в них пробудился скрытый свет, древний и всевидящий. Казалось, сама ткань мира изменилась: линии пространства изгибались, порядок уступал место новому узору, сотканному руками смертного и богини.
Они стали его центром. Дыхание её смешалось с его, и в сиянии искр рождался новый мир, словно боги, наблюдавшие из-за пределов времени, на миг позволили двум смертным переписать закон вселенной. Она отстранилась ровно настолько, чтобы взирать в глаза его, сияющие разумом и изумлением.
— Видишь, философ? — дрожал её голос, но не от слабости, а от силы, — даже Logos склоняется перед любовью.
И в ту секунду Анаксагор постиг: истина не рушится, она меняется. И её лик был ближе ему, чем все звёзды и числа, которыми он жил прежде, ближе, чем сами законы мироздания.
🐰 : решила удариться немного в эпос, чтобы сделать зарисовку более атмосферной и эпической. Греческие мифы как смысл жизни, кстати.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🐰 : Сначала я проснулась и вижу письмо от зина, в который подала заявку. Я такая: нифига, как прикольно, наверное меня взяли.
Меня взяли, но только я буду в основном составе, если кто-то уйдет. Мне стало так грустно и обидно, что я буквально сижу и чуть ли не реву. Я в жизни ничего так не ждала, как приглашение в этот зин. Надеюсь, что кто-то ливнет и я займу это место👼 👼 👼
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤4
мой щит.docx
24.3 KB
Mein Schild.
#фанфик #GenshinImpact #fluff
🌟 🌟 💕 🌟 🌟
#фанфик #GenshinImpact #fluff
🤩 разгар Праздника ветров в Мондштадте Джин вновь погружается в бесконечные бумаги и расчёты, забывая о самом главном — весне, смехе и радости. Но неожиданное появление Дилюка, её детского друга и рыцаря по клятве, разрушает её рутинную защиту. Старые воспоминания, детские обещания и тайные чувства вспыхивают заново, когда ветер, музыка и песня Барбатоса становятся свидетелями их тихой, но глубокой близости.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🐰 : Молчать долго невозможно, особенно когда целое поколение выросло в интернете и является его частью. Так вот, сегодня сидели на парах, решали юр задачи, но вот незадача! интернет не работает, потому что его отключают. причем не просто как до этого на пару часиков, я как приехала на пары, так и уехала домой без интернета. (ходила на вб, вот незадача, все еще не было интернета). Белый список приложений, которые работают даже при отсутствии интернета, является полным говном. Вк уже давно надо отправить на упокой. Пользы от вк как от балерины в шахтах.
Я за свободу доступа к информации, я за свободу доступа к ресурсам, которые интересуют людей. Я напомню новый закон на 100500 страниц, где собрали кучу запрещенных сайтов, иначе вы иноагент, экстремист и предатель Родины. А разве предатели Родины любят свою страну? Разве предатели Родины будут говорить правду в лицо? Но самое хорошее у нас же только правительство, а все неугодные им — неправильные граждане.
При всей моей любви к моей стране, я хочу переехать. Переехать туда, где нет ограничения моей свободы. В какой момент правительство решило, что им закон не писан? Так вот, почему я все же никогда не стану юристом... отвечу на вопрос. Я за справделивость и за честность. Я не буду угодной государству. Потому что я иду против всех решений государства. Я даже быстрее нарою всю информацию на депутатов (у меня есть список прав и свобод, которые нарушает РКН кстати, я уже все нашла).
Правительство решило поиграть в героев, хорошо. Я буду героем. Героем который решает, что разрушенная страна не приносит никакой пользы обществу, вымирающая страна не будет развиваться. Все деградирует.
Интернет? Запрещают. Искусство? Запрещают. Что дальше? Говорить будет нельзя? Или иметь опозицию? Раз решили поиграть в законотворяшек, я поиграю по вашим правилам, раз вы так цепляетесь за закон. А если не устроит, то что же вы такие правильные только тогда, когда вам надо?)
Гнева моего не хватает. А если так уж пойдет дальше, то буду просить убежище в другой стране, лишь бы не здесь. Лишь бы не умереть в говне). Монополия никогда не решит ничего. А эгоцентризм лишь усугубит все.
Рыба гниет с головы.
Про белый лист приложений. ВК НИКОМУ НЕ НУЖЕН КАК И МАКС. Операторы в РФ тоже те еще твари. Гореть вам всем в аду. Я буду вас там ждать.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM