Снова сегодня.
#зарисовка #fluff #genshinimpact
🌟 🌟 🌟
🎀 жин сидела на коленях Дилюка, как в застывшем витраже рыцарской хроники. Его глаза, цвета кровавого рубина, смотрели прямо в её, а ладони властно держали её за бедра, не давая встать. Она тихо пискнула, когда он попытался вернуть её в сидячее положение — будто суровый бургграф, оберегающий свою даму от мира.
— Ich же сказал, — мужской голос шептал на ухо. — du brauchst Ruhe.
— Потому что тут много документов, которые господин Варка попросил…
— Пусть сам работает, вернулся же, — фыркнул он и продолжал прижимать тело девушки к себе. — Ты заслуживаешь отпуск длительностью его отсутствия.
— Я же не смогу отдохнуть! Мне надо…
— Ничего тебе не надо, — Дилюк выдохнул агрессию, которая была направлена на Варку. — Хватит. Я поговорю с ним. Punkt.
— Дилюк! — она хотела его остановить, но он, не сказав больше ни слова, аккуратно усадил её на резной диван с высокими деревянными спинками, как в ратушах Селестии, и ушёл.
Через несколько минут Дилюк вошел обратно. На его лице читался гнев, движения были резкими. Джин встала с места и подошла к нему, беря за руку. Их пальцы переплелись.
— Сегодня — начало твоего отпуска, — сказал он, схватив кипу бумаг и без сожаления отправив их в камин. Пламя жадно приняло их, как будто само согласилось с приговором.
— Там же важные…
— Нет там ничего важного. Пошли, meine Liebe, — он потянул её к выходу, а на прощание бросил взгляд на герб Мондштадта, висящий над дверью.
Они шли по улочкам и слушали тишину города. Тень давно спустилась на город. Джин пыталась расслабиться, но тело все равно было напряжено. Она сжимала мужскую ладонь. Они свернули с главной улицы, где еще слышались голоса патрульных, и вышли к небольшому скверу, скрытому от глаз посторонних. Луна освещала их силуэты, а ночной ветер играл с краями мантии Джин.
— Я не могу вот так всё бросить, — Джин говорила едва слышно, как перед исповедью. — Я же рыцарь… член Ордо Фавониус…
— Nein. Сначала ты человек, Джин, — Дилюк развернулся и посмотрел на неё, словно судья в зале гильдии. — И я вижу, как ты устаёшь, даже если ты прячешь это под золотыми орденами и бумажной работой.
Она отвела взгляд, в глазах мелькнула тень вины. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом её лба.
— Auch der stärkste Gaul braucht einmal eine Pause. Когда ты в последний раз просто жила? Спала больше трёх часов? — его голос стал тише, но тверже. — Перестань быть себе госпиталером и тюремщиком одновременно.
Джин сглотнула. На секунду ей захотелось разрыдаться. Всё напряжение последних месяцев, ночи без сна, тревожные мысли о городе — всё вдруг навалилось с новой силой. Но руки Дилюка оказались рядом — тёплые, крепкие. Он обнял её, не дав упасть в этот водоворот чувств.
— Просто… будь со мной сегодня. Не рыцарем. Не временным магистром. Просто Джин. Моей Джинн. Meine Geliebte.
Она долго молчала, спрятав лицо у него на груди.
— Gut, — прошептала она наконец. — Nur heute…
— А завтра — снова сегодня, — тихо ответил он, гладя её по волосам.
#зарисовка #fluff #genshinimpact
— Ich же сказал, — мужской голос шептал на ухо. — du brauchst Ruhe.
— Потому что тут много документов, которые господин Варка попросил…
— Пусть сам работает, вернулся же, — фыркнул он и продолжал прижимать тело девушки к себе. — Ты заслуживаешь отпуск длительностью его отсутствия.
— Я же не смогу отдохнуть! Мне надо…
— Ничего тебе не надо, — Дилюк выдохнул агрессию, которая была направлена на Варку. — Хватит. Я поговорю с ним. Punkt.
— Дилюк! — она хотела его остановить, но он, не сказав больше ни слова, аккуратно усадил её на резной диван с высокими деревянными спинками, как в ратушах Селестии, и ушёл.
Через несколько минут Дилюк вошел обратно. На его лице читался гнев, движения были резкими. Джин встала с места и подошла к нему, беря за руку. Их пальцы переплелись.
— Сегодня — начало твоего отпуска, — сказал он, схватив кипу бумаг и без сожаления отправив их в камин. Пламя жадно приняло их, как будто само согласилось с приговором.
— Там же важные…
— Нет там ничего важного. Пошли, meine Liebe, — он потянул её к выходу, а на прощание бросил взгляд на герб Мондштадта, висящий над дверью.
Они шли по улочкам и слушали тишину города. Тень давно спустилась на город. Джин пыталась расслабиться, но тело все равно было напряжено. Она сжимала мужскую ладонь. Они свернули с главной улицы, где еще слышались голоса патрульных, и вышли к небольшому скверу, скрытому от глаз посторонних. Луна освещала их силуэты, а ночной ветер играл с краями мантии Джин.
— Я не могу вот так всё бросить, — Джин говорила едва слышно, как перед исповедью. — Я же рыцарь… член Ордо Фавониус…
— Nein. Сначала ты человек, Джин, — Дилюк развернулся и посмотрел на неё, словно судья в зале гильдии. — И я вижу, как ты устаёшь, даже если ты прячешь это под золотыми орденами и бумажной работой.
Она отвела взгляд, в глазах мелькнула тень вины. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом её лба.
— Auch der stärkste Gaul braucht einmal eine Pause. Когда ты в последний раз просто жила? Спала больше трёх часов? — его голос стал тише, но тверже. — Перестань быть себе госпиталером и тюремщиком одновременно.
Джин сглотнула. На секунду ей захотелось разрыдаться. Всё напряжение последних месяцев, ночи без сна, тревожные мысли о городе — всё вдруг навалилось с новой силой. Но руки Дилюка оказались рядом — тёплые, крепкие. Он обнял её, не дав упасть в этот водоворот чувств.
— Просто… будь со мной сегодня. Не рыцарем. Не временным магистром. Просто Джин. Моей Джинн. Meine Geliebte.
Она долго молчала, спрятав лицо у него на груди.
— Gut, — прошептала она наконец. — Nur heute…
— А завтра — снова сегодня, — тихо ответил он, гладя её по волосам.
Словарик:
du brauchst Ruhe — тебе нужен отдых.
Punkt — точка.
Auch der stärkste Gaul braucht einmal eine Pause — Даже самая сильная лошадь нуждается в отдыхе.
Meine Geliebte — моя любимая.
Nur heute — только сегодня.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
💋7❤5💘2
Когда Восток встречает Запад.
#зарисовка #fluff #genshinimpact
🌟 🌟 🌟
🎀 ечерняя жара ещё держалась, несмотря на закат. Пыль улиц Сумеру слабо светилась в оранжевом свете, но внутри зала Академии воздух был ледяным — не от температуры, а от взгляда Сайно.
— Ты понимала, что твой материал попадёт не только в газету, но и в руки преступников, — его голос звучал спокойно, но как будто натянутой струной. — Ты подставила под удар оперативную группу и компрометировала всё расследование.
Шарлотта стояла напротив, руки на поясе, лицо вспыхивало то от злости, то от стыда.
— Я писала правду. Я не в Академии, чтобы плясать под вашу цензуру! Я журналистка, а не marionnette.
— Ты журналистка, которая ни на секунду не подумала о последствиях, — он сделал шаг ближе, тень от его накидки накрыла её. — Один из наших агентов пострадал из-за утечки.
Шарлотта замолчала. На миг в её глазах мелькнуло раскаяние — но потом снова вспыхнуло упрямство.
— А сколько ещё пострадает, если вы всё замалчиваете? Я не буду делать вид, что ничего не вижу, только потому что вы носите официальный титул.
— Ты не понимаешь, — Сайно резко развернулся и прошёлся по комнате. — Всё, что ты называешь «правдой», может убивать, если подано не вовремя.
— А ты не понимаешь, что правда важнее страха! — крикнула она. — Ты боишься, что кто-то узнает, как всё на самом деле устроено, и потеряет веру?
— Я боюсь потерять тебя, Шарлотта, — он остановился. Повернулся к ней, стиснув кулаки. Тишина. — Каждый раз, когда ты суёшься туда, где тебя никто не ждёт, я не знаю, вернёшься ли ты. Я привык видеть людей исчезающими. Не хочу, чтобы ты была одной из них.
— Ты… серьёзно? — Шарлотта вытаращила глаза, дыхание перехватило. Её злость как будто выдохлась за секунду.
Он медленно подошёл ближе. Его взгляд был по-прежнему сосредоточенным, но теперь в нём жила тревога — как будто перед лицом песков, которые скрывают древние тайны.
— Слишком серьёзно, — сказал он тихо. — И, возможно, слишком поздно.
Она сделала шаг навстречу, осторожно, как будто подходила к зверю в капкане. Потом подняла руку и дотронулась до его пальцев.
— Тогда… не молчи. Говори раньше, Сайно. До того как я снова сделаю глупость.
— Пообещай, что не будешь больше ставить себя под удар, — сказал он тихо.
— Пообещаю… если ты перестанешь прятаться за маской закона, — ответила Шарлотта, улыбаясь чуть кокетливо, как девушка на балу в Версале.
Он выдохнул, почти усмехнулся. Они стояли совсем близко. Слова закончились. Осталось только... тишина. Обычно в таких сценах следовало бы что-то... сделать. Поцеловать. Прижать к себе. Сказать что-то красивое. Но они просто стояли. Бесконечно близко. И не двигались.
Шарлотта опустила глаза, потом снова подняла — но он смотрел в сторону, будто внезапно задумался о чём-то строго академическом, возможно, о фотонной теории распространения чувств.
— Эм… — она прочистила горло, — теперь, по идее, должна быть какая-то кульминация. Или что-то вроде… жеста?
