В конце недели будет текст про «Сельского врача» с Розой и раной, Платоном и пророком, конюхом и женихом, овцекошкой и галкольвом.

Женщина в фильме ужасов дышит? Это подрывная критика патриархата!

Читаем куски Masks in Horror Cinema Хеллер-Николас на ужасовом ридинге, а сама Хеллер-Николас читала Барбару Крид и Джудит Батлер, но обеих не очень понятно зачем. В результате в «Техасской резне бензопилой» оказывается что:

Sally’s survival thus exposes the monstrous family’s performance for what it is: a perverse simulation rather than an actual example of functional domesticity. Leatherface’s failure to control Sally undermines the historicised rituals linked to patriarchal power, rituals that are depicted in excessive, darkly comic ways as anachronistic. Masked transformations and rituals are therefore unstable, and Sharrett notes that ‘Leatherface’s mask does not have the social function of some ritual acts; it merely serves to cover up and terrorise by reminding the spectator of corruption, the degradation of the flesh, disease, insanity. Death.’

Как дисфункциональная описывается семья убийц-каннибалов, состоящая из трёх поколений мужчин, и замкнутая безотходная экосистема муриканских ебеней. Главная героиня сбегает оттуда и таким образом, видимо, «побеждает» отсталый сексистский мир реднеков, возвращаясь в цивилизованную местность. А если нет?

Во-первых, финал фильма, где истерический смех вперемешку с рыданиями героини воспроизводит дребезжание бензопилы, не кажется таким уж оптимистичным: выживают и она, и Кожаное лицо, и звуки, которые они параллельно издают, не намекают на торжество справедливости рациональности городской жизни/либерального феминизма/стабильного существования (детей) среднего класса. Никакой точки в конце.

Во-вторых, лишённая «нормальной» женской фигуры семья продолжает воспроизводиться посредством какого-то извращённого мужского партеногенеза, и главная героиня даже не рассматривается ими как потенциальный инкубатор — дедушка, муж и «жена» и сын воплощают жизнеспособный мир мужчин.

В-третьих, функциональна трупная экономика захолустья. Где глубинка — там глубинный народ и «настоящие американцы», и в реальности без серийных убийц эти люди были бы люмпенизированными фермерами и синими воротничками, (бывшими) производителями пищи, (будущими) жертвами рейганомики, солью земли. Этот последний элемент сюжета чем-то напоминает «Ночную смену» Кинга, где на нулевом этаже фабрики живёт самодостаточная колония пожирающих друг друга крыс. Несколько рабочих отправляются вычистить подвал, но вдруг раздаётся звонкий звук и открывается люк в подвал настоящий — этаж, предназначенный людьми для не-людей, для тех, кто находится ниже уровня благочестивой бедности, ниже границы человечности. Фундамент общества и его грязный секрет.

Сейчас раздуплюсь на шитпост, а там, глядишь, и текст про Кафку-Ямамуру выйдет, тяжеловесный, неповоротливый, скучный, гадковатый немножко. Так и не решила, вставлять ли кусок о том, что Кафка по-бергсоновски смешной:

у Бергсона в эссе о смехе комическое механистично; обще/универсально; поверхностно; жестово: жест противопоставляется действию, поскольку в действии реализуется вся личность, оно требует решения, а жест бессознателен и выражает одну черту; у Беньямина, который тоже о жесте (у Кафки конкретно) пишет, другой угол зрения: оттуда кажется, что жест, оставаясь бессознательным, не оказывается бессмысленным, он выражает что-то, что ни автору, ни герою заранее не известно, что каждый жест развёртывается не в гладкий единственный смысл, а как бутон — в цветок; я думаю, подло со стороны Беньямина портить мне один складный комментарий возможными взаимоисключающими, пересекающимися, взаимодополняющими версиями; так вот, у Бергсона комическое ещё действует в соответствии с логикой воображения, то есть сна; и ещё оно необязательно справедливо; и ещё из всех смешных пороков эталон — тщеславие. Всё это напоминает «Сельского врача», только рассказ не смешной. И не трагичный, а где-то даже не между ними, в запределье, о котором Бергсон не пишет. Может, это и есть «абсурдистская литература» (кто это? что это?), возникающая там, где недостаёт двух бергсоновских условий: несознательности объекта смеха и отсутствия группы, которая смеётся. Но это, по-моему, неудовлетворительный ответ в отношении Кафки и вообще.

