— Всё. Забронировано. Теперь тебе придётся пережить выставку со мной, даже если накануне у тебя будет ночная работа над проектом.
— Отлично, — сказал он, снова взяв в руки карандаш. — Будет повод снова купить тебе чай и булочку.
Она хотела возразить, но только закатила глаза и спрятала улыбку в ладонь.
— Отлично, — сказал он, снова взяв в руки карандаш. — Будет повод снова купить тебе чай и булочку.
Она хотела возразить, но только закатила глаза и спрятала улыбку в ладонь.
🌟 : я напишу фанфик по какому-нибудь пейрингу, обещаю... а пока я просто наслаждаюсь своими дуриками❇ . они же такие силлики... а езе обязательно научусь рисовать и буду их выкладывать... а потом начнем новую историю, когда допишу "Язык любви". мб это кто-то будет из зетки (я начала играть в нее. или по Фиби и Брант напишу что-то. Давно этих не было люликов. Как раз выходные свободны)))).🌟
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Дракон и предсказатель.
#зарисовка #HonkaiStarRail #au
🌟 🌟 🌟
Зал Предвечного Сияния был огромен, как сама власть императора, и тих, как утро перед грозой. Нефритовые колонны тянулись к потолку, где на золотом фоне, в облаках из тончайшей росписи, вечно кружили фениксы. В воздухе смешивались запахи сандала, старых свитков и свежей хризантемы из сада императрицы. Сквозь решётчатые окна падал свет утреннего солнца, и золотые лучи ложились на мрамор, дробясь, как клинки копейщиков на параде.
У подножия трона стояла Фу Сюань. На ней был длинный халат цвета тёмной сливы, с вышивкой в виде парящих журавлей. На плечах — тонкая шёлковая накидка, переливающаяся серебром, как зимняя река. Волосы собраны в высокую причёску, увенчанную нефритовой шпилькой в форме полумесяца, а на лбу — золотой обруч с лазуритом, отливающим синим светом Инь. Её ладони были сложены перед собой, а взгляд — прямой, как клинок, заточенный для правды.
Двери зала распахнулись, и в тишину шагнул Цзинь Юань. Его доспехи сияли медью и золотом, а на наплечниках вились драконьи головы — Ян в своей грозной ипостаси. На груди — пластина с выгравированным символом грома, олицетворяющим гнев Неба. Под доспехами виднелся тёмно-синий хитон, а на поясе висела изогнутая сабля, рукоять которой была обмотана красным шнуром. За его спиной, почти прозрачный, мерцал силуэт белого дракона Байлуня — небесного стража, духа, родившегося из дыхания гор Циньлин.
— Великий предсказатель, — произнёс он, склоняя голову лишь на волосок от вежливости. — Фу Сюань.
— Генерал Цзинь Юань, — она ответила тем же, но в её голосе слышалось предостережение. — Ветер с запада несёт дурные знаки. Твои громы могут их развеять… или усилить…
Луч солнца, пробившись сквозь резную решётку, упал на их лица: на ней он засиял холодным серебром, на нём — горячим золотом. Казалось, сама судьба чертит на их обликах круг Инь и Ян, который либо замкнётся, либо разорвётся.
Фу Сюань медленно подняла руку и коснулась края своего зеркала Сюаньцзин, что покоилось на низком столике рядом. Его поверхность была темна, как озеро в полночь, но в глубине дрожали слабые огни, словно отражённые молнии.
— Есть предзнаменования, что земля дрогнет, а небо прогремит, — её голос был ровен, но каждое слово звучало как удар колокола. — И как сказано в "Чу цы": "Тот, кто не различает знаки, сам становится жертвой судьбы".
Цзинь Юань сделал несколько шагов вперёд. Его шаги были тяжёлыми, как удары боевого барабана на рассвете. Байлунь за его спиной тихо зарычал, и в этом звуке слышался далёкий гром.
— Я не мудрец, чтобы читать по облакам и теням, — он слегка усмехнулся, но в глазах было напряжение. — Но я знаю: гром — лишь предупреждение перед бурей. А буря решает всё силой, а не словами.
— Сила без предвидения, — Фу Сюань чуть прищурилась. — как меч без острия. Великая стена не падает от одной молнии, но трещит от дождя, которого никто не заметил.
— Тогда, Великий предсказатель, — Он остановился в нескольких шагах от неё, и солнечный свет соскользнул с его плеч на золотые наплечники-драконы. — скажи мне: будет ли дракон хранить стены или разрушит их?
Фу Сюань перевела взгляд на зеркало. В глубине вспыхнул образ — молнии, бьющие в горы, и тень дракона, распахнувшего крылья над городом. Образ дрогнул, сменился пламенем и пеплом.
— Ответ ещё не вырезан на камне, — она вернула взгляд к нему. — Но помни: камень легче расколоть, чем соединить.
В этот момент где-то вдалеке громыхнуло, хотя небо над столицей было ясным. Байлунь поднял голову, будто услышал зов, и в его янтарных глазах сверкнул отблеск той самой бури, о которой они оба говорили. Гром за стенами дворца стих так же внезапно, как и раздался. В зале снова остался только шелест благовоний и тихое дыхание Байлуня. Цзинь Юань всмотрелся в лицо Фу Сюань.
— Судьба, предсказанная в одиночестве, часто обманывает, — сказал он, чуть наклонив голову. — Судьба, встреченная вместе, склонна быть благосклонной. Я иду туда, где гром встречает хаос. Пойдёшь ли ты рядом, чтобы твои звёзды и мой гром говорили в один голос?
#зарисовка #HonkaiStarRail #au
Зал Предвечного Сияния был огромен, как сама власть императора, и тих, как утро перед грозой. Нефритовые колонны тянулись к потолку, где на золотом фоне, в облаках из тончайшей росписи, вечно кружили фениксы. В воздухе смешивались запахи сандала, старых свитков и свежей хризантемы из сада императрицы. Сквозь решётчатые окна падал свет утреннего солнца, и золотые лучи ложились на мрамор, дробясь, как клинки копейщиков на параде.
У подножия трона стояла Фу Сюань. На ней был длинный халат цвета тёмной сливы, с вышивкой в виде парящих журавлей. На плечах — тонкая шёлковая накидка, переливающаяся серебром, как зимняя река. Волосы собраны в высокую причёску, увенчанную нефритовой шпилькой в форме полумесяца, а на лбу — золотой обруч с лазуритом, отливающим синим светом Инь. Её ладони были сложены перед собой, а взгляд — прямой, как клинок, заточенный для правды.
Двери зала распахнулись, и в тишину шагнул Цзинь Юань. Его доспехи сияли медью и золотом, а на наплечниках вились драконьи головы — Ян в своей грозной ипостаси. На груди — пластина с выгравированным символом грома, олицетворяющим гнев Неба. Под доспехами виднелся тёмно-синий хитон, а на поясе висела изогнутая сабля, рукоять которой была обмотана красным шнуром. За его спиной, почти прозрачный, мерцал силуэт белого дракона Байлуня — небесного стража, духа, родившегося из дыхания гор Циньлин.
— Великий предсказатель, — произнёс он, склоняя голову лишь на волосок от вежливости. — Фу Сюань.