— Я… не подготовил подходящего, — медленно ответил он. — Не подумал, что мы дойдём до этой стадии так быстро.
— Хочешь, я… подойду поближе?
— Мы уже стоим на расстоянии двадцати пяти сантиметров. Это и так ближе нормы, — почти автоматически.
— — Окей. Тогда, может, ты скажешь что-то вроде «Je suis heureux que tu sois près de moi»? — Шарлотта открыла рот, потом закрыла. Он замер.
— Я рад, что… ты находишься в моём непосредственном эмоциональном векторе воздействия.
— ...Ты просто убил весь момент, — хрипло выдохнула она, прикрывая лицо рукой, скрывая смех.
— Извини, — честно ответил он. — Я в первый раз делаю это без допроса, протокола или улик.
— Ну... ты хотя бы не арестовал меня, — усмехнулась она. — Значит, уже прогресс.
— Я всерьёз рассматривал этот вариант минуту назад. Но потом пришёл к выводу, что лучше... не портить химию.
Они снова замолчали. Но теперь это была уже другая тишина. Не напряжённая, а растерянно-дружелюбная. С ноткой чего-то... нового. Шарлотта вздохнула.
— Пойдём, может, чай выпьем? Или ты тоже об этом не подготовился?
— Я знаю место, где напитки не нарушают конституцию Академии.
— Ну хоть где-то ты романтичен.
#зарисовка #fluff #genshinimpact
— Ты понимала, что твой материал попадёт не только в газету, но и в руки преступников, — его голос звучал спокойно, но как будто натянутой струной. — Ты подставила под удар оперативную группу и компрометировала всё расследование.
Шарлотта стояла напротив, руки на поясе, лицо вспыхивало то от злости, то от стыда.
— Я писала правду. Я не в Академии, чтобы плясать под вашу цензуру! Я журналистка, а не marionnette.
— Ты журналистка, которая ни на секунду не подумала о последствиях, — он сделал шаг ближе, тень от его накидки накрыла её. — Один из наших агентов пострадал из-за утечки.
Шарлотта замолчала. На миг в её глазах мелькнуло раскаяние — но потом снова вспыхнуло упрямство.
— А сколько ещё пострадает, если вы всё замалчиваете? Я не буду делать вид, что ничего не вижу, только потому что вы носите официальный титул.
— Ты не понимаешь, — Сайно резко развернулся и прошёлся по комнате. — Всё, что ты называешь «правдой», может убивать, если подано не вовремя.
— А ты не понимаешь, что правда важнее страха! — крикнула она. — Ты боишься, что кто-то узнает, как всё на самом деле устроено, и потеряет веру?
— Я боюсь потерять тебя, Шарлотта, — он остановился. Повернулся к ней, стиснув кулаки. Тишина. — Каждый раз, когда ты суёшься туда, где тебя никто не ждёт, я не знаю, вернёшься ли ты. Я привык видеть людей исчезающими. Не хочу, чтобы ты была одной из них.
— Ты… серьёзно? — Шарлотта вытаращила глаза, дыхание перехватило. Её злость как будто выдохлась за секунду.
Он медленно подошёл ближе. Его взгляд был по-прежнему сосредоточенным, но теперь в нём жила тревога — как будто перед лицом песков, которые скрывают древние тайны.
— Слишком серьёзно, — сказал он тихо. — И, возможно, слишком поздно.
Она сделала шаг навстречу, осторожно, как будто подходила к зверю в капкане. Потом подняла руку и дотронулась до его пальцев.
— Тогда… не молчи. Говори раньше, Сайно. До того как я снова сделаю глупость.
— Пообещай, что не будешь больше ставить себя под удар, — сказал он тихо.
— Пообещаю… если ты перестанешь прятаться за маской закона, — ответила Шарлотта, улыбаясь чуть кокетливо, как девушка на балу в Версале.
Он выдохнул, почти усмехнулся. Они стояли совсем близко. Слова закончились. Осталось только... тишина. Обычно в таких сценах следовало бы что-то... сделать. Поцеловать. Прижать к себе. Сказать что-то красивое. Но они просто стояли. Бесконечно близко. И не двигались.
Шарлотта опустила глаза, потом снова подняла — но он смотрел в сторону, будто внезапно задумался о чём-то строго академическом, возможно, о фотонной теории распространения чувств.
— Эм… — она прочистила горло, — теперь, по идее, должна быть какая-то кульминация. Или что-то вроде… жеста?
— Я… не подготовил подходящего, — медленно ответил он. — Не подумал, что мы дойдём до этой стадии так быстро.
— Хочешь, я… подойду поближе?
— Мы уже стоим на расстоянии двадцати пяти сантиметров. Это и так ближе нормы, — почти автоматически.
— — Окей. Тогда, может, ты скажешь что-то вроде «Je suis heureux que tu sois près de moi»? — Шарлотта открыла рот, потом закрыла. Он замер.
— Я рад, что… ты находишься в моём непосредственном эмоциональном векторе воздействия.
— ...Ты просто убил весь момент, — хрипло выдохнула она, прикрывая лицо рукой, скрывая смех.
— Извини, — честно ответил он. — Я в первый раз делаю это без допроса, протокола или улик.
— Ну... ты хотя бы не арестовал меня, — усмехнулась она. — Значит, уже прогресс.
— Я всерьёз рассматривал этот вариант минуту назад. Но потом пришёл к выводу, что лучше... не портить химию.
Они снова замолчали. Но теперь это была уже другая тишина. Не напряжённая, а растерянно-дружелюбная. С ноткой чего-то... нового. Шарлотта вздохнула.
— Пойдём, может, чай выпьем? Или ты тоже об этом не подготовился?
— Я знаю место, где напитки не нарушают конституцию Академии.
— Ну хоть где-то ты романтичен.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Словарик:
Je suis heureux que tu sois près de moi — Я счастлив, что ты рядом со мной
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🌟 : Надеюсь, что вы помните, что я автор этого прекрасного произведения, под названием "Язык любви"? (https://t.iss.one/irisaiha/584)
Так вот, все же знают, что я сижу в тик токе, да? И мне очень запал душу меме под песню die antwoord. Тк это мой первый раз , то не ругайтесь пж. Я правда старалась. Всё-таки любимые дети под любимую группу
Стикерпак с чибами: https://t.iss.one/addstickers/YAzykLyubviIrisaiha
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🌟 : ребят, напоминаю, что я готова взять заказики. все для вас. скидка на первый заказ — 20%. вся информация о заказах находится здесь: https://teletype.in/@irisaiha/9aobhrYKjOW
если вы меня поддержите, то это будет классно🌟
Цена: зависит от количества слов в работе: 1 рубль = 1 слово. В другие валюты я перевожу через конвертер. Оплата в рублях на карту или СБП, а остальное — через бусти.
Фандомы: Ориджиналы, Genshin Impact, Honkai Star Rail, Reverse1999, Danganronpa, The amazing digital circus, Alien stage,Wuthering waves, Project sekai, Project: Eden's Garden, Cookie Run Kingdom, K-pop demon hunters.
пока учеба не началась, то я могу посвятить себя написанию работы для вас. не знаю, если захотите, то можете оставить даже отзыв о моей работе. я правда буду очень благодарна вам за такую поддержку🤩
Писать все так же в личные сообщения группы!! А вечером будет дроп незабываемого фанфикшена про Грацию и Гнацио!))))🤩
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
7 минут в Раю 18+.docx
28 KB
Семь минут в Раю. 18+
#фанфик #original #nsfw #oc #thelovelanguage
🌟 🌟 🌟
❕ ВНИМАНИЕ❕
Содержит откровенные сцены сексуального характера, не рекомендовано для чтения лицами младше 18 лет.🎀
#фанфик #original #nsfw #oc #thelovelanguage
🤩 емь минут — разве этого достаточно, чтобы изменить сердце? Для Грации — да. Потому что рядом с ним время тянется иначе. Гнацио не обещает нежности, но каждое его движение — внимательное, точное, будто он держит не тело, а душу в ладонях. Это история не о потерянной невинности, а о том, как доверие превращается в прикосновение. Как взгляд становится признанием. Как тишина после — громче любого «люблю». Семь минут. Один человек. И касание, которое останется с тобой навсегда.🤩
Содержит откровенные сцены сексуального характера, не рекомендовано для чтения лицами младше 18 лет.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🌟 : любите Грацию. Она очень мили. В 20х числах выйдет третья глава. Готовы?😏 😏 😏
Вообще, на скетче Грации в античной Аушке у неё написано Αγάπη μου
В принципе, почти на всех скетчах я часто пишу эту фразу, потому что могу. Я говорб, любите Грацию. Но все равно своей любовью она назовёт Гнацио. Мяу🌟
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Неудобная дата.
#зарисовка #fluff #original #oc #thelovelanguage
🌟 🌟 🌟
🤩 ишина библиотеки была плотной, почти осязаемой — как слой мягкого пыли, в котором застревали звуки. В дальнем углу, под жёлтым светом лампы с матовым абажуром, Гнацио сидел, склонившись над большим листом ватмана. Линии чертежа тянулись ровно, как струны, а острый карандаш скользил по бумаге с точностью скальпеля.
Стол был заставлен инструментами: металлический угольник, ластик с закруглёнными краями, рулон кальки, полупустая чашка остывшего эспрессо. Свет ложился пятнами — часть его лица пряталась в тени, но скулы и кончик носа были вырезаны золотом лампы. Он слегка прикусывал губу, сосредоточенно вымеряя угол, и не замечал, как одна тёмная прядь волос упала на глаза.
Шорох шагов не сразу прорезал его внимание. Лёгкий, ритмичный, но без спешки — как будто кто-то пришёл не просто за книгой. Он не поднял голову. Ещё штрих. Ещё один. Тепло коснулось его плеча. Лёгкое, но отчётливое давление пальцев. Гнацио замер на полуслове линии.
