ЕЛИЗАВЕТА МНАЦАКАНОВА – великий поэт

В начале 1970-х годов она пережила клиническую смерть в московской больнице, где подверглась унижениям и словесной агрессии со стороны персонала. Она писала позднее, что "смерть водила её рукой" с тех пор... Рукопись "У смерти в гостях" поражает механической, безжизненной каллиграфией, вычёркивающей живого, радостного человека из списков авторов

Елена Мнацаканова – музыковед, и её поэзия организована как партитура – слоги дробятся, сливаются и перетекают друг в друга, подчиняясь "безумному" ритму, слова — лишь ноты в партитуре, а пробелы, цезуры и чёрные поля страниц несут не меньшую смысловую нагрузку, чем текст.

Она превосходно усвоила парономасии – образное сближение по смыслу слов, лишь отдалённо схожих по звучанию или ассоциациям, паронимов. Это помогает ей превращать безумный ход мыслей в форму.

Её поэзия — это попытка не изобразить пограничное состояние, а воспроизвести его структуру, пережить его синтаксически, стереть грань между языком и всем остальным...

С момента постройки в 1818 и на протяжении всего XIX века психиатрическая клиника в сердце Англии West Ryder Pauper Lunatic Asylum была домом не только для огромного количества пациентов, но и для передовых исследований, связавших психические расстройства с расстройствами мозга. Его созданию предшествовала «революция» в отношении к безумию, когда по следам Великой французской революции обнародовали свидетельства жестокого обращения, и многие захотели внедрить более гуманную систему ухода. Даже архитектура здания была «здоровой» – палаты были размещены в отдельных корпусах, соединённых с главным больничным коридором небольшими переходами. Проект был нацелен на создание «домашней» и безопасной атмосферы. В нём полностью отказались от металлических задвижек на дверях пациентов, чтобы предотвратить травмы и снизить уровень шума

«Несколько добрых и правильно подобранных слов, немного благоразумной твёрдости, подсказанная надежда, успокоенный страх или указанное новое направление мысли иногда приносят столько же пользы, сколько "мак и мандрагора"» – говорил главный врач больницы

«Мак и мандрагора» — это аллюзия на строки из «Отелло» Шекспира («Not poppy, nor mandragora, nor all the drowsy syrups of the world, shall ever medicine thee to that sweet sleep»), где эти растения упоминаются как снотворные и обезболивающие средства. А любовь к Шекспиру толкнула администрацию на проведение спектаклей с участием пациентов, за которые те, получали вырученные деньги на личный счёт

Сегодня в главном корпусе больницы находятся элитные апартаменты (хотели бы так пожить?). Но таких достоинств всё равно хватило, чтобы её оставили и в памяти рок-н-ролла – West Ryder Pauper Lunatic Asylum называется наш любимый альбом Kasabian 2009 года.

Тревога — это эволюционный механизм самосохранения, который устроен так, чтобы скорее срабатывать слишком часто, чем слишком редко. Ошибиться и отреагировать на ложную опасность для организма гораздо безопаснее, чем не отреагировать на угрозу реальную. Этот принцип называют «правилом детектора дыма»: лучше лишний раз запищать, чем пропустить настоящий пожар.

Исследователи провели многоцентровое рандомизированное исследование и сравнили, как влияют на отношение врачей приверженность к эволюционным и генетическим объяснениям тревоги. Оказалось, что эволюционный подход значительно эффективнее снижает стигму: врачи чаще верили в благоприятный прогноз, ожидали, что пациенты охотнее будут делиться диагнозом и обращаться за помощью, а также оценивали психосоциальные вмешательства как более действенные

В отличие от генетических объяснений, которые, как показывают мета-анализы, хоть и снижают формирование у пациента чувства вины, но усиливают фатализм, восприятие опасности и ощущение неравенства. Эволюционная рамка представляет тревогу как калибрируемую защитную систему, а не как генетический дефект. При этом исследование выявило и кое-что неожиданное: эволюционные объяснения усилили восприятие симптомов как «неизменяемых» в моменте, хотя одновременно повысили оптимизм в отношении долгосрочного выздоровления

Авторы подчёркивают, что генетический и эволюционный подходы не исключают, а дополняют друг друга, и интеграция эволюционной психиатрии и обучение специалистов в обучение врачей — простой, недорогой и высокоэффективный шаг к снижению стигмы.

Фрейд брал со своих клиентов не малые суммы – 40 крон за 50 минут сеанса. Это стоимость ужина на двоих в дорогущем ресторане (с вином, разумеется), неплохого костюма или роскошных выходных в отеле на Лазурном берегу. Ясное дело, считал Фрейд, ведь плата должна быть ощутимой для кармана ради эффективности лечения

Сегодня цены в Москве разняться – от 1500 до 20 000 (в исключительных случаях и побольше) рублей за приём психиатра.

Если вы жалеете, что не стали психиатром, то можете пройти тест и подсчитать упущенную выгоду

История Розмари Кеннеди — это не просто семейная драма, а символ того, как в XX веке лоботомия использовалась для подавления воли тех, чьё поведение выходило за рамки "нормы". Розмари была "неудобной" для отца: её интеллектуальные особенности и вспышки гнева угрожали политическим амбициям клана Кеннеди, особенно стройности плана выдвижения сына Джона на пост президента. Джозеф Кеннеди решил "исправить" дочь, не спрашивая её согласия и даже не посоветовавшись с матерью. Она стала объектом, который нужно было устранить, чтобы сохранить идеальный образ семьи.