— Генерал Цзинь Юань, — она ответила тем же, но в её голосе слышалось предостережение. — Ветер с запада несёт дурные знаки. Твои громы могут их развеять… или усилить…
Луч солнца, пробившись сквозь резную решётку, упал на их лица: на ней он засиял холодным серебром, на нём — горячим золотом. Казалось, сама судьба чертит на их обликах круг Инь и Ян, который либо замкнётся, либо разорвётся.
Фу Сюань медленно подняла руку и коснулась края своего зеркала Сюаньцзин, что покоилось на низком столике рядом. Его поверхность была темна, как озеро в полночь, но в глубине дрожали слабые огни, словно отражённые молнии.
— Есть предзнаменования, что земля дрогнет, а небо прогремит, — её голос был ровен, но каждое слово звучало как удар колокола. — И как сказано в "Чу цы": "Тот, кто не различает знаки, сам становится жертвой судьбы".
Цзинь Юань сделал несколько шагов вперёд. Его шаги были тяжёлыми, как удары боевого барабана на рассвете. Байлунь за его спиной тихо зарычал, и в этом звуке слышался далёкий гром.
— Я не мудрец, чтобы читать по облакам и теням, — он слегка усмехнулся, но в глазах было напряжение. — Но я знаю: гром — лишь предупреждение перед бурей. А буря решает всё силой, а не словами.
— Сила без предвидения, — Фу Сюань чуть прищурилась. — как меч без острия. Великая стена не падает от одной молнии, но трещит от дождя, которого никто не заметил.
— Тогда, Великий предсказатель, — Он остановился в нескольких шагах от неё, и солнечный свет соскользнул с его плеч на золотые наплечники-драконы. — скажи мне: будет ли дракон хранить стены или разрушит их?
Фу Сюань перевела взгляд на зеркало. В глубине вспыхнул образ — молнии, бьющие в горы, и тень дракона, распахнувшего крылья над городом. Образ дрогнул, сменился пламенем и пеплом.
— Ответ ещё не вырезан на камне, — она вернула взгляд к нему. — Но помни: камень легче расколоть, чем соединить.
В этот момент где-то вдалеке громыхнуло, хотя небо над столицей было ясным. Байлунь поднял голову, будто услышал зов, и в его янтарных глазах сверкнул отблеск той самой бури, о которой они оба говорили. Гром за стенами дворца стих так же внезапно, как и раздался. В зале снова остался только шелест благовоний и тихое дыхание Байлуня. Цзинь Юань всмотрелся в лицо Фу Сюань.
— Судьба, предсказанная в одиночестве, часто обманывает, — сказал он, чуть наклонив голову. — Судьба, встреченная вместе, склонна быть благосклонной. Я иду туда, где гром встречает хаос. Пойдёшь ли ты рядом, чтобы твои звёзды и мой гром говорили в один голос?
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Фу Сюань молча провела пальцами по зеркалу, и в его глубине заструились слабые образы — дорога, горы, и два силуэта, идущие бок о бок. Она знала: видение может быть обещанием, но также и предупреждением.
— Путь в горы Циньлин — это путь к позвоночнику дракона Поднебесной, — произнесла она медленно. — Там встречаются ветры с четырёх сторон света, и только тот, кому благоволит Небесный мандат, пройдёт невредимым. Но если звёзды зовут — я пойду. Лотос растёт даже в мутной воде.
— Тогда, — его глаза блеснули, и он коротко кивнул. —пусть молнии и судьба соплетут один свиток. Мы посмотрим, что напишет небо.
Врата Сяньлэ распахнулись с гулом, и стражники, одетые в броню из бронзовых пластин и покрытые шелковыми повязками с узорами Цинь, ударили алебардами о каменный пол, отдавая честь.
Над ними, в высоких нишах, стояли каменные львы — символы власти и защиты, воплощение Небесного мандата, — и их глаза, выточенные из чёрного нефрита, словно следили за каждым шагом уходящих. На спинах львов уже оседал тонкий утренний туман, который тянулся с гор Циньлин, словно обещая испытания впереди.
Фу Сюань и Цзинь Юань вышли из ворот бок о бок. За ними следовали всадники и носильщики с сундуками — в них хранились свитки с предсказаниями, карты звёзд и боевое снаряжение.
На площади у ворот собрался люд — купцы в длинных халатах, солдаты в чешуйчатых кирасах и монахи с резными деревянными бусами на шее. Люди тянули руки, чтобы коснуться полы её одеяния или его доспеха — на удачу и защиту. У подножия крепостных стен седой жрец в шапке из чёрного нефрита, украшенной символами Инь и Ян, поднёс им чашу с рисовым вином, выдержанным по древнему рецепту Цинь.
— Да будут ваши шаги быстры, а ваши тени длинны, — произнёс он старинной формулой, от которой у толпы пробежал тихий ропот.
Цзинь Юань принял чашу и сделал глоток, передавая её Фу Сюань. Она отпила, и капля вина упала на мрамор, расплывшись красным пятном, похожим на зарю на горизонте. Байлунь, до этого скрытый, появился из-за плеча Цзинь Юаня — полупрозрачный, с чешуёй, блестящей, как свежевыточенный нефрит. Дракон поднял голову и издал тихий, но гулкий рёв — словно предупреждение и благословение одновременно.
Вдали, где горы Циньлин терялись в утреннем тумане, прокатился глухой, почти неестественный гром — зов, на который им предстояло ответить.
— Плохой знак? — спросил Цзинь Юань, не отрывая взгляда от горизонта.
— Это не знак, — ответила Фу Сюань тихо. — Это зов.
Они двинулись вперёд, и за ними медленно закрылись огромные ворота с медными шипами. Каменные львы смотрели им вслед, словно испытывая: вернутся ли они.
— Путь в горы Циньлин — это путь к позвоночнику дракона Поднебесной, — произнесла она медленно. — Там встречаются ветры с четырёх сторон света, и только тот, кому благоволит Небесный мандат, пройдёт невредимым. Но если звёзды зовут — я пойду. Лотос растёт даже в мутной воде.
— Тогда, — его глаза блеснули, и он коротко кивнул. —пусть молнии и судьба соплетут один свиток. Мы посмотрим, что напишет небо.
Врата Сяньлэ распахнулись с гулом, и стражники, одетые в броню из бронзовых пластин и покрытые шелковыми повязками с узорами Цинь, ударили алебардами о каменный пол, отдавая честь.
Над ними, в высоких нишах, стояли каменные львы — символы власти и защиты, воплощение Небесного мандата, — и их глаза, выточенные из чёрного нефрита, словно следили за каждым шагом уходящих. На спинах львов уже оседал тонкий утренний туман, который тянулся с гор Циньлин, словно обещая испытания впереди.
Фу Сюань и Цзинь Юань вышли из ворот бок о бок. За ними следовали всадники и носильщики с сундуками — в них хранились свитки с предсказаниями, карты звёзд и боевое снаряжение.
На площади у ворот собрался люд — купцы в длинных халатах, солдаты в чешуйчатых кирасах и монахи с резными деревянными бусами на шее. Люди тянули руки, чтобы коснуться полы её одеяния или его доспеха — на удачу и защиту. У подножия крепостных стен седой жрец в шапке из чёрного нефрита, украшенной символами Инь и Ян, поднёс им чашу с рисовым вином, выдержанным по древнему рецепту Цинь.