— Ты слишком близко к краю листа, — тихий голос, мягкий, но с той интонацией, которая умела врезаться в мысли.
Она наклонилась, и её волосы — пахнущие чем-то тёплым, солнечным, чуть сладким — щекотнули его щёку. Неуловимая, но настойчивая прядь коснулась уголка губ. Он повернул голову. Очень медленно, почти лениво, будто проверял, действительно ли хочет прервать линию ради этого. И увидел её.
Её лицо было так близко, что лампа отражалась в глазах маленькими золотыми вспышками. Тонкая тень от ресниц падала на скулу. Светлая кожа казалась почти прозрачной в этом жёлтом свете, а на губах блестела едва заметная улыбка — та, что всегда выглядит как загадка.
— Ты отвлекаешь, — сказал он негромко, но голос предательски дрогнул, как карандаш на неровной бумаге.
— А ты слишком упрям, — ответила она, не отводя взгляда.
На секунду всё вокруг стало ещё тише. Даже лампа будто замерла. Только её волосы продолжали касаться его лица, и он вдруг поймал себя на том, что не отстраняется.
Гнацио задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем следовало, потом тихо выдохнул — медленно, с едва уловимым смешком. Пальцы нашли тонкий ремешок её чокера и легонько потянули к себе.
— Осторожно, архитектор, — сказала она с наигранной строгостью, но не отстранилась.
— А ты… — он чуть склонил голову набок, — …знаешь, что у тебя в сумке?
— У меня? — она моргнула.
— Нет, Кастельянос, у меня, — угол его губ дрогнул. — Лезь.
Она замерла на полсекунды, будто проверяя, шутит он или нет. Но он кивнул в сторону кожаной сумки, стоящей у ножки стула, и снова вернулся взглядом к чертежу, будто ничего особенного не предложил. Грация потянулась, медленно расстегнула молнию… и в нос тут же ударил тёплый аромат корицы, смешанный с лёгкой кислинкой малины.
— Это…? — она недоверчиво заглянула внутрь.
— Малиновый чай и булочка с корицей, — отозвался он, не поднимая глаз от чертежа. — Купил по дороге.
— Ты… серьёзно?
— Не начинай, — он чуть усмехнулся. — Просто профилактика философских голодовок.
Она осторожно достала бумажный пакет, чувствуя тепло через тонкий слой бумаги, и вдруг поймала себя на том, что улыбается — тихо, почти про себя.
— Ты понимаешь, что это выглядит так, будто ты меня… балуешь? — сказала она, но голос вышел мягче, чем она ожидала.
— Нет, — он поднял глаза и встретился с её взглядом. — Это выглядит так, будто я знаю, что тебе нужно.
В библиотеке снова стало тихо. Только лёгкий шорох её пальцев о бумагу и мягкое царапанье его карандаша по ватману заполняли этот момент.
Девушка тихо поцеловала его в щёку — быстрый, но тёплый жест, как вспышка света в полумраке. Его чертёж на мгновение остался не завершён; он закрывал глаза и казалось, что слышит только их сердцебиение и легкий запах корицы и малины. Она отступила на шаг, но взгляд держала смелый.
— Знаешь, — сказала она тихо, чуть наклонив голову, — я слышала, в городе новая выставка. В Музее Цикладского искусства — там сейчас современная интерпретация древних фигурок. Это ведь близко... Может, как-нибудь вместе?
#зарисовка #fluff #original #oc #thelovelanguage
Стол был заставлен инструментами: металлический угольник, ластик с закруглёнными краями, рулон кальки, полупустая чашка остывшего эспрессо. Свет ложился пятнами — часть его лица пряталась в тени, но скулы и кончик носа были вырезаны золотом лампы. Он слегка прикусывал губу, сосредоточенно вымеряя угол, и не замечал, как одна тёмная прядь волос упала на глаза.
Шорох шагов не сразу прорезал его внимание. Лёгкий, ритмичный, но без спешки — как будто кто-то пришёл не просто за книгой. Он не поднял голову. Ещё штрих. Ещё один. Тепло коснулось его плеча. Лёгкое, но отчётливое давление пальцев. Гнацио замер на полуслове линии.
— Ты слишком близко к краю листа, — тихий голос, мягкий, но с той интонацией, которая умела врезаться в мысли.
Она наклонилась, и её волосы — пахнущие чем-то тёплым, солнечным, чуть сладким — щекотнули его щёку. Неуловимая, но настойчивая прядь коснулась уголка губ. Он повернул голову. Очень медленно, почти лениво, будто проверял, действительно ли хочет прервать линию ради этого. И увидел её.
Её лицо было так близко, что лампа отражалась в глазах маленькими золотыми вспышками. Тонкая тень от ресниц падала на скулу. Светлая кожа казалась почти прозрачной в этом жёлтом свете, а на губах блестела едва заметная улыбка — та, что всегда выглядит как загадка.
— Ты отвлекаешь, — сказал он негромко, но голос предательски дрогнул, как карандаш на неровной бумаге.
— А ты слишком упрям, — ответила она, не отводя взгляда.
На секунду всё вокруг стало ещё тише. Даже лампа будто замерла. Только её волосы продолжали касаться его лица, и он вдруг поймал себя на том, что не отстраняется.
Гнацио задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем следовало, потом тихо выдохнул — медленно, с едва уловимым смешком. Пальцы нашли тонкий ремешок её чокера и легонько потянули к себе.
— Осторожно, архитектор, — сказала она с наигранной строгостью, но не отстранилась.
— А ты… — он чуть склонил голову набок, — …знаешь, что у тебя в сумке?
— У меня? — она моргнула.
— Нет, Кастельянос, у меня, — угол его губ дрогнул. — Лезь.
Она замерла на полсекунды, будто проверяя, шутит он или нет. Но он кивнул в сторону кожаной сумки, стоящей у ножки стула, и снова вернулся взглядом к чертежу, будто ничего особенного не предложил. Грация потянулась, медленно расстегнула молнию… и в нос тут же ударил тёплый аромат корицы, смешанный с лёгкой кислинкой малины.
— Это…? — она недоверчиво заглянула внутрь.
— Малиновый чай и булочка с корицей, — отозвался он, не поднимая глаз от чертежа. — Купил по дороге.
— Ты… серьёзно?
— Не начинай, — он чуть усмехнулся. — Просто профилактика философских голодовок.
Она осторожно достала бумажный пакет, чувствуя тепло через тонкий слой бумаги, и вдруг поймала себя на том, что улыбается — тихо, почти про себя.
— Ты понимаешь, что это выглядит так, будто ты меня… балуешь? — сказала она, но голос вышел мягче, чем она ожидала.
— Нет, — он поднял глаза и встретился с её взглядом. — Это выглядит так, будто я знаю, что тебе нужно.
В библиотеке снова стало тихо. Только лёгкий шорох её пальцев о бумагу и мягкое царапанье его карандаша по ватману заполняли этот момент.
Девушка тихо поцеловала его в щёку — быстрый, но тёплый жест, как вспышка света в полумраке. Его чертёж на мгновение остался не завершён; он закрывал глаза и казалось, что слышит только их сердцебиение и легкий запах корицы и малины. Она отступила на шаг, но взгляд держала смелый.
— Знаешь, — сказала она тихо, чуть наклонив голову, — я слышала, в городе новая выставка. В Музее Цикладского искусства — там сейчас современная интерпретация древних фигурок. Это ведь близко... Может, как-нибудь вместе?
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Он приподнял бровь, сначала не понял, потому что линия на чертеже ждала продолжения. Но затем взгляд смягчился.
— Музей Сёклада... — повторил он тихо. — Мне нравится, как звучит. Давай. С тобой — иду куда угодно.
Гнацио на секунду задумался, потом опустил карандаш на край чертежа и посмотрел на неё — прямо, с лёгкой насмешкой в уголках глаз.
— Тогда выбери дату, — сказал он. — Я куплю билеты.
— Опять? — Грация чуть прищурилась, но в голосе слышалась улыбка. — Ты вечно что-то покупаешь: чай, булочки, теперь ещё и билеты… Мне хоть чем-то надо тебе отплатить.
— Зачем? — он пожал плечами. — Мне нравится, когда у тебя в руках то, что я тебе дал.
— Всё равно, это не честно. Я же… — она опустила взгляд, пытаясь скрыть внезапное тепло, которое кольнуло в груди. — ничего тебе не дарю.
— Даришь, — он чуть наклонился, опираясь локтем о стол. — Ты тратишь на меня свои лекции о том, что философия — это не пыль. Учитывая моё терпение, это, пожалуй, самый дорогой подарок.
— Ладно, — девушка закатила глаза, но уже открыла телефон, чтобы посмотреть расписание выставки. — Но я выберу время, которое тебе будет неудобно.
— Прекрасно, — усмехнулся он. — Значит, ты хочешь, чтобы я запомнил этот поход.
Грация устроилась на краю стола, склонившись над телефоном. Её волосы слегка падали на лицо, и она то и дело заправляла прядь за ухо, чтобы рассмотреть расписание музея. Гнацио наблюдал за этим чуть из-под лобья, опершись на руку.
— Понедельник? — спросила она, не отрываясь от экрана.
— В понедельник у меня встреча с научным по курсовой. Он такой, что отпустит меня только если рухнет потолок, — лениво отозвался он.
— Вторник?
— Во вторник у меня лекция до шести. И семинар, где я сижу до последнего, потому что староста боится, что я сбегу, — она кивнула на его ответ, скользнув пальцем по экрану.
— Среда?
— В среду… — он сделал вид, что задумывается, хотя знал своё расписание наизусть, — …у нас пара по строительным нормам. Самая скучная, но я всё равно хожу. Можем после, если хочешь, но я буду выглядеть как человек, которому читали молитву на бетоне.
— Четверг? — она тихо усмехнулась.
— В четверг свободен, но это подозрительно. Если вдруг не вспомню, что у меня назначена работа с проектом, то идеально.
— Пятница? — она подняла глаза.
