#au 🌸фем!#скэртье

— Эй, Готи..

— Тише, собьёшь меня ещё, и ничего не получится.

Она сидит на моих бёдрах и даже не подозревает, что с этого ракурса выглядит как самая совершенная картина Рембрандта. Золотой свет лишь слегка касается кончиков её светлых волос, проводит по контуру плеча и изгибу руки. Её лицо в тени, но я прекрасно вижу, как она сосредоточенно смыкает губы, прикусывая нижнюю, пока пытается нарисовать мне ровные, одинаковые стрелки. Её серые глазки лишь слегка прищурены, и она выглядит такой серьёзной, что невольно хочется пощекотать или сказать что-то забавное, только бы рассмешить и разгладить маленькую складочку меж её чуть нахмуренных бровей.

Я кладу руку на её бедро, сжимая лишь самую малость. И с этого момента начинается маленькая шалость.

Ладонь скользит выше, по внутренней стороне бедра, пока я ощущаю, как влажная кисточка касается уже не века, а щеки. Пальцы пробираются под футболку, дотрагиваясь до оголённой кожи — и её брови ещё больше сжимаются на переносице. Ласково очерчиваю рёбра, вырисовывая свои собственные невидимые узоры, подобные тем завиткам, которые она оставляет на моей щеке с явным пристрастием, и дальше рука перебирается назад, очерчивает линию поясницы, а я чувствую, как её тело чуть прогибается под этими прикосновениями, в то время как из ранее прикушенных губ вырывается рваный, судорожный вдох.

Она всё ещё пытается не потерять непоколебимое безразличие и невозмутимость любого масляного портрета на полотне, сохранённые веками в лишь слегка потрескавшейся краске — делает вид, будто не происходит ровным счётом ничего, и за этим становится действительно очень интересно наблюдать.

Сколько ещё ты продержишься, Готи?

Пальцы, словно кисти творца, ведут вдоль позвонков, приподнимая за собой край футболки; я завожу за спину вторую руку, расстёгивая её бюстгальтер — всё ещё безмолвна, пока на щеках внезапно проявляются новые краски: розоватые, сгущающиеся с каждой последующей секундой моего своеволия. Очаровательный румянец подходит её лицу лучше любых теней. Единственное, что так хотелось бы добавить этой картине, — так это пунцовый цвет на искусанных губах. Скрасить их лучше любой помады влажными поцелуями, заставляя припухнуть и налиться кровью. Но это придёт потом: сейчас она красит меня, а я лишь подвожу к тому, чтобы сделать ей свой собственный макияж.

Теперь Готи слегка ёрзает бёдрами, пытаясь усесться поудобнее, передвигаясь чуть выше, и приступает ко второй скуле, пока мои ладони перемещаются на бока, а потом на живот, который она невольно втягивает и напрягает от совсем призрачных прикосновений, словно ещё не до конца разогретый пластилин в моих руках.

Затаивает дыхание от волнения, склоняясь чуть ниже надо мной, и я расплываюсь в самодовольной, хитрой ухмылке — которая её так бесит, — пока, не сводя взгляда с её личика, проникаю под съехавшую косточку кружевного бюстгальтера, сжимая в руках небольшую, но очаровательную грудь.
Финальный штрих или первый мазок к чему-то большему?

— Скэр! — возмущается.

Недовольство почти настоящее, но голос подрагивает. Она бросает на меня гневный взгляд, который в лучшем случае должен был меня пристыдить, но я не вижу в нём никакого намёка на то, что она против. Совсем наоборот.

Почти сдалась.

Руки сжимают мягкую плоть сильнее, пальцы задевают соски, сдавливая бусины меж фалангами большого и указательного, и взгляд опускается на её поджатые губы, когда я говорю совсем невинным, непричастным ко всемирным злодеяниям, включая и эту проказу, голоском:

— Ты уже закончила?

— Нет!.. Да.

— Прекрасно, а теперь поцелуй меня.

😏#моёнечто #Сорокопут
#Готье #Скэриэл 😎

Люмеоны core:

П.с. Люмьер не ошибся😏
П.п.с. Оскару тоже отправил😏

День рождения Леона без серии с Кливлеовинсами проходит очень грустно.😭

Джереми Нокс прекрасный милый солнечный мальчик, который рождён для того, чтобы страдать.
И я его люблю 🐶

#au🌟 #люмкары

— Куришь?