— Да будут ваши шаги быстры, а ваши тени длинны, — произнёс он старинной формулой, от которой у толпы пробежал тихий ропот.
Цзинь Юань принял чашу и сделал глоток, передавая её Фу Сюань. Она отпила, и капля вина упала на мрамор, расплывшись красным пятном, похожим на зарю на горизонте. Байлунь, до этого скрытый, появился из-за плеча Цзинь Юаня — полупрозрачный, с чешуёй, блестящей, как свежевыточенный нефрит. Дракон поднял голову и издал тихий, но гулкий рёв — словно предупреждение и благословение одновременно.
Вдали, где горы Циньлин терялись в утреннем тумане, прокатился глухой, почти неестественный гром — зов, на который им предстояло ответить.
— Плохой знак? — спросил Цзинь Юань, не отрывая взгляда от горизонта.
— Это не знак, — ответила Фу Сюань тихо. — Это зов.
Они двинулись вперёд, и за ними медленно закрылись огромные ворота с медными шипами. Каменные львы смотрели им вслед, словно испытывая: вернутся ли они.
𐙚 ирисайха 18+
🌟 : готова взять работу на тысячу слов. если вдруг кто-то захочет. ну или возьму несколько работ по 400 слов... как карта ляжет. не забывайте о скидке... и всей информации, которая тут предоставлена!!!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Нить олив и крыльев.
#зарисовка #angst #cookierunkingdom
🌟 🌟 🌟
🤩 олнце медленно клонилось к горизонту, проливая на землю последние капли пурпурного и золотого света. Воздух был густ от аромата спелого винограда и прогретых за день оливковых ветвей. Лёгкий вечерний ветер шуршал в листве, заставляя старые каменные арки тихо потрескивать, как если бы они помнили слишком много историй.
Шугарфлай стояла у края фонтана, тонкие пальцы едва касались мраморного края, а взгляд — спокойной глади воды, где уже отражались первые звёзды, будто небо спустилось к её ногам. Её лёгкие крылья дрожали, словно улавливая каждую ноту тихого дыхания сада.
Из глубокой тени между оливами шагнул Павлов. Его глаза задержались на ней так, как будто он видел перед собой не девушку, а ответ на все свои молитвы. Он шёл медленно, бесшумно, и каждый его шаг отзывался в сердце, словно в этот миг сама судьба подталкивала его вперёд.
Когда он приблизился, его руки мягко сомкнулись у неё на талии — осторожно, как Эрос, касающийся Психеи в ночи, чтобы не спугнуть её. В правой ладони он держал веточку, искусно переплетённую из оливковых листьев и тяжёлых от сока гроздьев винограда — как венец из мира, где душа и тело связаны навеки.
— Для тебя, — тихо сказал он, коснувшись веточкой её плеча, — знак мира и любви, которую хранит этот сад.
Она обернулась, и в её глазах вспыхнул мягкий свет — тот самый, что мог бы заставить Психею вновь поверить, что любовь сильнее судеб.
Он отпустил её, но руки его, казалось, всё ещё держали её невидимой нитью — как если бы отпустить значило потерять навсегда. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на их лица, превращая их в живые образы из древних легенд.
— Знаешь, — начал он едва слышно, будто боялся спугнуть саму ткань этого вечера, — когда я вижу, как оливы и виноград переплетаются, я думаю о душе и теле. Они тянутся друг к другу, как Эрос — к Психее, даже если их пытаются разделить.
Она улыбнулась мягко, но в её голосе прозвучала серьёзность:
— Душа без любви — как сад без цветов, — сказала она, — а тело без души — лишь сосуд. И всё же, Павлов, иногда сады переживают зиму… и цветы возвращаются не сразу.
Он чуть нахмурился, словно на мгновение почувствовал, что в её словах скрыто предупреждение, и тихо добавил:
— Тогда пусть этот сад переживёт любую зиму, и весна всегда будет звать нас обратно друг к другу.
Сад утонул в тишине, будто каждая ветвь, каждый лепесток задержали дыхание. Ночные звёзды, холодные и далекие, зависли над мрамором фонтана, как судьи, не выносящие приговор. Она ушла — растворилась в воздухе, оставив лишь аромат спелого винограда и горьковатых олив. Павлов остался один, стоя на грани двух миров — одного, где она была, и другого, где её уже нет.
Его пальцы, словно по собственной воле, нашли край её пеплоса. Ткань была невесома, как дыхание, и тёплая, как если бы в ней ещё жила её тень. Он прижал её к груди, и в этом прикосновении почувствовал тихий стук — не сердца, а воспоминания, бьющегося в такт его собственной крови. Пеплос стал для него не одеждой, а сосудом, в котором заключена её душа.
— Ты ушла, — прошептал он, — но я держу тебя здесь, — и его пальцы сжали ткань крепче, — между своим сердцем и собственной судьбой.
Ветер осторожно колыхал пеплос, словно шептал ему древние слова: «Как Эрос, что не отпускает Психею, так и ты хранишь её душу в себе».
Павлов закрыл глаза, и в этой мгле одиночества он понял — она не просто ушла, она стала вечной частью его бытия. Ветер шептал ей обещания встречи, когда два мира вновь сольются, и любовь возродится в бесконечности.
Сад вокруг него медленно умирал. Листья олив темнели и осыпались, виноградные гроздья, ещё вчера полные жизни, сморщивались и падали на землю, оставляя липкие следы — словно сама земля плакала соком за неё. Воздух стал сухим, и каждый вздох отдавался в груди, как треск ломаемой ветви.
#зарисовка #angst #cookierunkingdom
Шугарфлай стояла у края фонтана, тонкие пальцы едва касались мраморного края, а взгляд — спокойной глади воды, где уже отражались первые звёзды, будто небо спустилось к её ногам. Её лёгкие крылья дрожали, словно улавливая каждую ноту тихого дыхания сада.
Из глубокой тени между оливами шагнул Павлов. Его глаза задержались на ней так, как будто он видел перед собой не девушку, а ответ на все свои молитвы. Он шёл медленно, бесшумно, и каждый его шаг отзывался в сердце, словно в этот миг сама судьба подталкивала его вперёд.
Когда он приблизился, его руки мягко сомкнулись у неё на талии — осторожно, как Эрос, касающийся Психеи в ночи, чтобы не спугнуть её. В правой ладони он держал веточку, искусно переплетённую из оливковых листьев и тяжёлых от сока гроздьев винограда — как венец из мира, где душа и тело связаны навеки.
— Для тебя, — тихо сказал он, коснувшись веточкой её плеча, — знак мира и любви, которую хранит этот сад.
Она обернулась, и в её глазах вспыхнул мягкий свет — тот самый, что мог бы заставить Психею вновь поверить, что любовь сильнее судеб.
Он отпустил её, но руки его, казалось, всё ещё держали её невидимой нитью — как если бы отпустить значило потерять навсегда. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на их лица, превращая их в живые образы из древних легенд.
— Знаешь, — начал он едва слышно, будто боялся спугнуть саму ткань этого вечера, — когда я вижу, как оливы и виноград переплетаются, я думаю о душе и теле. Они тянутся друг к другу, как Эрос — к Психее, даже если их пытаются разделить.