Помню, как читала «Голодаря» в школе и как меня впечатлило, что герой истаивает, превращаясь в тигра. Оказалось, что тело голодаря всё-таки убирают из клетки, и тигр не тигр, а пантера, и описывается замещение так, что между человеком и зверем оказывается зазор, но всё равно там есть метаморфоза! А у меня есть два замечания о ней:

1. Метаморфозу можно вертеть по-разному: М как наказание, случайность, поощрение; желаемая и не желаемая; осуществляемая в отношении кого-то/чего-то или им самим; обратимая и необратимая; воплощающая сущностное Я и уничтожающая индивидуальность и т.д. Башляр рассматривает М с точки зрения времени, сравнивает Кафку и Лотреамона, пишет что у Лотреамона метаморфоза приращивает время-жизнь-бытие, а у Кафки время замедляется и истекает — это в «Превращении», например, но и свои примеры привести несложно (тот же «Сельский врач»). Смерть начинается не с трупа, а с болезни или старика. В «Голодаре» убывает жизнь голодаря, зато прибывает жизнь пантеры, поэтому рассказ не тягостный, как многие другие.

2. Читали недавно батаевскую «Теорию религии», там человек начинается как зверь, уже обладающий взглядом и агентностью, но ещё не знающий различия себя и мира, и потому имманентный ему, и переживающий мир и самого себя как некий единый непрерывный опыт (или лучше сказать, что мир переживается в нём?). Затем мир раздваивается, и человек раздваивается на то, кто есть и кем он себя считает, но второе закрывает доступ к первому. Батай пишет, что кратковременное воссоединение с собой, переход в звериное состояние, переживаемый как ужас или экстаз, становится возможным, когда уничтожается утилитарное, рациональное измерение вещи, т.е. происходит жертвоприношение, осуществляется ненужная трата. Герой «Голодаря» жаждет чего-то подобного — нечеловеческой пищи, которая утолит его голод, поэтому он уничтожает своё тело, и, я думаю, достигает цели.

И снова потянулись однообразные дни, но внезапно и этому пришел конец. Однажды шталмейстеру бросилась в глаза клетка голодаря, и он спросил у служителей, почему пустует такая хорошая клетка – ведь в ней только гнилая солома. Никто не мог ответить шталмейстеру, пока один из служителей, случайно взглянув на табличку, не вспомнил о голодаре. Палками разворошили солому и нашли в ней маэстро.
...
– Убрать все это! – распорядился шталмейстер, и голодаря похоронили вместе с его соломой.
В клетку же впустили молодую пантеру. Даже самые бесчувственные люди вздохнули с облегчением, когда по клетке, столько времени пустовавшей, забегал наконец этот дикий зверь. Пантера чувствовала себя как нельзя лучше. Сторожа без раздумий приносили ей пищу, которая была ей по вкусу; казалось, она даже не тоскует по утраченной свободе; казалось, благородное тело зверя, в избытке наделенное жизненной силой, заключает в себе и свою свободу – она притаилась где-то в его клыках, – а радость бытия обдавала зрителей таким жаром из его отверстой пасти, что они с трудом выдерживали. Но они превозмогали себя: плотным кольцом окружали они клетку и ни за что на свете не хотели двинуться с места.

Прочитала одно стихотворение и чуть-чуть написала о его переводе, об иллюстрации к нему, о корпускулярно-волновой природе смеха, о физиологических двойниках смешных пятен и смешной волны, о трупно-урожайных загадках и о животном состоянии. На самом деле, текст маленький, просто с картинками и цитатами, поэтому так.