Вечер. Крыша. Они вдвоём.

— Только после секса.

Редкое событие для Оскара и Люмьера: они оказываются наедине, и вместо обычных споров и распущенных павлиньих хвостов, которые в обыденное время показывали рядом с Гедеоном, вместо перебранок и взаимных оскалов, вместо впившегося в кровь соперничества и конкуренции они не проявляют друг к другу никакой враждебности. Словно старые друзья, хотя скорее знакомые, которые по воле случая встретились на крыше.

Первому нет дела до второго, а второму нет дела до первого. Без Гедеона ничего не имеет значения.

Вотермил бросает взгляд в сторону Уолдина. Цепкий, но ненавязчивый. Скучающий. Осматривает с ног до головы и отворачивается, затягиваясь.

— М.

Они не говорят друг другу больше ничего.

Оскар продолжает курить, а Уолдин продолжает смотреть то в туманную даль безучастным взглядом, то на самого Вотермила. На его большие подкачанные руки с задранными рукавами, на длинные пальцы, сжимающие сигарету, на облегающую рубашку, под которой так чётко видно его большие грудные мышцы.

Изредка их взгляды пересекаются. Серые глаза против синих. И оба оттенка смешиваются в радужках Хитклифа.

Люмьер опускает взор ниже, на чужие суховатые, покусанные губы, когда Вотермил обхватывает ими фильтр, делая очередную затяжку, и сам невольно облизывает свои собственные.

Оскар это замечает. Он в принципе много чего успел заметить за это время в Уолдине. Например, слабый аромат его терпкого древесного парфюма, грешно потёртую кожанку, что абсолютно не вписывалась в стиль чистокровных. Всех… кроме Люмьера, потому что на нём такие вещи сидели как влитые. Словно он был создан для того, чтобы носить что-то дерзкое, броское и способное унизить статусность и величие чистокровок одним своим видом, как сам Оскар был создан для того, чтобы носить эти чёртовы обтягивающие рубашки… или, по мнению юных девиц, не носить ничего вовсе.

Оскар так же ясно подмечает, как сжимаются всё сильнее пальцы Уолдина на ржавых металлических перилах. Как тот напряжён, озабочен чем-то и явно подавлен. Воздух между ними пропах духами, сигаретами и недосказанностями. Впрочем, как и всегда.

Он на все сто процентов уверен в том, что дело в Гедеоне. Но узнавать, почему Уолдин оказался на скамье посланных нахуй вместе с ним самим, Вотермил не собирался.

У них никогда не было ничего общего. Никогда и не будет ничего, кроме Гедеона… И, может, сигарет. И это устраивает их обоих.

Оскар стряхивает пепел, тушит сигарету о перила и кладёт обратно в пачку, к другим мёртвым бычкам. Пару секунд замирает в раздумьях, а затем:

— Пойдём, покуришь, — предложение, брошенное абсолютно небрежно и с таким безразличием, словно для него это ничего не стоило.

Уолдин вздымает брови и слегка улыбается, как придурок. Впрочем, он и есть придурок, но, несмотря на это, никакой колкости или шутки не выдаёт. Никакого привычного сарказма и подначивания. Ничего, что в обычное время делало его Люмьером рядом с Оскаром.

Он знает, что предлагает ему Оскар, но вовсе не думал, что на такое способен именно Вотермил, с которым они недолюбливают друг друга с незапамятных времён.

И тем не менее он добровольно заходит в чужую комнату, прикрывая за собой дверь. Добровольно стягивает с себя кожанку, чёрную водолазку, штаны. Добровольно падает на кровать, опираясь локтями на матрас. И раздвигает ноги, глядя без привычной насмешки, вызова, лишь с каким-то неприкрытым интересом, ожидая, когда Оскар расстегнёт свою рубашку, стянет галстук и присоединится к нему.

Возможно, им двоим просто не хватает Гедеона. Но сейчас, когда Оскар нависает над Уолдином, когда всё так же внимательно рассматривает его лицо, когда опускается ниже, касаясь зубами шеи, когда он наконец-то берёт его, а Люмьер, который был уверен, что никогда в жизни не коснётся его, сам тянется за поцелуями, — никто из них не думает больше ни о чём и ни о ком, кроме сигареты, которую они выкурят после секса. Одну на двоих.

🌟 #моёнечто #Сорокопут #Старшая_триада
#Люмьер #Оскар #Гедеон 🌟