Она улыбнулась мягко, но в её голосе прозвучала серьёзность:
— Душа без любви — как сад без цветов, — сказала она, — а тело без души — лишь сосуд. И всё же, Павлов, иногда сады переживают зиму… и цветы возвращаются не сразу.
Он чуть нахмурился, словно на мгновение почувствовал, что в её словах скрыто предупреждение, и тихо добавил:
— Тогда пусть этот сад переживёт любую зиму, и весна всегда будет звать нас обратно друг к другу.
Сад утонул в тишине, будто каждая ветвь, каждый лепесток задержали дыхание. Ночные звёзды, холодные и далекие, зависли над мрамором фонтана, как судьи, не выносящие приговор. Она ушла — растворилась в воздухе, оставив лишь аромат спелого винограда и горьковатых олив. Павлов остался один, стоя на грани двух миров — одного, где она была, и другого, где её уже нет.
Его пальцы, словно по собственной воле, нашли край её пеплоса. Ткань была невесома, как дыхание, и тёплая, как если бы в ней ещё жила её тень. Он прижал её к груди, и в этом прикосновении почувствовал тихий стук — не сердца, а воспоминания, бьющегося в такт его собственной крови. Пеплос стал для него не одеждой, а сосудом, в котором заключена её душа.
— Ты ушла, — прошептал он, — но я держу тебя здесь, — и его пальцы сжали ткань крепче, — между своим сердцем и собственной судьбой.
Ветер осторожно колыхал пеплос, словно шептал ему древние слова: «Как Эрос, что не отпускает Психею, так и ты хранишь её душу в себе».
Павлов закрыл глаза, и в этой мгле одиночества он понял — она не просто ушла, она стала вечной частью его бытия. Ветер шептал ей обещания встречи, когда два мира вновь сольются, и любовь возродится в бесконечности.
Сад вокруг него медленно умирал. Листья олив темнели и осыпались, виноградные гроздья, ещё вчера полные жизни, сморщивались и падали на землю, оставляя липкие следы — словно сама земля плакала соком за неё. Воздух стал сухим, и каждый вздох отдавался в груди, как треск ломаемой ветви.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Павлов поднял к луне веточку, когда-то принесённую ей. В её хрупких листьях дрожала тень её смеха, в ягодах — след её дыхания. Он прошептал, почти не слыша самого себя:
— Вот всё, что осталось от нас… тонкая нить, связывающая два сердца, одно из которых уже ушло туда, куда я не могу последовать, — он прижал пеплос к груди так, словно боялся, что он рассыплется в пыль, и стиснул глаза. — Как в мифах — когда Психея исчезает, Эрос остаётся хранить её в сердце. Так и я… буду твоим Эросом, пока этот сад стоит.
Он поднял взгляд к звёздам, но те отвернулись от него своим холодным блеском.
— Я держу тебя в сердце, но сад наш умер… и мы с ним. Любовь, что не нашла пристанища, становится вечной раной — она живёт, но не исцеляет.
Его пальцы разжались. Веточка упала на землю и сломалась с сухим, страшно тихим хрустом. С этого звука началась тьма, и сад закрыл глаза вместе с ним.
— Вот всё, что осталось от нас… тонкая нить, связывающая два сердца, одно из которых уже ушло туда, куда я не могу последовать, — он прижал пеплос к груди так, словно боялся, что он рассыплется в пыль, и стиснул глаза. — Как в мифах — когда Психея исчезает, Эрос остаётся хранить её в сердце. Так и я… буду твоим Эросом, пока этот сад стоит.
Он поднял взгляд к звёздам, но те отвернулись от него своим холодным блеском.
— Я держу тебя в сердце, но сад наш умер… и мы с ним. Любовь, что не нашла пристанища, становится вечной раной — она живёт, но не исцеляет.
Его пальцы разжались. Веточка упала на землю и сломалась с сухим, страшно тихим хрустом. С этого звука началась тьма, и сад закрыл глаза вместе с ним.
формула контроля.txt
15 KB
#проза #oc #angst #hurtcomfort
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Синтез двух миров.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
🌟 🌟 🌟
🤩 лаборатории стоял терпкий запах — смесь свежего раствора, чистоты металла и едва уловимой ноты цветов, будто весна сама пробралась за стерильные стены. Флуоресцентные лампы мерцали ровным светом, отражаясь в стекле колб и хромированных поверхностях приборов.
Жуань Мэй, точная и сосредоточенная, наклонилась над пробиркой. Тонкая стеклянная палочка скользнула по краю, и реагент, словно послушный, сменил оттенок с прозрачного на мягко-изумрудный. Она задержала дыхание и улыбнулась уголком губ.
— Живая клетка, — сказала она, проводя пальцем по контуру пробирки, — это чудо, в котором математика бессильна. В её дыхании — миллионы реакций, в каждой молекуле — целый мир.
За её спиной раздался холодный, но твёрдый голос. Такой знакомый и такой родной:
— И всё же эти реакции можно свести к системе дифференциальных уравнений, —Рацио шагнул вперёд. В руках он держал тетрадь, страницы которой мягко шелестнули. — Хаос — это лишь неполное знание.
Девушка обернулась. Её глаза блестели — не то от смеха, не то от искры вызова. Она шагнула к нему. Тонкая ткань её халата чуть коснулась его руки, и он замер, чувствуя это касание почти острее, чем её слова.
— Ты действительно веришь, что сможешь описать биосферу числом? Что законы жизни — это лишь набор коэффициентов?
— Не верю. Знаю, — ответил он, встретив её взгляд. — Если математика — язык Вселенной, то жизнь лишь пишет на нём свои рукописи.
Она сделала шаг к нему, и расстояние сократилось. В её движении было что-то текучее, словно сама химия говорила через неё.
— Но формулы сухи. Они не пахнут жасмином, не бьются ритмом сердца, не хранят тепло кожи.
— А чувства — неопределённые переменные. Их тоже можно ввести в уравнение, — тихо возразил Веритас. — Пусть даже для этого понадобится новая математика.
Они замолчали. В воздухе между ними повисло напряжение — как столкновение двух аксиом, каждая из которых была верна в своём мире. Жуань Мэй улыбнулась и легко коснулась его руки:
— Тогда попробуй. Создай формулу, в которой биология и математика станут одним целым. Может быть, именно в ней и будет записана истина.
— Вроде это называется химия, нет? — он провел рукой по ее щеке. — Там же все, что тебе нужно. Даже придумывать не нужно.
— Ошибаешься, — её голос был ровным, как линия спектра. — Химия — это инструмент. Я использую её, чтобы строить, изменять, корректировать. Но в ней нет поэзии, которой ты так жадно ищешь в каждом уравнении.
Его пальцы всё ещё касались её щеки. Рацио нахмурился, словно решал задачу, в которой недоставало исходных данных.
— А разве в жизни есть смысл, если исключить поэзию? — тихо спросил он. — Ты можешь описать реакцию метаболизма, расписать пути передачи сигнала, но скажи… зачем? Ради чего должна биться клетка, если не ради того, чтобы однажды почувствовать?
Её глаза, холодные и прекрасные, скользнули по нему так, словно она разглядывала не человека, а очередной образец под микроскопом.
— Чувства — это побочный эффект, — ответила Жуань Мэй. — Ошибка биологической эволюции. В моём мире нет места случайностям.
