Привет! Потихоньку возвращаемся в привычный формат работы, поэтому ловите Топ-3 пьесы, ломающие жанр, от Агнессы Перловой 🤩

«Ёлка у Ивановых» — Александр Введенский
В пьесе нет ни одного Иванова, зато есть семидесятишестилетний мальчик и восьмидесятидвухлетняя девочка — и это только начало слома. Сюжет пересказать можно: нянька убивает ребёнка топором, её судят, а в финале все умирают прямо у ёлки — но пересказ бессилен, потому что внутри каждой сцены логика рушится у нас на глазах. Судьи говорят о постороннем, собака поёт над гробом, годовалый Петя рассуждает здравее взрослых, а лесоруб Фёдор внезапно становится учителем латыни. Смерть здесь — лейтмотив, но никто не реагирует на неё адекватно, и именно эта обыденность пугает сильнее всего. Введенский создаёт мир, который противоречит всем законам — житейским, жанровым, сценическим — а значит, не должен существовать. Но он существует.

«Иллюзии» — Иван Вырыпаев*
Здесь рушится не столько логика, сколько законы театральной условности: актёры выходят на сцену и рассказывают историю, не перевоплощаясь в героев. Две семейные пары проживают длинные жизни, полные любви, измен, обид и примирений, а новые и новые подробности создают ощущение, что реальность и правда — понятия зыбкие и относительные. Жанр колеблется между стендапом, дзен-притчей и мелодрамой, не закрепляясь ни в одной точке. Вырыпаев как будто проверяет: если честно признаться в иллюзорности всего, останется ли что-то настоящее? Оказывается, да — останется щемящая нежность, которую вы чувствуете, даже зная, что вас обманули.

«Психоз 4:48» — Сара Кейн
В этой пьесе нет персонажей, реплик и сюжета — есть только сознание, которое распадается в реальном времени. Текст балансирует между клиническим отчётом и поэзией: цифры, медицинские термины, обрывки молитв, диалоги с врачом, который, возможно, существует только внутри головы. Кейн не даёт зрителю никакой опоры — ни имён, ни обстоятельств, ни последовательности, — и это само по себе становится формой, точно передающей состояние психоза. Самое страшное здесь — ясность, с которой текст фиксирует собственное исчезновение. Жанр сломан так радикально, что непонятно, пьеса ли это вообще, — и в этом, кажется, и был замысел.

Готовы сломать для себя жанр пьесы?


*Признан иноагентом.