Продолжаю вариться в ширлиджексоновом котелке, посмотрела сериал по мотивам «Призрака дома на холме» — совсем не в её духе; посмотрела фильм, никак прямо не связанный с ней, но очень в её духе — «Химеру» (2018). «Химера» должна быть «Косой» (Braid), потому что три девочки — три прядки, но перевод вполне уместный.

Две девушки спасаются от погони и отправляются в большое, красивое, полузаброшенное поместье, чтобы обокрасть сумасшедшую подругу детства. По ночам они ищут тайник, а днём разыгрывают семейные завтраки, визиты доктора и т.д., сопровождая это причинением друг другу лёгких телесных. Правила в доме гласят: играют все; посторонние запрещены; никто не выходит. Разумеется, одна из них собирается сбежать раньше срока. И здесь, как и ожидалось, появляется чужой, во флэшбеках показывают трагическую предысторию сумасшествия владелицы дома, а роли обманщиц и обманутых меняются местами, пока не выясняется, что

мы всегда жили в замке

детская травма, даже если она не выдумана, это не причина сумасшествия, а предлог для его разыгрывания;
у владелицы дома столько же власти, сколько у догоняющего в салочках — такова её роль, и только;
выход из игры или побег из дома всегда был и будет прологом игры в возвращение.;
и даже смерть не положит этому конец.

Если кто-то однажды был девочкой и думал о том, как весело было бы вечно играть с подружками, лазать по деревьям, прятаться в домике на дереве, пить сок из бабушкиных хрустальных бокалов, есть мороженое из запыленных советских сервизов, жить в замке (в старом здании какого-нибудь санатория) и не взрослеть никогда, никогда, никогда, то это очень приятный фильм. И, по-моему, верный в отношении того, как фантазия одного поддерживает фантазию другого, роль захватывает исполнителя, а игра захватывает реальность.

Разбирала свои залежи .doc, .pdf, .fb2 и прочего и наткнулась на таблицу со сравнением двух случайно противоположных случайно смешных триллеров: «Холодная кожа» и «Когда звонит Майкл».

В одном из них главный герой приезжает на остров, подвергается атаке рыболюдей и перебирается жить в маяк ко второму обитателю острова, тот держит в рабстве женщину-амфибию. Герой избивает её, насилует, предполагая, что она интеллектуально сопоставима с собакой, держит в рабстве, устраивает массовое убийство других людей-амфибий у неё на глазах. В конце книги он осознаёт свою неправоту, мирится с рыболюдьми, но сходит с ума, поскольку рыбоженщина его не любит. Буквально на голубом глазу вопрошает: «Вот я и стал оттерапированным не токсичным деколониальным котиком-профеминистом, что тебе ещё надо?». У него в чемоданчике лежит Карл Маркс.

В другом главный герой утирает нос слабохарактерному сопляку-психоаналитику после не очень интересного расследования, но для эпилога — там, где ожидаешь увидеть, как зло выпускает последнюю ложноножку, которую должен заметить и раздавить протагонист — автор приберегает такой сюжетный поворот:
Вы думали, зрелый состоявшийся вдовец останется с разведёнкой женщиной с прицепом ребёнком? Нет, он избежит этой ловушки, укатив на пляж с молодой модельной внешности подругой антагониста.

О чём говорят эти две по-разному забавные концовки? В общем-то, ни о чём, из двух книжек социологический анализ не соберёшь, но поспекулировать о том, что №2 написана в 67-м, а №1 — в 2002-м, и в 60-х угроза того, что лучшему мальчику (это любой мальчик) в эпилоге не достанется лучшая девочка (это молодая, красивая, послушная девочка), уже смутно (призрачно) ощущается, но у тебя есть существенное преимущество (деньги), а в 2002-м у тебя есть только богатый внутренний мир и та же логика товарно-денежного обмена (теперь общими взглядами и интересами), но (в отличие от денег) это почему-то ничего не гарантирует.

С трудом воспринимаю формат видео-эссе, но уважаю Йонаса Чейку — за монотонный голос, куски текста и небольшое число ± статичных картинок на экране. У него недавно вышел ролик об эстетической теории Шиллера, утках и гравитации. Мне так понравилось, что я взялась читать письма Шиллера и одновременно по несвязанным причинам смотреть «Эон Флакс», и в «Эон Флакс» обнаружилась серия под названием «Гравитация» — как удачно.