— В пятницу я преподаю терпение своей группе на макете кампуса. Так что лучше нет.
— Знаешь, — Грация покачала головой, пряча улыбку. — ты говоришь так, будто специально хочешь, чтобы я выбрала день, когда тебе будет неудобно.
— А ты говоришь так, будто ещё не поняла, что я согласен на любой день, если ты рядом, — сказал он просто, снова уставившись на неё тем взглядом, от которого хотелось отвести глаза, но невозможно было.
Грация, склонившись над телефоном, задержала палец на одной дате.
— Хм… — протянула она задумчиво. — Кажется, у тебя в этот день… двойная пара лекций и семинар до вечера, да?
Гнацио прищурился.
— Ты специально.
— Конечно, — она даже не пыталась это отрицать, уголки губ дрогнули. — Ты же сказал, что хочешь, чтобы я запомнила этот поход. Вот и запомнишь: бежал после шести часов лекций на выставку со мной.
Он тихо усмехнулся и откинулся на спинку стула, переплетя пальцы на затылке.
— Ладно. Пусть будет так.
— Ты даже не будешь спорить? — удивлённо подняла она взгляд.
— Нет. Спорить — значит рисковать, что ты выберешь другой день. А мне нужен именно тот, который ты хочешь.
— Ты слишком легко соглашаешься для человека, который вечно спорит, — девушка фыркнула, но взгляд чуть смягчился.
— С тобой я спорю, чтобы тебя позлить. А соглашаюсь, чтобы тебя увидеть, — сказал он так буднично, что она даже не сразу поняла, что это не шутка.
В библиотеке повисла короткая пауза. Где-то за соседним столом перелистнули страницу, за окном проехал трамвай. Грация вернулась к телефону, сделала пару быстрых касаний экрана и положила его рядом с его чертежом.
— Музей Сёклада... — повторил он тихо. — Мне нравится, как звучит. Давай. С тобой — иду куда угодно.
Гнацио на секунду задумался, потом опустил карандаш на край чертежа и посмотрел на неё — прямо, с лёгкой насмешкой в уголках глаз.
— Тогда выбери дату, — сказал он. — Я куплю билеты.
— Опять? — Грация чуть прищурилась, но в голосе слышалась улыбка. — Ты вечно что-то покупаешь: чай, булочки, теперь ещё и билеты… Мне хоть чем-то надо тебе отплатить.
— Зачем? — он пожал плечами. — Мне нравится, когда у тебя в руках то, что я тебе дал.
— Всё равно, это не честно. Я же… — она опустила взгляд, пытаясь скрыть внезапное тепло, которое кольнуло в груди. — ничего тебе не дарю.
— Даришь, — он чуть наклонился, опираясь локтем о стол. — Ты тратишь на меня свои лекции о том, что философия — это не пыль. Учитывая моё терпение, это, пожалуй, самый дорогой подарок.
— Ладно, — девушка закатила глаза, но уже открыла телефон, чтобы посмотреть расписание выставки. — Но я выберу время, которое тебе будет неудобно.
— Прекрасно, — усмехнулся он. — Значит, ты хочешь, чтобы я запомнил этот поход.
Грация устроилась на краю стола, склонившись над телефоном. Её волосы слегка падали на лицо, и она то и дело заправляла прядь за ухо, чтобы рассмотреть расписание музея. Гнацио наблюдал за этим чуть из-под лобья, опершись на руку.
— Понедельник? — спросила она, не отрываясь от экрана.
— В понедельник у меня встреча с научным по курсовой. Он такой, что отпустит меня только если рухнет потолок, — лениво отозвался он.
— Вторник?
— Во вторник у меня лекция до шести. И семинар, где я сижу до последнего, потому что староста боится, что я сбегу, — она кивнула на его ответ, скользнув пальцем по экрану.
— Среда?
— В среду… — он сделал вид, что задумывается, хотя знал своё расписание наизусть, — …у нас пара по строительным нормам. Самая скучная, но я всё равно хожу. Можем после, если хочешь, но я буду выглядеть как человек, которому читали молитву на бетоне.
— Четверг? — она тихо усмехнулась.
— В четверг свободен, но это подозрительно. Если вдруг не вспомню, что у меня назначена работа с проектом, то идеально.
— Пятница? — она подняла глаза.
— В пятницу я преподаю терпение своей группе на макете кампуса. Так что лучше нет.
— Знаешь, — Грация покачала головой, пряча улыбку. — ты говоришь так, будто специально хочешь, чтобы я выбрала день, когда тебе будет неудобно.
— А ты говоришь так, будто ещё не поняла, что я согласен на любой день, если ты рядом, — сказал он просто, снова уставившись на неё тем взглядом, от которого хотелось отвести глаза, но невозможно было.
Грация, склонившись над телефоном, задержала палец на одной дате.
— Хм… — протянула она задумчиво. — Кажется, у тебя в этот день… двойная пара лекций и семинар до вечера, да?
Гнацио прищурился.
— Ты специально.
— Конечно, — она даже не пыталась это отрицать, уголки губ дрогнули. — Ты же сказал, что хочешь, чтобы я запомнила этот поход. Вот и запомнишь: бежал после шести часов лекций на выставку со мной.
Он тихо усмехнулся и откинулся на спинку стула, переплетя пальцы на затылке.
— Ладно. Пусть будет так.
— Ты даже не будешь спорить? — удивлённо подняла она взгляд.
— Нет. Спорить — значит рисковать, что ты выберешь другой день. А мне нужен именно тот, который ты хочешь.
— Ты слишком легко соглашаешься для человека, который вечно спорит, — девушка фыркнула, но взгляд чуть смягчился.
— С тобой я спорю, чтобы тебя позлить. А соглашаюсь, чтобы тебя увидеть, — сказал он так буднично, что она даже не сразу поняла, что это не шутка.
В библиотеке повисла короткая пауза. Где-то за соседним столом перелистнули страницу, за окном проехал трамвай. Грация вернулась к телефону, сделала пару быстрых касаний экрана и положила его рядом с его чертежом.
— Всё. Забронировано. Теперь тебе придётся пережить выставку со мной, даже если накануне у тебя будет ночная работа над проектом.
— Отлично, — сказал он, снова взяв в руки карандаш. — Будет повод снова купить тебе чай и булочку.
Она хотела возразить, но только закатила глаза и спрятала улыбку в ладонь.
— Отлично, — сказал он, снова взяв в руки карандаш. — Будет повод снова купить тебе чай и булочку.
Она хотела возразить, но только закатила глаза и спрятала улыбку в ладонь.
🌟 : я напишу фанфик по какому-нибудь пейрингу, обещаю... а пока я просто наслаждаюсь своими дуриками❇ . они же такие силлики... а езе обязательно научусь рисовать и буду их выкладывать... а потом начнем новую историю, когда допишу "Язык любви". мб это кто-то будет из зетки (я начала играть в нее. или по Фиби и Брант напишу что-то. Давно этих не было люликов. Как раз выходные свободны)))).🌟
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Дракон и предсказатель.
#зарисовка #HonkaiStarRail #au
🌟 🌟 🌟
Зал Предвечного Сияния был огромен, как сама власть императора, и тих, как утро перед грозой. Нефритовые колонны тянулись к потолку, где на золотом фоне, в облаках из тончайшей росписи, вечно кружили фениксы. В воздухе смешивались запахи сандала, старых свитков и свежей хризантемы из сада императрицы. Сквозь решётчатые окна падал свет утреннего солнца, и золотые лучи ложились на мрамор, дробясь, как клинки копейщиков на параде.
У подножия трона стояла Фу Сюань. На ней был длинный халат цвета тёмной сливы, с вышивкой в виде парящих журавлей. На плечах — тонкая шёлковая накидка, переливающаяся серебром, как зимняя река. Волосы собраны в высокую причёску, увенчанную нефритовой шпилькой в форме полумесяца, а на лбу — золотой обруч с лазуритом, отливающим синим светом Инь. Её ладони были сложены перед собой, а взгляд — прямой, как клинок, заточенный для правды.
Двери зала распахнулись, и в тишину шагнул Цзинь Юань. Его доспехи сияли медью и золотом, а на наплечниках вились драконьи головы — Ян в своей грозной ипостаси. На груди — пластина с выгравированным символом грома, олицетворяющим гнев Неба. Под доспехами виднелся тёмно-синий хитон, а на поясе висела изогнутая сабля, рукоять которой была обмотана красным шнуром. За его спиной, почти прозрачный, мерцал силуэт белого дракона Байлуня — небесного стража, духа, родившегося из дыхания гор Циньлин.
— Великий предсказатель, — произнёс он, склоняя голову лишь на волосок от вежливости. — Фу Сюань.
— Генерал Цзинь Юань, — она ответила тем же, но в её голосе слышалось предостережение. — Ветер с запада несёт дурные знаки. Твои громы могут их развеять… или усилить…
Луч солнца, пробившись сквозь резную решётку, упал на их лица: на ней он засиял холодным серебром, на нём — горячим золотом. Казалось, сама судьба чертит на их обликах круг Инь и Ян, который либо замкнётся, либо разорвётся.
Фу Сюань медленно подняла руку и коснулась края своего зеркала Сюаньцзин, что покоилось на низком столике рядом. Его поверхность была темна, как озеро в полночь, но в глубине дрожали слабые огни, словно отражённые молнии.
— Есть предзнаменования, что земля дрогнет, а небо прогремит, — её голос был ровен, но каждое слово звучало как удар колокола. — И как сказано в "Чу цы": "Тот, кто не различает знаки, сам становится жертвой судьбы".
Цзинь Юань сделал несколько шагов вперёд. Его шаги были тяжёлыми, как удары боевого барабана на рассвете. Байлунь за его спиной тихо зарычал, и в этом звуке слышался далёкий гром.
— Я не мудрец, чтобы читать по облакам и теням, — он слегка усмехнулся, но в глазах было напряжение. — Но я знаю: гром — лишь предупреждение перед бурей. А буря решает всё силой, а не словами.
