#AU
#ОливерБрум
#БернардДон
#ПесньСорокопута

Ночь давно перевалила за середину, когда я услышал знакомые шаги в коридоре. Три шага. Пауза. Снова три. Я узнал бы эту походку. Где угодно. Когда угодно. Даже сквозь шум дождя за окном и звон в ушах. В пьяном бреду и в звенящей трезвости.

Бернард.

Я не приглашал его. Не звонил. Не писал. Не умолял прийти. Как делал это сотни раз раньше. Но он всё равно здесь. Потому что всегда чувствует тот самый момент, когда я готов сломаться. Появляется, будто из ниоткуда. Поджигает моё сердце и уходит в закат.

Дверь открылась без стука. Он вошёл. Стряхнул капли с пальто. И не взглянул на меня. Прошёл к креслу. Сел. Закинул ногу на ногу. Как будто это его дом. Как будто он не использовал меня. Как будто те дни что-то для него значили.

— Кофе есть? — спросил он тем низким голосом, от которого у меня до сих пор перехватывает горло.

Я молча сварил. Руки не дрожали. Уже научился притворяться. Поставил чашку перед ним. Зажёг сигарету. Встал у окна. В темноте стекло отражало только меня. Растрёпанного. В его старой рубашке, которую так и не выбросил. Босого.

— Ты сегодня с кем-то был, — сказал я, не спрашивая. Запах его выдал. К привычным духам примешался иной. Приторный. Сладкий.

Он не ответил. Просто взял мою руку. Стряхнул пепел с сигареты и медленно поцеловал запястье. Туда, где билась жилка. Я ненавидел себя за то, как сердце послушно ускорилось.

— Зачем ты пришёл? — голос всё же дрогнул.

— Ты знаешь зачем.

Он подошёл вплотную. Пахло кофе, табаком и тем самым парфюмом, который я дарил ему на Рождество. Так и не отпустил мою руку. Поцеловал в плечо. Затем в шею. Губами считал мой пульс. Я ненавидел себя за то, что послушно наклонил голову в сторону, дав ему больше пространства.

Я знал, что сейчас произойдёт. Потому что это всегда один и тот же сценарий. Он появляется ночью. Мы притворяемся, что больше не чувствуем ничего. Потом Бернард смотрит на меня так, будто я единственный парень в этом городе, и моя решимость рассыпается в пыль.

— Ты использовал меня, Бернард. Ты взял всё, что мог. А теперь приходишь, когда тебе одиноко или когда очередная девица не оправдала ожиданий...

Он усмехнулся. Его фирменной кривой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— А ты всё ещё злишься. Значит, не забыл.

Я хотел ответить что-то ядовитое. Толкнуть его в грудь. Вышвырнуть вон. Но он обнял меня со спины. Прижал к себе крепко, обхватив руками. Я лопатками упёрся в его грудь. Твёрдую, изученную до каждой клеточки.

— Отпусти, — прошептал я, но это прозвучало слишком жалко. Уже сдался ему. Слабак.

Он не отпустил.

Я перестал бороться.

Потому что внутри меня жила та самая глупая, отчаянная, болезненная часть, которая всё ещё любила его. Которая видела не предателя, а того парня, что когда-то пел для меня на крыше под звёздами. Которая знала, что он снова уйдёт на рассвете. Снова разобьёт сердце. Но прямо сейчас ей было всё равно.

— Раз пришёл… — прошептал я ему в губы. — Останься.

Он улыбнулся мягко, почти нежно. Это было хуже всего. Потому что я знал, что завтра он уйдёт. А послезавтра я опять буду гадать, с кем он спит, где он пропадает, сколько поцелуев осело на его губах за эту неделю. Буду сходить с ума в темноте, зажигая одну сигарету от другой.

Но сейчас он был здесь.

Бернард снял пиджак. Стянул галстук.

Ничего не изменилось. Я всё так же заворожённо смотрел, как он расстёгивает пуговицы рубашки. Всё так же забывал обо всех обидах, стоило ему коснуться моей щеки. Всё так же растворялся от его поцелуев.

— Не смотри на меня так, — тихо сказал он.

— Как?

— Как будто я твой.

Он взял меня на руки и отнёс в спальню. Я не сопротивлялся. Давно перестал себе врать, что могу выбросить его из головы. Взять и стереть. Разлюбить раз и навсегда.