Вещь прекрасна, когда свободна, а свобода предполагает 1. независимость и 2. самореализацию. Прекрасное лежит в области чувственного, а не абстрактного, поэтому оно ограничено, но ограничено только собственной природой. Поскольку произведение искусства неизбежно предполагает насилие над вещью в виде техники придания формы, техника эта с необходимостью должна соответствовать внутренней природе вещи. Как только видимость свободы нарушается, исчезает и прекрасное.

Почему не кажется прекрасной утка? Потому что форма её тела напоминает о том, что гравитация довлеет даже над крылатыми существами.

Почему иногда кажется прекрасной Эон? Потому что её тело само по себе гибко и летуче, её движение не ограничивается пространством, её тело живёт и позволяет жить другим объектам. В «Великом мастере» Карвая поединок главного героя с наследницей мастера прекрасен, поскольку их движения взаимно перетекают одно в другое и миру вокруг позволено жить своей жизнью. Потасовка с переворачиванием столов технически хороша, но не прекрасна.

Но прекрасное в сериале перебивается каким-то хрестоматийно бергсоновским комичным, в том числе гравитацией. Комическое Бергсона, кажется, антонимично прекрасному Шиллера. Это механическое, внешнее, инертное, которое внезапно захватывает свободную индивидуальность жизни. Например, эпизод «Война» становится смешным, когда инверсия одного правила превращается в многократно повторяемое другое.

А вывода не будет.

Обсуждали на созвоне, что создатель «Эон Флакс» — сын перебежчиков из Северной Кореи, а в сериале как раз два государства? города? полиса? О либертарном городе Эон в смысле его управления сказать практически нечего, а город-антиутопия и по духу, и по архитектуре напоминает ужасы капитализма и того, во что превращается коммунизм в отдельно взятой стране, одновременно, поэтому было решено (мной), что либо лёгкий путь исторической аналогии неуместен, либо мы признаём за антиутопией обе Кореи в их стремлении сепарироваться, и тогда Эон — нарушительница границы: неважно, кто и с какой целью её установил.

У нормальных людей фаза британофилии проходит к двадцати годам, а я везде опаздываю и только недавно добралась до жизнеутверждающих рассказов о привидениях М.Р. Джеймса. Как и у Мейчена, чувствуется сладостно гниловатый привкус реакционерства, правда, мейченовскому противоположный. Представьте в уме таблицу:

Мейчен — не большой энтузиаст, но всё-таки член эзотерического общества. В современности он видит гниль и вырождение. Наслаждение (и ужас) ему приносит погружение в природу, которая больше, чем какие-то волосатые палки зелёные и холмы. В ней и кровь, и почва, и дух — как у русского в берёзке. Постигаются её тайны в одиночку и неведомыми путями.

Джеймс — учёный-историк. Современная ему Британия появляется как логическое следствие всех предыдущих. Она его устраивает. Там, где у Мейчена феи-нимфы в неопределённо вечном царстве мифа, у Джеймса — призраки как анахронизмы, которых можно локализовать во времени, после чего их нужно удалить из настоящего. Это удаление производится механически: предмет нашли, предмет выбросили; предмет вырыли, предмет зарыли; бинокль сделали, бинокль разбили (в промежутке занесли в церковь). Но прекрасно в Джеймсе, по-моему, не это, а то, как спасаются его герои. Будешь жить бобылем, — говорят сюжеты Джеймса, — сдохнешь. Поэтому необходимо жениться, общаться с соседями и коллегами, играть в гольф, иметь родственников и друзей. Тогда после столкновения со сверхъестественным можно будет в солнечный день в приятной компании посидеть с чаем под липой, а не потерять душу где-то в туманах и дождях.