— Сила без предвидения, — Фу Сюань чуть прищурилась. — как меч без острия. Великая стена не падает от одной молнии, но трещит от дождя, которого никто не заметил.
— Тогда, Великий предсказатель, — Он остановился в нескольких шагах от неё, и солнечный свет соскользнул с его плеч на золотые наплечники-драконы. — скажи мне: будет ли дракон хранить стены или разрушит их?
Фу Сюань перевела взгляд на зеркало. В глубине вспыхнул образ — молнии, бьющие в горы, и тень дракона, распахнувшего крылья над городом. Образ дрогнул, сменился пламенем и пеплом.
— Ответ ещё не вырезан на камне, — она вернула взгляд к нему. — Но помни: камень легче расколоть, чем соединить.
В этот момент где-то вдалеке громыхнуло, хотя небо над столицей было ясным. Байлунь поднял голову, будто услышал зов, и в его янтарных глазах сверкнул отблеск той самой бури, о которой они оба говорили. Гром за стенами дворца стих так же внезапно, как и раздался. В зале снова остался только шелест благовоний и тихое дыхание Байлуня. Цзинь Юань всмотрелся в лицо Фу Сюань.
— Судьба, предсказанная в одиночестве, часто обманывает, — сказал он, чуть наклонив голову. — Судьба, встреченная вместе, склонна быть благосклонной. Я иду туда, где гром встречает хаос. Пойдёшь ли ты рядом, чтобы твои звёзды и мой гром говорили в один голос?
#зарисовка #HonkaiStarRail #au
Зал Предвечного Сияния был огромен, как сама власть императора, и тих, как утро перед грозой. Нефритовые колонны тянулись к потолку, где на золотом фоне, в облаках из тончайшей росписи, вечно кружили фениксы. В воздухе смешивались запахи сандала, старых свитков и свежей хризантемы из сада императрицы. Сквозь решётчатые окна падал свет утреннего солнца, и золотые лучи ложились на мрамор, дробясь, как клинки копейщиков на параде.
У подножия трона стояла Фу Сюань. На ней был длинный халат цвета тёмной сливы, с вышивкой в виде парящих журавлей. На плечах — тонкая шёлковая накидка, переливающаяся серебром, как зимняя река. Волосы собраны в высокую причёску, увенчанную нефритовой шпилькой в форме полумесяца, а на лбу — золотой обруч с лазуритом, отливающим синим светом Инь. Её ладони были сложены перед собой, а взгляд — прямой, как клинок, заточенный для правды.
Двери зала распахнулись, и в тишину шагнул Цзинь Юань. Его доспехи сияли медью и золотом, а на наплечниках вились драконьи головы — Ян в своей грозной ипостаси. На груди — пластина с выгравированным символом грома, олицетворяющим гнев Неба. Под доспехами виднелся тёмно-синий хитон, а на поясе висела изогнутая сабля, рукоять которой была обмотана красным шнуром. За его спиной, почти прозрачный, мерцал силуэт белого дракона Байлуня — небесного стража, духа, родившегося из дыхания гор Циньлин.
— Великий предсказатель, — произнёс он, склоняя голову лишь на волосок от вежливости. — Фу Сюань.
— Генерал Цзинь Юань, — она ответила тем же, но в её голосе слышалось предостережение. — Ветер с запада несёт дурные знаки. Твои громы могут их развеять… или усилить…
Луч солнца, пробившись сквозь резную решётку, упал на их лица: на ней он засиял холодным серебром, на нём — горячим золотом. Казалось, сама судьба чертит на их обликах круг Инь и Ян, который либо замкнётся, либо разорвётся.
Фу Сюань медленно подняла руку и коснулась края своего зеркала Сюаньцзин, что покоилось на низком столике рядом. Его поверхность была темна, как озеро в полночь, но в глубине дрожали слабые огни, словно отражённые молнии.
— Есть предзнаменования, что земля дрогнет, а небо прогремит, — её голос был ровен, но каждое слово звучало как удар колокола. — И как сказано в "Чу цы": "Тот, кто не различает знаки, сам становится жертвой судьбы".
Цзинь Юань сделал несколько шагов вперёд. Его шаги были тяжёлыми, как удары боевого барабана на рассвете. Байлунь за его спиной тихо зарычал, и в этом звуке слышался далёкий гром.
— Я не мудрец, чтобы читать по облакам и теням, — он слегка усмехнулся, но в глазах было напряжение. — Но я знаю: гром — лишь предупреждение перед бурей. А буря решает всё силой, а не словами.
— Сила без предвидения, — Фу Сюань чуть прищурилась. — как меч без острия. Великая стена не падает от одной молнии, но трещит от дождя, которого никто не заметил.
— Тогда, Великий предсказатель, — Он остановился в нескольких шагах от неё, и солнечный свет соскользнул с его плеч на золотые наплечники-драконы. — скажи мне: будет ли дракон хранить стены или разрушит их?
Фу Сюань перевела взгляд на зеркало. В глубине вспыхнул образ — молнии, бьющие в горы, и тень дракона, распахнувшего крылья над городом. Образ дрогнул, сменился пламенем и пеплом.
— Ответ ещё не вырезан на камне, — она вернула взгляд к нему. — Но помни: камень легче расколоть, чем соединить.
В этот момент где-то вдалеке громыхнуло, хотя небо над столицей было ясным. Байлунь поднял голову, будто услышал зов, и в его янтарных глазах сверкнул отблеск той самой бури, о которой они оба говорили. Гром за стенами дворца стих так же внезапно, как и раздался. В зале снова остался только шелест благовоний и тихое дыхание Байлуня. Цзинь Юань всмотрелся в лицо Фу Сюань.
— Судьба, предсказанная в одиночестве, часто обманывает, — сказал он, чуть наклонив голову. — Судьба, встреченная вместе, склонна быть благосклонной. Я иду туда, где гром встречает хаос. Пойдёшь ли ты рядом, чтобы твои звёзды и мой гром говорили в один голос?
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Фу Сюань молча провела пальцами по зеркалу, и в его глубине заструились слабые образы — дорога, горы, и два силуэта, идущие бок о бок. Она знала: видение может быть обещанием, но также и предупреждением.
— Путь в горы Циньлин — это путь к позвоночнику дракона Поднебесной, — произнесла она медленно. — Там встречаются ветры с четырёх сторон света, и только тот, кому благоволит Небесный мандат, пройдёт невредимым. Но если звёзды зовут — я пойду. Лотос растёт даже в мутной воде.
— Тогда, — его глаза блеснули, и он коротко кивнул. —пусть молнии и судьба соплетут один свиток. Мы посмотрим, что напишет небо.
Врата Сяньлэ распахнулись с гулом, и стражники, одетые в броню из бронзовых пластин и покрытые шелковыми повязками с узорами Цинь, ударили алебардами о каменный пол, отдавая честь.
Над ними, в высоких нишах, стояли каменные львы — символы власти и защиты, воплощение Небесного мандата, — и их глаза, выточенные из чёрного нефрита, словно следили за каждым шагом уходящих. На спинах львов уже оседал тонкий утренний туман, который тянулся с гор Циньлин, словно обещая испытания впереди.
Фу Сюань и Цзинь Юань вышли из ворот бок о бок. За ними следовали всадники и носильщики с сундуками — в них хранились свитки с предсказаниями, карты звёзд и боевое снаряжение.
На площади у ворот собрался люд — купцы в длинных халатах, солдаты в чешуйчатых кирасах и монахи с резными деревянными бусами на шее. Люди тянули руки, чтобы коснуться полы её одеяния или его доспеха — на удачу и защиту. У подножия крепостных стен седой жрец в шапке из чёрного нефрита, украшенной символами Инь и Ян, поднёс им чашу с рисовым вином, выдержанным по древнему рецепту Цинь.
— Да будут ваши шаги быстры, а ваши тени длинны, — произнёс он старинной формулой, от которой у толпы пробежал тихий ропот.
Цзинь Юань принял чашу и сделал глоток, передавая её Фу Сюань. Она отпила, и капля вина упала на мрамор, расплывшись красным пятном, похожим на зарю на горизонте. Байлунь, до этого скрытый, появился из-за плеча Цзинь Юаня — полупрозрачный, с чешуёй, блестящей, как свежевыточенный нефрит. Дракон поднял голову и издал тихий, но гулкий рёв — словно предупреждение и благословение одновременно.
Вдали, где горы Циньлин терялись в утреннем тумане, прокатился глухой, почти неестественный гром — зов, на который им предстояло ответить.
— Плохой знак? — спросил Цзинь Юань, не отрывая взгляда от горизонта.
— Это не знак, — ответила Фу Сюань тихо. — Это зов.
Они двинулись вперёд, и за ними медленно закрылись огромные ворота с медными шипами. Каменные львы смотрели им вслед, словно испытывая: вернутся ли они.
— Путь в горы Циньлин — это путь к позвоночнику дракона Поднебесной, — произнесла она медленно. — Там встречаются ветры с четырёх сторон света, и только тот, кому благоволит Небесный мандат, пройдёт невредимым. Но если звёзды зовут — я пойду. Лотос растёт даже в мутной воде.
— Тогда, — его глаза блеснули, и он коротко кивнул. —пусть молнии и судьба соплетут один свиток. Мы посмотрим, что напишет небо.
Врата Сяньлэ распахнулись с гулом, и стражники, одетые в броню из бронзовых пластин и покрытые шелковыми повязками с узорами Цинь, ударили алебардами о каменный пол, отдавая честь.
Над ними, в высоких нишах, стояли каменные львы — символы власти и защиты, воплощение Небесного мандата, — и их глаза, выточенные из чёрного нефрита, словно следили за каждым шагом уходящих. На спинах львов уже оседал тонкий утренний туман, который тянулся с гор Циньлин, словно обещая испытания впереди.
Фу Сюань и Цзинь Юань вышли из ворот бок о бок. За ними следовали всадники и носильщики с сундуками — в них хранились свитки с предсказаниями, карты звёзд и боевое снаряжение.