Рацио вдруг усмехнулся — неожиданно мягко, даже немного горько.
— А в моём мире именно случайность рождает красоту. Без неё — только пустые формулы.
В глубине лаборатории что-то капнуло, прибор издал ровный сигнал. Но здесь, между ними, пространство словно сузилось до одного момента. Она медленно отстранилась на шаг, будто возвращая между ними границу. Но рука Рацио скользнула по её запястью и задержала её движение.
— Ты слишком человечен, Рацио, — произнесла она. — Слишком ищешь смысл там, где есть только структура. Поэтому ты интересен. Но не прав.
Он усмехнулся, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькнула дерзость, непривычная строгим линиям формул.
— Интересен? — повторил Рацио. — Признай честно: тебе же я не только интересен, но и слишком симпатичен.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
Жуань Мэй, точная и сосредоточенная, наклонилась над пробиркой. Тонкая стеклянная палочка скользнула по краю, и реагент, словно послушный, сменил оттенок с прозрачного на мягко-изумрудный. Она задержала дыхание и улыбнулась уголком губ.
— Живая клетка, — сказала она, проводя пальцем по контуру пробирки, — это чудо, в котором математика бессильна. В её дыхании — миллионы реакций, в каждой молекуле — целый мир.
За её спиной раздался холодный, но твёрдый голос. Такой знакомый и такой родной:
— И всё же эти реакции можно свести к системе дифференциальных уравнений, —Рацио шагнул вперёд. В руках он держал тетрадь, страницы которой мягко шелестнули. — Хаос — это лишь неполное знание.
Девушка обернулась. Её глаза блестели — не то от смеха, не то от искры вызова. Она шагнула к нему. Тонкая ткань её халата чуть коснулась его руки, и он замер, чувствуя это касание почти острее, чем её слова.
— Ты действительно веришь, что сможешь описать биосферу числом? Что законы жизни — это лишь набор коэффициентов?
— Не верю. Знаю, — ответил он, встретив её взгляд. — Если математика — язык Вселенной, то жизнь лишь пишет на нём свои рукописи.
Она сделала шаг к нему, и расстояние сократилось. В её движении было что-то текучее, словно сама химия говорила через неё.
— Но формулы сухи. Они не пахнут жасмином, не бьются ритмом сердца, не хранят тепло кожи.
— А чувства — неопределённые переменные. Их тоже можно ввести в уравнение, — тихо возразил Веритас. — Пусть даже для этого понадобится новая математика.
Они замолчали. В воздухе между ними повисло напряжение — как столкновение двух аксиом, каждая из которых была верна в своём мире. Жуань Мэй улыбнулась и легко коснулась его руки:
— Тогда попробуй. Создай формулу, в которой биология и математика станут одним целым. Может быть, именно в ней и будет записана истина.
— Вроде это называется химия, нет? — он провел рукой по ее щеке. — Там же все, что тебе нужно. Даже придумывать не нужно.
— Ошибаешься, — её голос был ровным, как линия спектра. — Химия — это инструмент. Я использую её, чтобы строить, изменять, корректировать. Но в ней нет поэзии, которой ты так жадно ищешь в каждом уравнении.
Его пальцы всё ещё касались её щеки. Рацио нахмурился, словно решал задачу, в которой недоставало исходных данных.
— А разве в жизни есть смысл, если исключить поэзию? — тихо спросил он. — Ты можешь описать реакцию метаболизма, расписать пути передачи сигнала, но скажи… зачем? Ради чего должна биться клетка, если не ради того, чтобы однажды почувствовать?
Её глаза, холодные и прекрасные, скользнули по нему так, словно она разглядывала не человека, а очередной образец под микроскопом.
— Чувства — это побочный эффект, — ответила Жуань Мэй. — Ошибка биологической эволюции. В моём мире нет места случайностям.
Рацио вдруг усмехнулся — неожиданно мягко, даже немного горько.
— А в моём мире именно случайность рождает красоту. Без неё — только пустые формулы.
В глубине лаборатории что-то капнуло, прибор издал ровный сигнал. Но здесь, между ними, пространство словно сузилось до одного момента. Она медленно отстранилась на шаг, будто возвращая между ними границу. Но рука Рацио скользнула по её запястью и задержала её движение.
— Ты слишком человечен, Рацио, — произнесла она. — Слишком ищешь смысл там, где есть только структура. Поэтому ты интересен. Но не прав.
Он усмехнулся, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькнула дерзость, непривычная строгим линиям формул.
— Интересен? — повторил Рацио. — Признай честно: тебе же я не только интересен, но и слишком симпатичен.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
В её глазах что-то дрогнуло — на долю секунды, почти незаметно. Словно в идеально выстроенной системе появилась крошечная трещина.
— Симпатия, — тихо сказала Жуань Мэй, словно пробуя чужое слово, — это всего лишь выброс дофамина. Биологический механизм, который можно подавить.
— А если я не хочу, чтобы ты его подавляла? — мягко возразил Рацио. — Может, иногда стоит позволить системе выйти из равновесия.
сделала шаг вперёд, её пальцы коснулись его груди, скользнули по вороту рубашки. В её движении было колебание — словно она проверяла, можно ли переступить границу. Рацио накрыл её ладонь своей и крепко удержал.
— Видишь? — прошептал он. — Даже ты не можешь отрицать…
Она резко подняла голову и, прервав его слова, накрыла его губы поцелуем. Сначала осторожным, будто изучающим. Но в следующую секунду он ответил, глубже, твёрже, и в этом столкновении их миров — расчёта и случайности — родилась новая формула, в которой не было ошибок.
— Симпатия, — тихо сказала Жуань Мэй, словно пробуя чужое слово, — это всего лишь выброс дофамина. Биологический механизм, который можно подавить.
— А если я не хочу, чтобы ты его подавляла? — мягко возразил Рацио. — Может, иногда стоит позволить системе выйти из равновесия.
сделала шаг вперёд, её пальцы коснулись его груди, скользнули по вороту рубашки. В её движении было колебание — словно она проверяла, можно ли переступить границу. Рацио накрыл её ладонь своей и крепко удержал.
— Видишь? — прошептал он. — Даже ты не можешь отрицать…
Она резко подняла голову и, прервав его слова, накрыла его губы поцелуем. Сначала осторожным, будто изучающим. Но в следующую секунду он ответил, глубже, твёрже, и в этом столкновении их миров — расчёта и случайности — родилась новая формула, в которой не было ошибок.
🌟 : мой прайсик — https://irisaihaprice.straw.page/
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Когда сад замолкает.
#зарисовка #cookierunkingdom #angst
🌟 🍓 💕 🍪 🌟
🤩 очь была тёплой, но сад казался холодным. Тени от стеклянных арок ложились на дорожку, словно сломанные крылья. Павлов шагал медленно, руки в карманах пальто. Каждый шаг отзывался эхом — и этим эхом была она.
— Лучше бы я никогда не встречал тебя, — выдохнул он в темноту. — Ты слабачка. Бежишь от того, что должно было быть нашим.
Слова были горькими, как лекарство, но в них не было силы. Он пытался убедить себя, что ненавидит. Что всё — ошибка. Но, проходя мимо старой каменной скамьи, где когда-то её пальцы коснулись его ладони, Павлов остановился. И всё, чего он хотел в этот миг — снова ощутить прикосновение к её лицу. Хоть на секунду.
