Из города - уже закат
подвел черту - обратно
я ехал мимо Кротона, в квадрат
оконцем возведенного опрятно.
На станции поймал такси,
и дуновенье ветра
оспорило на миг, ни с чем в связи,
спокойные угодья геометра.
подвел черту - обратно
я ехал мимо Кротона, в квадрат
оконцем возведенного опрятно.
На станции поймал такси,
и дуновенье ветра
оспорило на миг, ни с чем в связи,
спокойные угодья геометра.
Forwarded from Вот она
Что он сжимал в горсти, сжимал в горсти,
тот нищий? Ничего. Куда податься?
Шли поезда. Цвела сирень. «Часам к шести, –
чей голос вдруг? – начнёт смеркаться».
Есть основания всплакнуть, прости.
Нет, разрыдаться.
Шли люди и́з дому и шли в дома.
Ты помнишь коврик, а на нём пастушек?
Шли поезда. Цвела сирень. Кто ждал письма?
Калитка. Белый запах стружек.
Есть от чего, прости, сойти с ума,
слететь с катушек.
Вот эта вся пыльца, всё вещество…
Но клонит в сон. Дитя, да ты зеваешь.
Шли поезда. Цвела сирень. Проспишь родство.
Чем, ночь, ты занята? Зияешь?
Что я хочу сказать? Да ничего.
Сама всё знаешь.
тот нищий? Ничего. Куда податься?
Шли поезда. Цвела сирень. «Часам к шести, –
чей голос вдруг? – начнёт смеркаться».
Есть основания всплакнуть, прости.
Нет, разрыдаться.
Шли люди и́з дому и шли в дома.
Ты помнишь коврик, а на нём пастушек?
Шли поезда. Цвела сирень. Кто ждал письма?
Калитка. Белый запах стружек.
Есть от чего, прости, сойти с ума,
слететь с катушек.
Вот эта вся пыльца, всё вещество…
Но клонит в сон. Дитя, да ты зеваешь.
Шли поезда. Цвела сирень. Проспишь родство.
Чем, ночь, ты занята? Зияешь?
Что я хочу сказать? Да ничего.
Сама всё знаешь.
Вижуалвайбрэйшнс
Стена казалась опорой А оказалась полом
Стена казалась опорой
А оказалась полой.
А оказалась полой.
Где письмо с Голубиной
улицы, из глубинной
жизни моей-твоей,
с круглой печатью или
с треугольной? Мы жили
рядом, но ты правей.
Ты правей, у почтамта
деревянного, там-то
встретились мы, хотя
ты ещё не роди́лась,
ты ещё не рядилась
в память свою, дитя.
Где письмо с Виноградной
улицы безвозвратной,
где её мотыльки
с блеском жёлто-лимонным,
с профилем их наклонным,
маленькие мирки.
улицы, из глубинной
жизни моей-твоей,
с круглой печатью или
с треугольной? Мы жили
рядом, но ты правей.
Ты правей, у почтамта
деревянного, там-то
встретились мы, хотя
ты ещё не роди́лась,
ты ещё не рядилась
в память свою, дитя.
Где письмо с Виноградной
улицы безвозвратной,
где её мотыльки
с блеском жёлто-лимонным,
с профилем их наклонным,
маленькие мирки.
Я сумел отстраниться от боли отдельной судьбы
запах летнего вечера хочет занять эту строчку
и смотрел на себя просто так ни с какой стороны,
как на небо без облака где не задумаешь точку.
запах летнего вечера хочет занять эту строчку
и смотрел на себя просто так ни с какой стороны,
как на небо без облака где не задумаешь точку.
Forwarded from Вот она
На задворках, проложенных сланцевым
светом, - вот он, на глянцевом
стебле. Воткнут.
Воткнут. Сорван, - змеиное молоко -
тонкий обод, -
бел и лёгок, как облако,
распыления опыт, -
вот он, добыт.
Точно лампу, несу его медленно,
мне так долго не велено, -
вечереет, -
вечереет вчерне, - мне не велено.
В небе реет
то, что прахом развеяно
на земле, быстрый лепет.
Но не греет.
Долго так не гуляй, мальчик с лампою.
Эту оду я нам пою.
Эта ода
Одуванчику, слепку и копии
небосвода,
и себе в том раскопе, и -
мне там трижды три года -
жизни ода.
Шевельнись - и слетит с одуванчика
пух, с цветка-неудачника.
Помню шёпот
мамы: "...роды..." - (о тётушке) - "...умерла".
Села штопать.
Или, скажем, пол подмела.
Распыления опыт.
Вот он, добыт.
Точно лампу, моргнувшую на весу,
на пустырь его вынесу,
и вот-вот свет
Одуванчика сгинет безропотно.
Там, где нас нет.
Дуй! - он дёрнется крохотно, -
в мире что-нибудь лязгнет, -
и погаснет.
светом, - вот он, на глянцевом
стебле. Воткнут.
Воткнут. Сорван, - змеиное молоко -
тонкий обод, -
бел и лёгок, как облако,
распыления опыт, -
вот он, добыт.
Точно лампу, несу его медленно,
мне так долго не велено, -
вечереет, -
вечереет вчерне, - мне не велено.
В небе реет
то, что прахом развеяно
на земле, быстрый лепет.
Но не греет.
Долго так не гуляй, мальчик с лампою.
Эту оду я нам пою.
Эта ода
Одуванчику, слепку и копии
небосвода,
и себе в том раскопе, и -
мне там трижды три года -
жизни ода.
Шевельнись - и слетит с одуванчика
пух, с цветка-неудачника.
Помню шёпот
мамы: "...роды..." - (о тётушке) - "...умерла".
Села штопать.
Или, скажем, пол подмела.
Распыления опыт.
Вот он, добыт.
Точно лампу, моргнувшую на весу,
на пустырь его вынесу,
и вот-вот свет
Одуванчика сгинет безропотно.
Там, где нас нет.
Дуй! - он дёрнется крохотно, -
в мире что-нибудь лязгнет, -
и погаснет.