Выбери жизнь. Выбери ежедневную игру в гольф с профессором твоего колледжа. Выбери регулярное посещение англиканской церкви. Выбери смол-ток со случайным военным, остановившимся в том же отеле. Выбери женитьбу на племяннице знакомого священника. Выбери походы в гости к болтливым соседям и приглашения в гости болтливых соседей. Я выбрал кое-что другое… Причины? Какие могут быть причины, когда есть не всем доступная реальность по ту сторону завесы, где можно целоваться с нимфами и участвовать в богохульных оргиях под взглядом римских статуй?

Посмотрела «Гадкую сестру» и не поняла, зачем существует этот блэкпилл с френологией для женщин.

Сопоставительное облизывание камерой тел двух худых, конвенционально привлекательных девушек, одна из которых по сюжету «дурнушка», не имеет никакого отношения к субъективному переживанию дисморфофобии. Эта сцена — эквивалент статьи в «Космо» (в моём детстве, а для нынешних детей — в соцсетях), где тебе показывают изображение нормального симпатичного человека, не облагороженного пластикой и ретушью, и объясняют, как найти на нём кольца Венеры, десневую улыбку, волосатую родинку, дряблую худобу, толстые голени, странные колени, мышиного цвета волосы, жидкие волосы, взрыв на макаронной фабрике, нос пятачком, нос картошкой, горбатый нос, волосатые руки, крестьянское лицо, нависшее веко, эпикантус, лопоухость, носогубки, выпуклый пупок, усики над губой, не винирно-белые и винирно ровные зубы, деформационный тип старения... Список вечно пополняется, а к комментариям о груди и гениталиях без химзащитного костюма лучше даже не приближаться. Всё рассмотрели? Теперь то же самое следует проделать с собственным отражением.

Как сообщает нам фильм, единственный путь, предусмотренный для женщины обществом — продажа тела на свободном рыночке отношений, где по-настоящему ценятся только женщины модельной внешности. Удел остальных – луксмаксинг в надежде привлечь наименее вонючие объедки. Те, кому удалось «исправить» себя с помощью пластики и косметологии, играют роль, аналогичную роли бета-самцов у инцелов – они выходят замуж и обеспечивают себе финансовую подушку, занимаясь сексом с мужчиной, воображающим кого-то попривлекательнее. Тех, кому не повезло, как главной героине, судьба наказывает за хюбрис – желание откусить больше, чем положено природой. Мир несправедлив, но другого мира не существует. Уродливая или среднестатистическая женщина в нём должна страдать или умереть.

Должна ли тогда любая история о недостаточно «сильной и независимой» женщине в обществе, где она рассматривается как трофей или свиноматка, с плохим финалом читаться как инцельская фантазия? Наверное, нет. Я вспоминаю, к примеру, героиню «Призрака дома на холме». Некрасивая, бесхарактерная, пересёкшая рубеж зрелости Элинор хочет быть красивой, хочет нравиться людям, в том числе мужчинам, в том числе как объект воздыхания, но это желание представляет собой только одну из форм универсального желания быть. Стать кем-то, наполнить свою личность содержанием и ценностью, подтвердить эту ценность в глазах других. Это общечеловеческое желание. Если попытка Элинор заканчивается неудачей, то не потому, что самореализация для женщины невозможна в принципе, а потому что она невозможна в одной конкретной форме.

А вообще, «Гадкая сестра» попадает в более широкую категорию фильмов, которые мне противны, потому что в выпирающей оттуда авторской позиции я узнаю то, чего всегда считала нужным стыдиться в собственных мыслях, соблазнительные суждения, которые следует выкорчёвывать из мировоззрения, как сорняки.

Некоторые режиссёры, писатели, художники напоминают свинью, с удовольствием обнаружившую, что свиная жизнь состоит из переработки в дерьмо помоев и заканчивается переработкой самих свиней на бекон – тоже будущее дерьмо. Осознание этой суровой правды жизни сделало свинью самой умной в луже, самой прохаванной. И теперь она, похлюпывая помоями, свысока наблюдает за бессмысленным существованием сородичей, которые визжат от боли и удовольствия без малейшего предчувствия неизбежных ужасающих открытий. Регистрацию подобных наблюдений самая умная свинья называет искусством.