На площади у ворот собрался люд — купцы в длинных халатах, солдаты в чешуйчатых кирасах и монахи с резными деревянными бусами на шее. Люди тянули руки, чтобы коснуться полы её одеяния или его доспеха — на удачу и защиту. У подножия крепостных стен седой жрец в шапке из чёрного нефрита, украшенной символами Инь и Ян, поднёс им чашу с рисовым вином, выдержанным по древнему рецепту Цинь.
— Да будут ваши шаги быстры, а ваши тени длинны, — произнёс он старинной формулой, от которой у толпы пробежал тихий ропот.
Цзинь Юань принял чашу и сделал глоток, передавая её Фу Сюань. Она отпила, и капля вина упала на мрамор, расплывшись красным пятном, похожим на зарю на горизонте. Байлунь, до этого скрытый, появился из-за плеча Цзинь Юаня — полупрозрачный, с чешуёй, блестящей, как свежевыточенный нефрит. Дракон поднял голову и издал тихий, но гулкий рёв — словно предупреждение и благословение одновременно.
Вдали, где горы Циньлин терялись в утреннем тумане, прокатился глухой, почти неестественный гром — зов, на который им предстояло ответить.
— Плохой знак? — спросил Цзинь Юань, не отрывая взгляда от горизонта.
— Это не знак, — ответила Фу Сюань тихо. — Это зов.
Они двинулись вперёд, и за ними медленно закрылись огромные ворота с медными шипами. Каменные львы смотрели им вслед, словно испытывая: вернутся ли они.
𐙚 ирисайха 18+
🌟 : готова взять работу на тысячу слов. если вдруг кто-то захочет. ну или возьму несколько работ по 400 слов... как карта ляжет. не забывайте о скидке... и всей информации, которая тут предоставлена!!!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Нить олив и крыльев.
#зарисовка #angst #cookierunkingdom
🌟 🌟 🌟
🤩 олнце медленно клонилось к горизонту, проливая на землю последние капли пурпурного и золотого света. Воздух был густ от аромата спелого винограда и прогретых за день оливковых ветвей. Лёгкий вечерний ветер шуршал в листве, заставляя старые каменные арки тихо потрескивать, как если бы они помнили слишком много историй.
Шугарфлай стояла у края фонтана, тонкие пальцы едва касались мраморного края, а взгляд — спокойной глади воды, где уже отражались первые звёзды, будто небо спустилось к её ногам. Её лёгкие крылья дрожали, словно улавливая каждую ноту тихого дыхания сада.
Из глубокой тени между оливами шагнул Павлов. Его глаза задержались на ней так, как будто он видел перед собой не девушку, а ответ на все свои молитвы. Он шёл медленно, бесшумно, и каждый его шаг отзывался в сердце, словно в этот миг сама судьба подталкивала его вперёд.
Когда он приблизился, его руки мягко сомкнулись у неё на талии — осторожно, как Эрос, касающийся Психеи в ночи, чтобы не спугнуть её. В правой ладони он держал веточку, искусно переплетённую из оливковых листьев и тяжёлых от сока гроздьев винограда — как венец из мира, где душа и тело связаны навеки.
— Для тебя, — тихо сказал он, коснувшись веточкой её плеча, — знак мира и любви, которую хранит этот сад.
Она обернулась, и в её глазах вспыхнул мягкий свет — тот самый, что мог бы заставить Психею вновь поверить, что любовь сильнее судеб.
Он отпустил её, но руки его, казалось, всё ещё держали её невидимой нитью — как если бы отпустить значило потерять навсегда. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на их лица, превращая их в живые образы из древних легенд.
— Знаешь, — начал он едва слышно, будто боялся спугнуть саму ткань этого вечера, — когда я вижу, как оливы и виноград переплетаются, я думаю о душе и теле. Они тянутся друг к другу, как Эрос — к Психее, даже если их пытаются разделить.
Она улыбнулась мягко, но в её голосе прозвучала серьёзность:
— Душа без любви — как сад без цветов, — сказала она, — а тело без души — лишь сосуд. И всё же, Павлов, иногда сады переживают зиму… и цветы возвращаются не сразу.
Он чуть нахмурился, словно на мгновение почувствовал, что в её словах скрыто предупреждение, и тихо добавил:
— Тогда пусть этот сад переживёт любую зиму, и весна всегда будет звать нас обратно друг к другу.
Сад утонул в тишине, будто каждая ветвь, каждый лепесток задержали дыхание. Ночные звёзды, холодные и далекие, зависли над мрамором фонтана, как судьи, не выносящие приговор. Она ушла — растворилась в воздухе, оставив лишь аромат спелого винограда и горьковатых олив. Павлов остался один, стоя на грани двух миров — одного, где она была, и другого, где её уже нет.
Его пальцы, словно по собственной воле, нашли край её пеплоса. Ткань была невесома, как дыхание, и тёплая, как если бы в ней ещё жила её тень. Он прижал её к груди, и в этом прикосновении почувствовал тихий стук — не сердца, а воспоминания, бьющегося в такт его собственной крови. Пеплос стал для него не одеждой, а сосудом, в котором заключена её душа.
— Ты ушла, — прошептал он, — но я держу тебя здесь, — и его пальцы сжали ткань крепче, — между своим сердцем и собственной судьбой.
Ветер осторожно колыхал пеплос, словно шептал ему древние слова: «Как Эрос, что не отпускает Психею, так и ты хранишь её душу в себе».
Павлов закрыл глаза, и в этой мгле одиночества он понял — она не просто ушла, она стала вечной частью его бытия. Ветер шептал ей обещания встречи, когда два мира вновь сольются, и любовь возродится в бесконечности.
Сад вокруг него медленно умирал. Листья олив темнели и осыпались, виноградные гроздья, ещё вчера полные жизни, сморщивались и падали на землю, оставляя липкие следы — словно сама земля плакала соком за неё. Воздух стал сухим, и каждый вздох отдавался в груди, как треск ломаемой ветви.
#зарисовка #angst #cookierunkingdom
Шугарфлай стояла у края фонтана, тонкие пальцы едва касались мраморного края, а взгляд — спокойной глади воды, где уже отражались первые звёзды, будто небо спустилось к её ногам. Её лёгкие крылья дрожали, словно улавливая каждую ноту тихого дыхания сада.
Из глубокой тени между оливами шагнул Павлов. Его глаза задержались на ней так, как будто он видел перед собой не девушку, а ответ на все свои молитвы. Он шёл медленно, бесшумно, и каждый его шаг отзывался в сердце, словно в этот миг сама судьба подталкивала его вперёд.
Когда он приблизился, его руки мягко сомкнулись у неё на талии — осторожно, как Эрос, касающийся Психеи в ночи, чтобы не спугнуть её. В правой ладони он держал веточку, искусно переплетённую из оливковых листьев и тяжёлых от сока гроздьев винограда — как венец из мира, где душа и тело связаны навеки.
— Для тебя, — тихо сказал он, коснувшись веточкой её плеча, — знак мира и любви, которую хранит этот сад.
Она обернулась, и в её глазах вспыхнул мягкий свет — тот самый, что мог бы заставить Психею вновь поверить, что любовь сильнее судеб.
Он отпустил её, но руки его, казалось, всё ещё держали её невидимой нитью — как если бы отпустить значило потерять навсегда. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на их лица, превращая их в живые образы из древних легенд.
— Знаешь, — начал он едва слышно, будто боялся спугнуть саму ткань этого вечера, — когда я вижу, как оливы и виноград переплетаются, я думаю о душе и теле. Они тянутся друг к другу, как Эрос — к Психее, даже если их пытаются разделить.
Она улыбнулась мягко, но в её голосе прозвучала серьёзность:
— Душа без любви — как сад без цветов, — сказала она, — а тело без души — лишь сосуд. И всё же, Павлов, иногда сады переживают зиму… и цветы возвращаются не сразу.
Он чуть нахмурился, словно на мгновение почувствовал, что в её словах скрыто предупреждение, и тихо добавил:
— Тогда пусть этот сад переживёт любую зиму, и весна всегда будет звать нас обратно друг к другу.
Сад утонул в тишине, будто каждая ветвь, каждый лепесток задержали дыхание. Ночные звёзды, холодные и далекие, зависли над мрамором фонтана, как судьи, не выносящие приговор. Она ушла — растворилась в воздухе, оставив лишь аромат спелого винограда и горьковатых олив. Павлов остался один, стоя на грани двух миров — одного, где она была, и другого, где её уже нет.
Его пальцы, словно по собственной воле, нашли край её пеплоса. Ткань была невесома, как дыхание, и тёплая, как если бы в ней ещё жила её тень. Он прижал её к груди, и в этом прикосновении почувствовал тихий стук — не сердца, а воспоминания, бьющегося в такт его собственной крови. Пеплос стал для него не одеждой, а сосудом, в котором заключена её душа.
— Ты ушла, — прошептал он, — но я держу тебя здесь, — и его пальцы сжали ткань крепче, — между своим сердцем и собственной судьбой.
Ветер осторожно колыхал пеплос, словно шептал ему древние слова: «Как Эрос, что не отпускает Психею, так и ты хранишь её душу в себе».
Павлов закрыл глаза, и в этой мгле одиночества он понял — она не просто ушла, она стала вечной частью его бытия. Ветер шептал ей обещания встречи, когда два мира вновь сольются, и любовь возродится в бесконечности.
Сад вокруг него медленно умирал. Листья олив темнели и осыпались, виноградные гроздья, ещё вчера полные жизни, сморщивались и падали на землю, оставляя липкие следы — словно сама земля плакала соком за неё. Воздух стал сухим, и каждый вздох отдавался в груди, как треск ломаемой ветви.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Павлов поднял к луне веточку, когда-то принесённую ей. В её хрупких листьях дрожала тень её смеха, в ягодах — след её дыхания. Он прошептал, почти не слыша самого себя:
— Вот всё, что осталось от нас… тонкая нить, связывающая два сердца, одно из которых уже ушло туда, куда я не могу последовать, — он прижал пеплос к груди так, словно боялся, что он рассыплется в пыль, и стиснул глаза. — Как в мифах — когда Психея исчезает, Эрос остаётся хранить её в сердце. Так и я… буду твоим Эросом, пока этот сад стоит.