Павлов замер. В свете фонаря на плитах сада блеснуло что-то влажное. Он наклонился — на полу лежала белая лента, пропитанная липким сиропом, словно кровью. Он сразу узнал её. Это был кусок её старого одеяния, того самого, в котором она приходила в сад.
— Ты… — голос сорвался. — Даже здесь оставила след.
Павлов поднял ленту. Пальцы слиплись от сладкой густоты. Сироп блестел, как янтарь, и напоминал ему то мгновение, когда она — дрожащая, упрямая — сорвала с себя путы и ушла прочь, не оглядываясь.
— Слабачка… — повторил он, но теперь голос дрожал. — Убежать проще, чем остаться.
Он прижал ленту к лицу. И понял: ненависти в нём нет. Только боль. И только желание — снова коснуться её кожи, снова услышать, как она шепчет его имя.
Парень всё ещё сжимал в руке пропитанную сиропом ленту, когда лёгкий трепет воздуха заставил его поднять голову. В сумерках сада, между тускло освещёнными фонарями, вспыхнуло золотое движение. Бабочка. Крылья мерцали, словно отражали не закат, а собственный свет. Она кружила над цветами, медленно приближаясь к нему, и у Павлова перехватило дыхание.
— Ты… — он едва слышно прошептал.
Для других это была бы просто бабочка. Но он знал: эта заколка, сверкавшая в её волосах, всегда была её символом. Там, где появлялось это золото, была она. Сердце ударилось в груди болезненно резко. В груди поднималась злость, тоска, надежда. Всё сразу.
— Возвращаешься, да?.. — его голос дрогнул. — Или я окончательно сошёл с ума?
Бабочка закружила чуть ниже, описала светящийся круг — и вдруг мягко опустилась прямо на его нос. Павлов застыл. Ни вдохнуть, ни выдохнуть глубоко он не решался — будто любое движение могло её спугнуть. Сердце билось так громко, что казалось, золотое создание должно услышать его стук.
— Опять… улетишь, да? — едва слышно прошептал он, боясь даже пошевелить губами.
В памяти вспыхнуло то утро, когда она, дрожащая и упрямая, отстранилась от него и, не оборачиваясь, ушла из сада. Та же тяжесть — будто мир рушится в одну секунду. Он хотел поднять руку, но пальцы дрожали. «Если коснусь… исчезнет», — пронеслось в голове. И всё же он так сильно жаждал снова прикоснуться, хоть даже к этому призрачному её следу, что почти заплакал от собственного бессилия.
Его пальцы невольно дотянулись к кулону на шее — сердечку, трещины на котором уже перевернули его символику. Он ощутил холод металла под пальцами, и цепочка сорвалась. Сердечко с глухим звоном упало на каменную плиту и раскололось на мелкие осколки. Павлов замер, глядя на развалившуюся память.
— Всё… — прошептал он, почти шёпотом. — Всё кончено.
Бабочка, словно понимая его боль, взлетела и закружила над его головой. Она была единственным напоминанием о том, что она всё ещё где-то рядом. И в этом кружении он ощутил тонкую надежду — что, несмотря на разбитое сердце и потерю прошлого, встреча с ней ещё возможна.
— Павлов… — её голос дрожал, тихий и знакомый, как шелест листвы.
#зарисовка #cookierunkingdom #angst
— Лучше бы я никогда не встречал тебя, — выдохнул он в темноту. — Ты слабачка. Бежишь от того, что должно было быть нашим.
Слова были горькими, как лекарство, но в них не было силы. Он пытался убедить себя, что ненавидит. Что всё — ошибка. Но, проходя мимо старой каменной скамьи, где когда-то её пальцы коснулись его ладони, Павлов остановился. И всё, чего он хотел в этот миг — снова ощутить прикосновение к её лицу. Хоть на секунду.
Павлов замер. В свете фонаря на плитах сада блеснуло что-то влажное. Он наклонился — на полу лежала белая лента, пропитанная липким сиропом, словно кровью. Он сразу узнал её. Это был кусок её старого одеяния, того самого, в котором она приходила в сад.
— Ты… — голос сорвался. — Даже здесь оставила след.
Павлов поднял ленту. Пальцы слиплись от сладкой густоты. Сироп блестел, как янтарь, и напоминал ему то мгновение, когда она — дрожащая, упрямая — сорвала с себя путы и ушла прочь, не оглядываясь.
— Слабачка… — повторил он, но теперь голос дрожал. — Убежать проще, чем остаться.
Он прижал ленту к лицу. И понял: ненависти в нём нет. Только боль. И только желание — снова коснуться её кожи, снова услышать, как она шепчет его имя.
Парень всё ещё сжимал в руке пропитанную сиропом ленту, когда лёгкий трепет воздуха заставил его поднять голову. В сумерках сада, между тускло освещёнными фонарями, вспыхнуло золотое движение. Бабочка. Крылья мерцали, словно отражали не закат, а собственный свет. Она кружила над цветами, медленно приближаясь к нему, и у Павлова перехватило дыхание.
— Ты… — он едва слышно прошептал.
Для других это была бы просто бабочка. Но он знал: эта заколка, сверкавшая в её волосах, всегда была её символом. Там, где появлялось это золото, была она. Сердце ударилось в груди болезненно резко. В груди поднималась злость, тоска, надежда. Всё сразу.
— Возвращаешься, да?.. — его голос дрогнул. — Или я окончательно сошёл с ума?
Бабочка закружила чуть ниже, описала светящийся круг — и вдруг мягко опустилась прямо на его нос. Павлов застыл. Ни вдохнуть, ни выдохнуть глубоко он не решался — будто любое движение могло её спугнуть. Сердце билось так громко, что казалось, золотое создание должно услышать его стук.
— Опять… улетишь, да? — едва слышно прошептал он, боясь даже пошевелить губами.
В памяти вспыхнуло то утро, когда она, дрожащая и упрямая, отстранилась от него и, не оборачиваясь, ушла из сада. Та же тяжесть — будто мир рушится в одну секунду. Он хотел поднять руку, но пальцы дрожали. «Если коснусь… исчезнет», — пронеслось в голове. И всё же он так сильно жаждал снова прикоснуться, хоть даже к этому призрачному её следу, что почти заплакал от собственного бессилия.
Его пальцы невольно дотянулись к кулону на шее — сердечку, трещины на котором уже перевернули его символику. Он ощутил холод металла под пальцами, и цепочка сорвалась. Сердечко с глухим звоном упало на каменную плиту и раскололось на мелкие осколки. Павлов замер, глядя на развалившуюся память.
— Всё… — прошептал он, почти шёпотом. — Всё кончено.
Бабочка, словно понимая его боль, взлетела и закружила над его головой. Она была единственным напоминанием о том, что она всё ещё где-то рядом. И в этом кружении он ощутил тонкую надежду — что, несмотря на разбитое сердце и потерю прошлого, встреча с ней ещё возможна.
— Павлов… — её голос дрожал, тихий и знакомый, как шелест листвы.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤5❤🔥1💘1
Язык любви. Глава 3.txt
37.5 KB
Сквозь диалоги, полутона и едва заметные жесты рождается не романтика в привычном понимании, а тихая близость, в которой важно не «как должно быть», а «как есть». И пока Грация пытается сохранить внутреннюю свободу, Гнацио — сохранить её свет, между ними формируется то, что невозможно назвать, но можно почувствовать.