Операция, проведённая Уолтером Фрименом – крёстным отцом лоботомии колкой для льда, была варварской: в качестве контроля объема деструкции он задавал Розмари вопросы и останавливался только тогда, когда она переставала отвечать. В 23 года она превратилась в "овощ" — не могла говорить, ходить, контролировать себя. Лоботомия никогда не была рекомендована для лечения интеллектуальных нарушений, но стала "решением" для семьи, которая не хотела мириться с "неудобством". Розмари лишили права голоса, автономии и достоинства — и это было сделано с благословения медицины того времени

Долгие годы семья скрывала, что случилось с Розмари. Но именно эта трагедия подтолкнула её сестру Юнис к созданию Специальной Олимпиады, а брата Джона — к подписанию законов о правах людей с инвалидностью. История Розмари — это горький урок о том, как общество стирает "неудобных". И напоминание о том, что за каждым достижением в области прав человека стоит чья-то боль, которая не должна повториться

Кикеон (κυκεών смесь)– воспетый еще Гомером древнегреский питательный напиток из обжаренной ячменной муки (отлично заменяется сибирским далганом), мёда и тёртого козьего сыра, которые смешивают с парамнейским вином (сегодня на него больше всего похоже хидириотико с Лесбоса)

Интересно, что у Гомера этот напиток фигурирует не только как еда, но и как магическое зелье. Современные исследователи связывают дурманящий эффект с ритуальным ячменём, заражённым спорыньёй — природным аналогом ЛСД. Им Цирцея могла опьянить Одиссея, чтобы стереть память о Родине

 В дом их Цирцея ввела, посадила на стулья и кресла,

        Сыра, зеленого меда и ячной муки замешала

Им на прамнийском вине и в напиток подсыпала зелья,

        Чтобы о милой отчизне они совершенно забыли.

(пер. Гнедича)

Чтобы текстура была гладкой, а не зернистой, сначала разотри муку с мёдом и сыром в небольшом количестве тёплой воды, а уже потом добавляй вино — так кислота не свернёт молочный белок. Получается что-то вроде героического смузи, плотного, пряного и слегка солоноватого. В магазинном далгане грибка нет, так что твой завтрак будет бодрящим и сытным, но совершенно безопасным — чистым гомеровским энергетиком без побочных эффектов.

Чуть больше об античных мистериях, вакханалия и безумии можете почерпнуть из нашей лекции в Некрасовке

Или сходить на нолановскую "Одиссею"

Дело Генералова набрало серьёзные обороты

Мы гордимся неравнодушием психиатрического сообщества и присоединяемся к апологетам доказательной медицины

С ранних лет, чудом смекнув опасность, Цинциннат бдительно изощрялся в том, чтобы скрыть некоторую свою особость. Чужих лучей не пропуская, а потому, в состоянии покоя, производя диковинное впечатление одинокого темного препятствия в этом мире прозрачных друг для дружки душ, он научился все-таки притворяться сквозистым, для чего прибегал к сложной системе как бы оптических обманов, но стоило на мгновение забыться, не совсем так внимательно следить за собой, за поворотами хитро освещенных плоскостей души, как сразу поднималась тревога. В разгаре общих игр сверстники вдруг от него отпадали, словно почуя, что ясность его взгляда да голубизна висков - лукавый отвод и что в действительности Цинциннат непроницаем.

Случалось, учитель среди наступившего молчания, в досадливом недоумении, собрав и наморщив все запасы кожи около глаз, долго глядел на него и наконец спрашивал:
–– Да что с тобой, Цинциннат?

Тогда Цинциннат брал себя в руки и, прижав к груди, относил себя в безопасное место

 
Владимир Набоков
«Приглашение на казнь» 1938

КИНО



Джанет Фрейм, будущая знаменитая новозеландская писательница, в молодости пережила тяжёлый психический кризис (назовём это так) после трагической смерти близкого человека – родной сестры – и неудачного опыта работы школьным учителем (похоже, что отсутствие призвания расценили как болезнь). Она провела восемь лет в психиатрических больницах, где ей диагностировали шизофрению, провели возмутительно много сеансов электросудорожной терапии, инсулиновых ком и даже предлагали префронтальную лоботомию. От этой операции её спасло именно творчество: первый сборник рассказов «Лагуна» неожиданно с первой попытки получил престижную национальную премию за несколько дней до запланированной операции, и главный врач исключил её из списка на лоботомию.


На гонорары и литературный грант Фрейм переехала в Англию и посмотрела Европу – там за 15 лет она опубликовала наиболее сильные свои вещи – «Совы кричат», «Лица в воде», сборники рассказов, стихов и детской прозы. Настоящая слава пришла к ней в 1980-х годах после выхода автобиографической трилогии и последующего фильма Джейн Кэмпион «Ангел за моим столом».


Впоследствии, британские психиатры поставили под сомнение первоначальный диагноз, а один из них позже письменно подтвердил, что она «никогда не страдала психическим заболеванием…» Это заключение Фрейм носила с собой всю жизнь.