Не получается. Чёртова любовь. Как болезнь. Возвращается каждый раз, когда иммунитет падает. То есть всегда, когда он рядом.

Мы упали на постель, и я впился поцелуем в его губы. К чёрту завтра.

#AU
#ГедеонХитклиф
#ОскарВотермил
#ПесньСорокопута
#деньОскара

Оскар умел заставить тебя чувствовать себя королём и жалким рабом. И ты одинаково кайфуешь от обеих ролей. Ты испытываешь безграничное счастье от дозволения поцеловать его ноги и от того, как он вылизывает твои бёдра, выслуживаясь.

Оскар одинаково легко мог исполнить обе роли и подчиняющего, и подчиняющегося. И я не мог с уверенностью назвать какая из них нравится больше. Особенно сейчас, когда стек просвистел у уха и обрушился на лопатку.

С завязанными глазами я чувствовал всё острее. Жалящая боль распыляла сильнее обычного. А его крупная ладонь, оглаживающая место удара ощущалась как кусок льда на разгорячённой коже. У него всегда такие прохладные руки…

– Гедеон, ты кое-что забыл. Если и дальше продолжишь ошибаться, то мне придётся наказать тебя, – схватив за волосы и больно дёрнув голову назад, недовольно сказал Оскар. По позвоночнику мурашки пробежали от его слов. От тона. От хрипотцы в голосе. От низкого баритона. Бархатистого. Уверенного. Клянусь, что мог бы кончить, только слушая его.

– Раз, – облизав губы и проглотив слюну, отозвался я. Оскар отпустил мои волосы, позволив вернуться в изначальную позу: руки за спиной, на коленях, полностью голый. Мой член стоял. Уже давно. Но кончить мне не позволяли.

– Нет, мы начнём заново, – мысленно я торжествовал.

#AU
#ЛюмьерУолдин
#ОскарВотермил
#ПесньСорокопута
#деньОскара

– Ох, блять, – вырвалось у Люмьера после двадцати минут подглядывания за сборами Оскара. То что он видел, обещало ему очень неспокойный вечер. Когда Вотермил надел рубашку и начал застёгивать, Уолдин прикусил губу и сжал кулаки до боли, впиваясь ногтями в кожу. Полупрозрачная ткань подчёркивала рельеф груди. Сквозь неё проступали тёмные круги сосков, очертания мышц, плавный изгиб ключиц.

Твою материю. Люмьер хотел подойти и провести ладонями по коже. Надавить пальцами, прощупывая каждую мышцу. Вырезать ногтём на ней собственное имя, чтобы все, кто будет сегодня на вечеринке, знали, чей Оскар парень.

– Эй, Люмьер, ты прожёг во мне дыру, – насмешливый голос вытащил Уолдина из мира грёз. Он вздрогнул и перевёл взгляд на лицо. На глаза, в которых читалось полное понимание того, что именно сейчас испытывал Люмьер. – Я тебя так сильно волную?

Оскар повернулся боком, заправляя рубашку в брюки. Ткань натянулась на широких плечах, собралась мелкими складками у локтей. Уолдин чувствовал, что в собственных штанах уже тесно.Ему стало трудно дышать ровно и спокойно. Он представил вечер: эти самые локти, опирающиеся на столик в баре, расстёгнутую верхнюю пуговицу, влажный блеск кожи при тусклом свете. Блять. Сделал только хуже себе.

– О да, посмотри сам, КАК ты меня волнуешь, – Люмьер подошёл вплотную. Подхватил чужую руку и положил на свой стояк. Оскар усмехнулся и ничуть не смутился от этого жеста. Наоборот, стал ощупывать тщательнее. Гладить. Сжимать. Провоцировать. Они не отводили взглядов друг от друга. – Что ты творишь?

– Пытаюсь понять, что именно ты засунул себе в штаны и что теперь выпирает. На телефон не похоже. Что же это? – этот сукин сын издевался. Оскар в последний раз сильно сжал член через ткань брюк и убрал руку. Люмьер разочарованно выдохнул. Было тесно. И больно. Стояк теперь упирался в ширинку. – Пожалуй, у нас ещё есть время снять с тебя штаны и провести тщательный осмотр. Правда ведь?

Они чертовски опаздывали уже, но Люмьер не посмел сказать это.