#original #thelovelanguage #oc #romantic #роман
Четвёртая глава — https://t.iss.one/irisaiha/741
🌟 : может быть вам понравилась глава? не знаю. Но скоро первая часть закончится...
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Forwarded from нелун 18+
У меня день рождения 🌸
Я вас люблю очень, за вашу поддержку и напоминание, что стараюсь не зря. Надеюсь, мы и дальше будем идти по этому пути вместе🌎
И конечно, лучший подарок художнику - это репост его работ 🌟
Я вас люблю очень, за вашу поддержку и напоминание, что стараюсь не зря. Надеюсь, мы и дальше будем идти по этому пути вместе
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
2
нелун 18+
Photo
🌟 : Вы чего, это Нелун надо отправлять звёздочки🐰 🐰 🐰
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Комплимент бариста.
#зарисовка #fluff #cookierunkingdom
🌟 🦊 💕 ⚓️ 🌟
🤩 очередной день завитки пара поднимались над чашкой, обрамляя аккуратный узор пенки. Манжу, слегка улыбнувшись краем губ, отнёс заказ к столику у окна. Обычно он оставлял напитки на стойке, но сегодня что-то заставило его сделать шаг навстречу. Девушка сидела с ноутбуком, полностью погружённая в работу, словно мир вокруг перестал существовать.
— Ваш кофе, — спокойно сказал он, ставя кружку прямо перед ней.
Джагае мельком взглянула на него, затем на чашку. Ладонь обхватила кружку, и она сделала осторожный глоток. Момент затих, и вдруг её бровь слегка нахмурилась.
— Слишком горько, — сухо бросила она, не отрываясь от экрана. — Похоже на пережаренный сорт.
Манжу чуть приподнял бровь. Не каждый день его кофе критиковали так прямо.
— Это спешиалти, — ответил он тихо, словно объясняя маленькую тайну. — Обжарка такая, чтобы вкус полностью раскрылся.
— Хм… вкус раскрывается так, что пить неприятно, — сухо парировала она, снова погружаясь в клавиатуру. Он сделал шаг ближе, не теряя спокойствия, и тихо, почти шёпотом, добавил:
— Тогда удивительно, что вы всё равно заказали именно этот кофе. Видимо, горечь вам чем-то всё же по душе. На секунду её взгляд задержался на нём. Прямой, дерзкий, но с тенью интереса, который она не хотела признавать.
— Или просто это единственное приличное место поблизости, — парировала она, отводя глаза. Манжу тихо хмыкнул, отступая, но внутри его уже искрило что-то новое: эта девушка определённо не даст ему скучать.
День почти не отличался от предыдущего. Девушка вновь устроилась у окна, ноутбук открыт, лицо серьёзное, будто она вообще не заметит движения вокруг. Но Манжу поднёс к столу не её привычную чашку, а новую — аккуратную, с чуть заметным узором пенки, словно специально для неё.
— Я не заказывала ещё, — сказала она, приподняв бровь и осторожно взглянув на него. Парень стоял рядом, держа руки в карманах фартука. Его улыбка была спокойной, но в ней таилось лёгкое упрямство.
— Знаю, — тихо ответил он. — Это — комплимент от заведения. Немного мягче, чуть меньше горечи. Может, понравится больше.
Она скептически приподняла одну бровь, словно проверяя, не шутит ли он.
— Решили исправиться? — насмешливо спросила она.
— Не совсем, — ответил Манжу, склоняясь чуть ближе, — просто иногда вкус нужно подстроить под человека.
Несколько секунд молчания. Джагае осторожно подтянула кружку к себе и сделала маленький глоток. Её взгляд чуть дрогнул — горечь сменялась мягкой сладостью, с едва заметной карамельной ноткой.
— Сносно, — сухо произнесла она, делая вид, что не испытывает удовольствия. Бариста усмехнулся, чувствуя, как внутри что-то расправляет крылья.
— Рад, что заведение удостоилось вашей милости, — сказал он, чуть склонив голову. — Тогда в следующий раз, может, даже сами закажете именно этот вариант.
— Не обольщайтесь, бариста, — парировала она. Но пальцы продолжали держать кружку чуть крепче, чем обычно, будто не хотели отпускать её тепло. Он заметил это — и, уходя, позволил себе едва уловимую улыбку.
Она долго сидела с чашкой, делая вид, что полностью погружена в экран ноутбука. Но каждый раз, когда губы касались сладкого напитка, взгляд невольно скользил в сторону стойки, где Манжу возился с кофемашиной. В какой-то момент кофе закончился. Джагае вздохнула, закрыла ноутбук и направилась к стойке — будто бы просто за ещё одной порцией.
— Что-то ещё? — спросил парень, даже не поднимая глаз, но уголок губ дрогнул. Она замялась на секунду, потом достала купюру и положила её на прилавок чуть резче, чем следовало.
— Ещё один. Такой же, как тот… — её голос прозвучал обыденно, но взгляд был слишком прямым. Он всё-таки поднял глаза и сдержал усмешку.
— Значит, всё-таки «сносно»? — тихо уточнил он.
— Не стройте иллюзий, — отрезала она, скрестив руки. — Просто… сейчас работать легче с таким вкусом.
#зарисовка #fluff #cookierunkingdom
— Ваш кофе, — спокойно сказал он, ставя кружку прямо перед ней.
Джагае мельком взглянула на него, затем на чашку. Ладонь обхватила кружку, и она сделала осторожный глоток. Момент затих, и вдруг её бровь слегка нахмурилась.
— Слишком горько, — сухо бросила она, не отрываясь от экрана. — Похоже на пережаренный сорт.
Манжу чуть приподнял бровь. Не каждый день его кофе критиковали так прямо.
— Это спешиалти, — ответил он тихо, словно объясняя маленькую тайну. — Обжарка такая, чтобы вкус полностью раскрылся.
— Хм… вкус раскрывается так, что пить неприятно, — сухо парировала она, снова погружаясь в клавиатуру. Он сделал шаг ближе, не теряя спокойствия, и тихо, почти шёпотом, добавил:
— Тогда удивительно, что вы всё равно заказали именно этот кофе. Видимо, горечь вам чем-то всё же по душе. На секунду её взгляд задержался на нём. Прямой, дерзкий, но с тенью интереса, который она не хотела признавать.
— Или просто это единственное приличное место поблизости, — парировала она, отводя глаза. Манжу тихо хмыкнул, отступая, но внутри его уже искрило что-то новое: эта девушка определённо не даст ему скучать.
День почти не отличался от предыдущего. Девушка вновь устроилась у окна, ноутбук открыт, лицо серьёзное, будто она вообще не заметит движения вокруг. Но Манжу поднёс к столу не её привычную чашку, а новую — аккуратную, с чуть заметным узором пенки, словно специально для неё.
— Я не заказывала ещё, — сказала она, приподняв бровь и осторожно взглянув на него. Парень стоял рядом, держа руки в карманах фартука. Его улыбка была спокойной, но в ней таилось лёгкое упрямство.