Он поднял взгляд к звёздам, но те отвернулись от него своим холодным блеском.
— Я держу тебя в сердце, но сад наш умер… и мы с ним. Любовь, что не нашла пристанища, становится вечной раной — она живёт, но не исцеляет.
Его пальцы разжались. Веточка упала на землю и сломалась с сухим, страшно тихим хрустом. С этого звука началась тьма, и сад закрыл глаза вместе с ним.
— Вот всё, что осталось от нас… тонкая нить, связывающая два сердца, одно из которых уже ушло туда, куда я не могу последовать, — он прижал пеплос к груди так, словно боялся, что он рассыплется в пыль, и стиснул глаза. — Как в мифах — когда Психея исчезает, Эрос остаётся хранить её в сердце. Так и я… буду твоим Эросом, пока этот сад стоит.
Он поднял взгляд к звёздам, но те отвернулись от него своим холодным блеском.
— Я держу тебя в сердце, но сад наш умер… и мы с ним. Любовь, что не нашла пристанища, становится вечной раной — она живёт, но не исцеляет.
Его пальцы разжались. Веточка упала на землю и сломалась с сухим, страшно тихим хрустом. С этого звука началась тьма, и сад закрыл глаза вместе с ним.
формула контроля.txt
15 KB
#проза #oc #angst #hurtcomfort
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Синтез двух миров.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
🌟 🌟 🌟
🤩 лаборатории стоял терпкий запах — смесь свежего раствора, чистоты металла и едва уловимой ноты цветов, будто весна сама пробралась за стерильные стены. Флуоресцентные лампы мерцали ровным светом, отражаясь в стекле колб и хромированных поверхностях приборов.
Жуань Мэй, точная и сосредоточенная, наклонилась над пробиркой. Тонкая стеклянная палочка скользнула по краю, и реагент, словно послушный, сменил оттенок с прозрачного на мягко-изумрудный. Она задержала дыхание и улыбнулась уголком губ.
— Живая клетка, — сказала она, проводя пальцем по контуру пробирки, — это чудо, в котором математика бессильна. В её дыхании — миллионы реакций, в каждой молекуле — целый мир.
За её спиной раздался холодный, но твёрдый голос. Такой знакомый и такой родной:
— И всё же эти реакции можно свести к системе дифференциальных уравнений, —Рацио шагнул вперёд. В руках он держал тетрадь, страницы которой мягко шелестнули. — Хаос — это лишь неполное знание.
Девушка обернулась. Её глаза блестели — не то от смеха, не то от искры вызова. Она шагнула к нему. Тонкая ткань её халата чуть коснулась его руки, и он замер, чувствуя это касание почти острее, чем её слова.
— Ты действительно веришь, что сможешь описать биосферу числом? Что законы жизни — это лишь набор коэффициентов?
— Не верю. Знаю, — ответил он, встретив её взгляд. — Если математика — язык Вселенной, то жизнь лишь пишет на нём свои рукописи.
Она сделала шаг к нему, и расстояние сократилось. В её движении было что-то текучее, словно сама химия говорила через неё.
— Но формулы сухи. Они не пахнут жасмином, не бьются ритмом сердца, не хранят тепло кожи.
— А чувства — неопределённые переменные. Их тоже можно ввести в уравнение, — тихо возразил Веритас. — Пусть даже для этого понадобится новая математика.
Они замолчали. В воздухе между ними повисло напряжение — как столкновение двух аксиом, каждая из которых была верна в своём мире. Жуань Мэй улыбнулась и легко коснулась его руки:
— Тогда попробуй. Создай формулу, в которой биология и математика станут одним целым. Может быть, именно в ней и будет записана истина.
— Вроде это называется химия, нет? — он провел рукой по ее щеке. — Там же все, что тебе нужно. Даже придумывать не нужно.
— Ошибаешься, — её голос был ровным, как линия спектра. — Химия — это инструмент. Я использую её, чтобы строить, изменять, корректировать. Но в ней нет поэзии, которой ты так жадно ищешь в каждом уравнении.
Его пальцы всё ещё касались её щеки. Рацио нахмурился, словно решал задачу, в которой недоставало исходных данных.
— А разве в жизни есть смысл, если исключить поэзию? — тихо спросил он. — Ты можешь описать реакцию метаболизма, расписать пути передачи сигнала, но скажи… зачем? Ради чего должна биться клетка, если не ради того, чтобы однажды почувствовать?
Её глаза, холодные и прекрасные, скользнули по нему так, словно она разглядывала не человека, а очередной образец под микроскопом.
— Чувства — это побочный эффект, — ответила Жуань Мэй. — Ошибка биологической эволюции. В моём мире нет места случайностям.
Рацио вдруг усмехнулся — неожиданно мягко, даже немного горько.
— А в моём мире именно случайность рождает красоту. Без неё — только пустые формулы.
В глубине лаборатории что-то капнуло, прибор издал ровный сигнал. Но здесь, между ними, пространство словно сузилось до одного момента. Она медленно отстранилась на шаг, будто возвращая между ними границу. Но рука Рацио скользнула по её запястью и задержала её движение.
— Ты слишком человечен, Рацио, — произнесла она. — Слишком ищешь смысл там, где есть только структура. Поэтому ты интересен. Но не прав.
Он усмехнулся, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькнула дерзость, непривычная строгим линиям формул.
— Интересен? — повторил Рацио. — Признай честно: тебе же я не только интересен, но и слишком симпатичен.
#зарисовка #fluff #HonkaiStarRail
Жуань Мэй, точная и сосредоточенная, наклонилась над пробиркой. Тонкая стеклянная палочка скользнула по краю, и реагент, словно послушный, сменил оттенок с прозрачного на мягко-изумрудный. Она задержала дыхание и улыбнулась уголком губ.
— Живая клетка, — сказала она, проводя пальцем по контуру пробирки, — это чудо, в котором математика бессильна. В её дыхании — миллионы реакций, в каждой молекуле — целый мир.
За её спиной раздался холодный, но твёрдый голос. Такой знакомый и такой родной:
— И всё же эти реакции можно свести к системе дифференциальных уравнений, —Рацио шагнул вперёд. В руках он держал тетрадь, страницы которой мягко шелестнули. — Хаос — это лишь неполное знание.
Девушка обернулась. Её глаза блестели — не то от смеха, не то от искры вызова. Она шагнула к нему. Тонкая ткань её халата чуть коснулась его руки, и он замер, чувствуя это касание почти острее, чем её слова.
— Ты действительно веришь, что сможешь описать биосферу числом? Что законы жизни — это лишь набор коэффициентов?
— Не верю. Знаю, — ответил он, встретив её взгляд. — Если математика — язык Вселенной, то жизнь лишь пишет на нём свои рукописи.
Она сделала шаг к нему, и расстояние сократилось. В её движении было что-то текучее, словно сама химия говорила через неё.
— Но формулы сухи. Они не пахнут жасмином, не бьются ритмом сердца, не хранят тепло кожи.
— А чувства — неопределённые переменные. Их тоже можно ввести в уравнение, — тихо возразил Веритас. — Пусть даже для этого понадобится новая математика.
Они замолчали. В воздухе между ними повисло напряжение — как столкновение двух аксиом, каждая из которых была верна в своём мире. Жуань Мэй улыбнулась и легко коснулась его руки:
— Тогда попробуй. Создай формулу, в которой биология и математика станут одним целым. Может быть, именно в ней и будет записана истина.
— Вроде это называется химия, нет? — он провел рукой по ее щеке. — Там же все, что тебе нужно. Даже придумывать не нужно.
— Ошибаешься, — её голос был ровным, как линия спектра. — Химия — это инструмент. Я использую её, чтобы строить, изменять, корректировать. Но в ней нет поэзии, которой ты так жадно ищешь в каждом уравнении.
Его пальцы всё ещё касались её щеки. Рацио нахмурился, словно решал задачу, в которой недоставало исходных данных.
— А разве в жизни есть смысл, если исключить поэзию? — тихо спросил он. — Ты можешь описать реакцию метаболизма, расписать пути передачи сигнала, но скажи… зачем? Ради чего должна биться клетка, если не ради того, чтобы однажды почувствовать?
Её глаза, холодные и прекрасные, скользнули по нему так, словно она разглядывала не человека, а очередной образец под микроскопом.
— Чувства — это побочный эффект, — ответила Жуань Мэй. — Ошибка биологической эволюции. В моём мире нет места случайностям.
Рацио вдруг усмехнулся — неожиданно мягко, даже немного горько.
— А в моём мире именно случайность рождает красоту. Без неё — только пустые формулы.
В глубине лаборатории что-то капнуло, прибор издал ровный сигнал. Но здесь, между ними, пространство словно сузилось до одного момента. Она медленно отстранилась на шаг, будто возвращая между ними границу. Но рука Рацио скользнула по её запястью и задержала её движение.
— Ты слишком человечен, Рацио, — произнесла она. — Слишком ищешь смысл там, где есть только структура. Поэтому ты интересен. Но не прав.
Он усмехнулся, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькнула дерзость, непривычная строгим линиям формул.
— Интересен? — повторил Рацио. — Признай честно: тебе же я не только интересен, но и слишком симпатичен.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
В её глазах что-то дрогнуло — на долю секунды, почти незаметно. Словно в идеально выстроенной системе появилась крошечная трещина.
— Симпатия, — тихо сказала Жуань Мэй, словно пробуя чужое слово, — это всего лишь выброс дофамина. Биологический механизм, который можно подавить.
— А если я не хочу, чтобы ты его подавляла? — мягко возразил Рацио. — Может, иногда стоит позволить системе выйти из равновесия.