— Знаю, — тихо ответил он. — Это — комплимент от заведения. Немного мягче, чуть меньше горечи. Может, понравится больше.
Она скептически приподняла одну бровь, словно проверяя, не шутит ли он.
— Решили исправиться? — насмешливо спросила она.
— Не совсем, — ответил Манжу, склоняясь чуть ближе, — просто иногда вкус нужно подстроить под человека.
Несколько секунд молчания. Джагае осторожно подтянула кружку к себе и сделала маленький глоток. Её взгляд чуть дрогнул — горечь сменялась мягкой сладостью, с едва заметной карамельной ноткой.
— Сносно, — сухо произнесла она, делая вид, что не испытывает удовольствия. Бариста усмехнулся, чувствуя, как внутри что-то расправляет крылья.
— Рад, что заведение удостоилось вашей милости, — сказал он, чуть склонив голову. — Тогда в следующий раз, может, даже сами закажете именно этот вариант.
— Не обольщайтесь, бариста, — парировала она. Но пальцы продолжали держать кружку чуть крепче, чем обычно, будто не хотели отпускать её тепло. Он заметил это — и, уходя, позволил себе едва уловимую улыбку.
Она долго сидела с чашкой, делая вид, что полностью погружена в экран ноутбука. Но каждый раз, когда губы касались сладкого напитка, взгляд невольно скользил в сторону стойки, где Манжу возился с кофемашиной. В какой-то момент кофе закончился. Джагае вздохнула, закрыла ноутбук и направилась к стойке — будто бы просто за ещё одной порцией.
— Что-то ещё? — спросил парень, даже не поднимая глаз, но уголок губ дрогнул. Она замялась на секунду, потом достала купюру и положила её на прилавок чуть резче, чем следовало.
— Ещё один. Такой же, как тот… — её голос прозвучал обыденно, но взгляд был слишком прямым. Он всё-таки поднял глаза и сдержал усмешку.
— Значит, всё-таки «сносно»? — тихо уточнил он.
— Не стройте иллюзий, — отрезала она, скрестив руки. — Просто… сейчас работать легче с таким вкусом.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Он кивнул, будто принимая её условие игры, и снова принялся за кофемашину. Через пару минут перед ней стояла новая чашка — с таким же карамельным акцентом, чуть мягче, чем её обычный заказ.
— Вот ваш кофе, — сказал он, но добавил тише: — В следующий раз комплиментом уже не будет.
Девушка взяла чашку, и на этот раз её пальцы задержались на блюдце дольше, чем нужно, будто она хотела что-то сказать — но не нашла слов.
— Я заплачу, — упрямо бросила она. — Даже за такие «ошибки».
И, развернувшись, пошла обратно к своему столику. Но уголок её губ предательски дрогнул, как будто этот день всё же оставил после себя что-то большее, чем просто кофе.
Манжу расставлял пустые чашки по стойке, когда взгляд невольно вернулся к столику у окна. Джагае была погружена в работу, как всегда, но её улыбка при каждом глотке кофе уже казалась чуть мягче, чем обычно.
В этот момент к стойке подошёл мальчишка лет семи, с серьёзным видом, словно готовился к важной миссии. Он уставился на меню, потом решительно ткнул пальцем в сторону столика у окна.
— Я хочу то же самое, что у той тёти! — сказал он громко, чтобы точно услышали.
Девушка замерла, оторвавшись от ноутбука. Она подняла глаза — и встретилась с его взглядом. Щёки её слегка порозовели, а парень едва сдержал смешок.
— Кофе, значит? — уточнил он, наклоняясь к малышу.
— Ага! — тот кивнул уверенно. — Она улыбается, когда пьёт, значит, вкусно.
Она кашлянула, будто поперхнулась, и поспешила уткнуться в экран. Бариста лишь фыркнул и, склонившись ниже, заговорил полушёпотом, заговорчески:
— Слушай, кофе детям ещё рано. Но знаешь, что? Я сделаю тебе какао. Такое же тёплое и сладкое. Почти как у «тёти». Согласен?
— Правда? Тогда хочу два маршмеллоу сверху! — глаза мальчишки загорелись.
— Договорились, — усмехнулся Манджу и принялся за дело.
Через пару минут он подал ему большую кружку с пенкой, а сверху — два белых зефирных облачка. Мальчик взял её обеими руками и, уходя к маме, снова ткнул пальцем в сторону девушки.
— Мам, смотри! У меня как у тёти!
Джагае едва не уронила ручку от смущения, и её взгляд невольно скользнул к стойке, где Манжу ухмылялся. Тёплое чувство растеклось по груди, и она удивилась, насколько маленький жест может вызвать улыбку не только у ребёнка, но и у неё самой. Парень, наблюдая за этой реакцией, тихо хмыкнул. День только начинался, а уже оставил сладкий след — не только в чашках, но и в сердцах.
— Вот ваш кофе, — сказал он, но добавил тише: — В следующий раз комплиментом уже не будет.
Девушка взяла чашку, и на этот раз её пальцы задержались на блюдце дольше, чем нужно, будто она хотела что-то сказать — но не нашла слов.
— Я заплачу, — упрямо бросила она. — Даже за такие «ошибки».
И, развернувшись, пошла обратно к своему столику. Но уголок её губ предательски дрогнул, как будто этот день всё же оставил после себя что-то большее, чем просто кофе.
Манжу расставлял пустые чашки по стойке, когда взгляд невольно вернулся к столику у окна. Джагае была погружена в работу, как всегда, но её улыбка при каждом глотке кофе уже казалась чуть мягче, чем обычно.
В этот момент к стойке подошёл мальчишка лет семи, с серьёзным видом, словно готовился к важной миссии. Он уставился на меню, потом решительно ткнул пальцем в сторону столика у окна.
— Я хочу то же самое, что у той тёти! — сказал он громко, чтобы точно услышали.
Девушка замерла, оторвавшись от ноутбука. Она подняла глаза — и встретилась с его взглядом. Щёки её слегка порозовели, а парень едва сдержал смешок.
— Кофе, значит? — уточнил он, наклоняясь к малышу.
— Ага! — тот кивнул уверенно. — Она улыбается, когда пьёт, значит, вкусно.
Она кашлянула, будто поперхнулась, и поспешила уткнуться в экран. Бариста лишь фыркнул и, склонившись ниже, заговорил полушёпотом, заговорчески:
— Слушай, кофе детям ещё рано. Но знаешь, что? Я сделаю тебе какао. Такое же тёплое и сладкое. Почти как у «тёти». Согласен?
— Правда? Тогда хочу два маршмеллоу сверху! — глаза мальчишки загорелись.
— Договорились, — усмехнулся Манджу и принялся за дело.
Через пару минут он подал ему большую кружку с пенкой, а сверху — два белых зефирных облачка. Мальчик взял её обеими руками и, уходя к маме, снова ткнул пальцем в сторону девушки.
— Мам, смотри! У меня как у тёти!
Джагае едва не уронила ручку от смущения, и её взгляд невольно скользнул к стойке, где Манжу ухмылялся. Тёплое чувство растеклось по груди, и она удивилась, насколько маленький жест может вызвать улыбку не только у ребёнка, но и у неё самой. Парень, наблюдая за этой реакцией, тихо хмыкнул. День только начинался, а уже оставил сладкий след — не только в чашках, но и в сердцах.