сделала шаг вперёд, её пальцы коснулись его груди, скользнули по вороту рубашки. В её движении было колебание — словно она проверяла, можно ли переступить границу. Рацио накрыл её ладонь своей и крепко удержал.
— Видишь? — прошептал он. — Даже ты не можешь отрицать…
Она резко подняла голову и, прервав его слова, накрыла его губы поцелуем. Сначала осторожным, будто изучающим. Но в следующую секунду он ответил, глубже, твёрже, и в этом столкновении их миров — расчёта и случайности — родилась новая формула, в которой не было ошибок.
— Симпатия, — тихо сказала Жуань Мэй, словно пробуя чужое слово, — это всего лишь выброс дофамина. Биологический механизм, который можно подавить.
— А если я не хочу, чтобы ты его подавляла? — мягко возразил Рацио. — Может, иногда стоит позволить системе выйти из равновесия.
сделала шаг вперёд, её пальцы коснулись его груди, скользнули по вороту рубашки. В её движении было колебание — словно она проверяла, можно ли переступить границу. Рацио накрыл её ладонь своей и крепко удержал.
— Видишь? — прошептал он. — Даже ты не можешь отрицать…
Она резко подняла голову и, прервав его слова, накрыла его губы поцелуем. Сначала осторожным, будто изучающим. Но в следующую секунду он ответил, глубже, твёрже, и в этом столкновении их миров — расчёта и случайности — родилась новая формула, в которой не было ошибок.
🌟 : мой прайсик — https://irisaihaprice.straw.page/
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Когда сад замолкает.
#зарисовка #cookierunkingdom #angst
🌟 🍓 💕 🍪 🌟
🤩 очь была тёплой, но сад казался холодным. Тени от стеклянных арок ложились на дорожку, словно сломанные крылья. Павлов шагал медленно, руки в карманах пальто. Каждый шаг отзывался эхом — и этим эхом была она.
— Лучше бы я никогда не встречал тебя, — выдохнул он в темноту. — Ты слабачка. Бежишь от того, что должно было быть нашим.
Слова были горькими, как лекарство, но в них не было силы. Он пытался убедить себя, что ненавидит. Что всё — ошибка. Но, проходя мимо старой каменной скамьи, где когда-то её пальцы коснулись его ладони, Павлов остановился. И всё, чего он хотел в этот миг — снова ощутить прикосновение к её лицу. Хоть на секунду.
Павлов замер. В свете фонаря на плитах сада блеснуло что-то влажное. Он наклонился — на полу лежала белая лента, пропитанная липким сиропом, словно кровью. Он сразу узнал её. Это был кусок её старого одеяния, того самого, в котором она приходила в сад.
— Ты… — голос сорвался. — Даже здесь оставила след.
Павлов поднял ленту. Пальцы слиплись от сладкой густоты. Сироп блестел, как янтарь, и напоминал ему то мгновение, когда она — дрожащая, упрямая — сорвала с себя путы и ушла прочь, не оглядываясь.
— Слабачка… — повторил он, но теперь голос дрожал. — Убежать проще, чем остаться.
Он прижал ленту к лицу. И понял: ненависти в нём нет. Только боль. И только желание — снова коснуться её кожи, снова услышать, как она шепчет его имя.
Парень всё ещё сжимал в руке пропитанную сиропом ленту, когда лёгкий трепет воздуха заставил его поднять голову. В сумерках сада, между тускло освещёнными фонарями, вспыхнуло золотое движение. Бабочка. Крылья мерцали, словно отражали не закат, а собственный свет. Она кружила над цветами, медленно приближаясь к нему, и у Павлова перехватило дыхание.
— Ты… — он едва слышно прошептал.
Для других это была бы просто бабочка. Но он знал: эта заколка, сверкавшая в её волосах, всегда была её символом. Там, где появлялось это золото, была она. Сердце ударилось в груди болезненно резко. В груди поднималась злость, тоска, надежда. Всё сразу.
— Возвращаешься, да?.. — его голос дрогнул. — Или я окончательно сошёл с ума?
Бабочка закружила чуть ниже, описала светящийся круг — и вдруг мягко опустилась прямо на его нос. Павлов застыл. Ни вдохнуть, ни выдохнуть глубоко он не решался — будто любое движение могло её спугнуть. Сердце билось так громко, что казалось, золотое создание должно услышать его стук.
— Опять… улетишь, да? — едва слышно прошептал он, боясь даже пошевелить губами.
В памяти вспыхнуло то утро, когда она, дрожащая и упрямая, отстранилась от него и, не оборачиваясь, ушла из сада. Та же тяжесть — будто мир рушится в одну секунду. Он хотел поднять руку, но пальцы дрожали. «Если коснусь… исчезнет», — пронеслось в голове. И всё же он так сильно жаждал снова прикоснуться, хоть даже к этому призрачному её следу, что почти заплакал от собственного бессилия.
Его пальцы невольно дотянулись к кулону на шее — сердечку, трещины на котором уже перевернули его символику. Он ощутил холод металла под пальцами, и цепочка сорвалась. Сердечко с глухим звоном упало на каменную плиту и раскололось на мелкие осколки. Павлов замер, глядя на развалившуюся память.
— Всё… — прошептал он, почти шёпотом. — Всё кончено.
Бабочка, словно понимая его боль, взлетела и закружила над его головой. Она была единственным напоминанием о том, что она всё ещё где-то рядом. И в этом кружении он ощутил тонкую надежду — что, несмотря на разбитое сердце и потерю прошлого, встреча с ней ещё возможна.
— Павлов… — её голос дрожал, тихий и знакомый, как шелест листвы.
#зарисовка #cookierunkingdom #angst
— Лучше бы я никогда не встречал тебя, — выдохнул он в темноту. — Ты слабачка. Бежишь от того, что должно было быть нашим.
Слова были горькими, как лекарство, но в них не было силы. Он пытался убедить себя, что ненавидит. Что всё — ошибка. Но, проходя мимо старой каменной скамьи, где когда-то её пальцы коснулись его ладони, Павлов остановился. И всё, чего он хотел в этот миг — снова ощутить прикосновение к её лицу. Хоть на секунду.
Павлов замер. В свете фонаря на плитах сада блеснуло что-то влажное. Он наклонился — на полу лежала белая лента, пропитанная липким сиропом, словно кровью. Он сразу узнал её. Это был кусок её старого одеяния, того самого, в котором она приходила в сад.
— Ты… — голос сорвался. — Даже здесь оставила след.
Павлов поднял ленту. Пальцы слиплись от сладкой густоты. Сироп блестел, как янтарь, и напоминал ему то мгновение, когда она — дрожащая, упрямая — сорвала с себя путы и ушла прочь, не оглядываясь.
— Слабачка… — повторил он, но теперь голос дрожал. — Убежать проще, чем остаться.
Он прижал ленту к лицу. И понял: ненависти в нём нет. Только боль. И только желание — снова коснуться её кожи, снова услышать, как она шепчет его имя.
Парень всё ещё сжимал в руке пропитанную сиропом ленту, когда лёгкий трепет воздуха заставил его поднять голову. В сумерках сада, между тускло освещёнными фонарями, вспыхнуло золотое движение. Бабочка. Крылья мерцали, словно отражали не закат, а собственный свет. Она кружила над цветами, медленно приближаясь к нему, и у Павлова перехватило дыхание.
— Ты… — он едва слышно прошептал.
Для других это была бы просто бабочка. Но он знал: эта заколка, сверкавшая в её волосах, всегда была её символом. Там, где появлялось это золото, была она. Сердце ударилось в груди болезненно резко. В груди поднималась злость, тоска, надежда. Всё сразу.
— Возвращаешься, да?.. — его голос дрогнул. — Или я окончательно сошёл с ума?
Бабочка закружила чуть ниже, описала светящийся круг — и вдруг мягко опустилась прямо на его нос. Павлов застыл. Ни вдохнуть, ни выдохнуть глубоко он не решался — будто любое движение могло её спугнуть. Сердце билось так громко, что казалось, золотое создание должно услышать его стук.
— Опять… улетишь, да? — едва слышно прошептал он, боясь даже пошевелить губами.
В памяти вспыхнуло то утро, когда она, дрожащая и упрямая, отстранилась от него и, не оборачиваясь, ушла из сада. Та же тяжесть — будто мир рушится в одну секунду. Он хотел поднять руку, но пальцы дрожали. «Если коснусь… исчезнет», — пронеслось в голове. И всё же он так сильно жаждал снова прикоснуться, хоть даже к этому призрачному её следу, что почти заплакал от собственного бессилия.
Его пальцы невольно дотянулись к кулону на шее — сердечку, трещины на котором уже перевернули его символику. Он ощутил холод металла под пальцами, и цепочка сорвалась. Сердечко с глухим звоном упало на каменную плиту и раскололось на мелкие осколки. Павлов замер, глядя на развалившуюся память.
— Всё… — прошептал он, почти шёпотом. — Всё кончено.
Бабочка, словно понимая его боль, взлетела и закружила над его головой. Она была единственным напоминанием о том, что она всё ещё где-то рядом. И в этом кружении он ощутил тонкую надежду — что, несмотря на разбитое сердце и потерю прошлого, встреча с ней ещё возможна.
— Павлов… — её голос дрожал, тихий и знакомый, как шелест листвы.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤5❤🔥1💘1
Язык любви. Глава 3.txt
37.5 KB
Сквозь диалоги, полутона и едва заметные жесты рождается не романтика в привычном понимании, а тихая близость, в которой важно не «как должно быть», а «как есть». И пока Грация пытается сохранить внутреннюю свободу, Гнацио — сохранить её свет, между ними формируется то, что невозможно назвать, но можно почувствовать.
#original #thelovelanguage #oc #romantic #роман
Четвёртая глава — https://t.iss.one/irisaiha/741
🌟 : может быть вам понравилась глава? не знаю. Но скоро первая часть закончится...
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM