Читаем на ужасовом ридинге кусочки из The Idea of the Labyrinth медиевистки Рид Дуб. На середине введения я почувствовала лёгкое почёсывание в области переносицы, к концу второй части у меня прорезался третий глаз, тайные завесы мироздания приоткрылись, а «Второе Пришествие» Йейтса оказалось лабиринтным текстом:

0. текст стихотворения делится на две части;

1. в обеих частях есть пространственные аналоги лабиринта:
спиральное движение сокола раскручивается как уникурсальный лабиринт, широко представленный в средневековом изобразительном искусстве,
пустыня — это мультикурсальный лабиринт (в примечаниях Рид Дуб указывает, что ряд слов в арабском одновременно означают и то, и другое; а мне сразу вспоминаются «Два царя и два их лабиринта»);

2. будучи двойственным и в разных других смыслах, любой лабиринт заключает в себе оппозицию хаоса и порядка, а также их взаимные превращения (в основном, это зависит от точки зрения, которую мы занимаем по отношению к лабиринту: увиденный извне, он представляет целостный упорядоченный архитектурный объект — обладающий центром, входом и выходом, но человеку внутри он никогда не показывается весь, сводя с ума развилками, кружением, неизвестностью впереди),
так вот, первая строфа — о дезориентации, дезинтеграции, круговом движении, неограниченном горизонтальном разрастании, смене позиций добра и зла,
вторая строфа обретает центр — это чудовище, запертое или ожидающее в сердце лабиринта, гибридное, как Минотавр, а ещё — направленное линейное движение (к Вифлеему и концу света, лабиринт представляет и космологию, и эсхатологию);

3. эпистемологическое значение лабиринта — это путь к обретению знания, от тьмы к свету, от невежества к откровению, только у Йейтса оно вот такое страшное и голодное. Наверное, потому что второе по счёту.

Напишу здесь, что облагороженный текст про мой любимый мультик Ямамуры выйдет на следующей неделе, чтобы мне было стыдно его не выложить.

Есть ли у меня музыкальный слух? Нет. Умею ли я монтировать звук? Нет. Кажется ли мне блестящей идеей слепить вместе «Интернационал» с пушками и сиренами и саундтрек к сидению на самом неудобном стуле? Разумеется.

Забыла закинуть сюда древний перевод интервью с Кодзи Ямамурой, где он рассказывает про свой творческий путь и комментирует некоторые работы. Например, в «Струнах Майбриджа» поженились линейное время Майбриджа и циклическое время дочки с матерью.

Люблю «Пинг-понг» большой чистой любовью в том числе за то, что после матча мы ненадолго останавливаемся с проигравшим: с тем, кто старался и не смог, с тем, у кого не было ни шанса, с тем, у кого был шанс, но уже не будет, с тем, кто попытается в следующий раз, если будет следующий раз. Сериал от этого не перестаёт быть историей о спорте, но перестаёт быть историей о гении-одиночке, при рождении определённом генетикой в чемпионы. В общем, начав с мысли о «Пинг-понге», я неизбежно продолжаю думать о том, как много вокруг глорификации евгеники и деления людей на сорта, после чего вспоминаю «Ход королевы» и минут 20 фантазирую о том, как просто можно было бы его исправить.

Если не учитывать гендерную специфику, то перед нами в роли Бет Хармон очередной Шерлок Холмс Моффата или любой другой замкнутый гений с тонкой душевной организацией. Он талантлив, но ему никогда не приходится оттачивать свой талант. Он окружён друзьями, хотя никогда не проявляет интереса к ближнему, так что исключительные личные качества героя статисты опознают по запаху.
Черты характера и асоциальные наклонности, которые в реальной жизни были бы проблемой и его, и окружающих, преподносятся как милые особенности очаровательного ребёнка, требующего опеки, снисходительности и обожания. Номинально противоречивый сложный характер есть, а сложностей нет. Гений и злодейство (или хотя бы тень злодейства) настолько же несовместимы, как Роберт Фишер и вера в еврейский заговор.

Однако Бет Хармон вдобавок женщина, а сериал спекулирует на теме женщин в «мужских» видах спорта, что делает его ещё немного хуже.
С одной стороны, нам показывают, как мужчины-соперники недооценивают героиню, как она сталкивается с предрассудками и враждебностью. С другой стороны, где в сериале все остальные женщины? Не мёртвая мать, не вытирающая протагонистке сопли чернокожая подруга, не разлагающаяся от безделья домохозяйка, а другие шахматистки?
В «Ходе королевы» за скобки вынесена огромная часть шахматного мира 60-х: женские чемпионаты США, женский чемпионат мира, участие женщин в организации и сопровождении турниров, женщины-любительницы. Нона Гаприндашвили, советско-грузинская чемпионка мира и первая женщина, получившая звание международного гроссмейстера, отсудила у Netflix компенсацию за то, что в сериале говорится, что она отказывалась играть с мужчинами. Зачем, для чего это нужно было делать? Чтобы Бет Хармон ярче сияла на фоне единственной соперницы-замухрышки, забывающей переключать часы?
Так якобы дружелюбная к женщинам история в очередной раз оказывается историей об исключении, что подтверждает правило.

А теперь я продемонстрирую свою, не менее сказочную, но идеологически верную, прекрасную и свежую, исправленную версию.
Бет Хармон идёт на женские соревнования, но понимает, что ей пора двигаться выше, быстрее, сильнее. Она немного зазнаётся и отказывается поддерживать связь со знакомыми шахматистками. Дальше всё как есть: запой, депрессия, стагнация. Героиня решает оттолкнуться со дна и понимает, что может обратиться за помощью к женскому профессиональному сообществу (деньги, связи, опыт организации, эмоциональная поддержка).
В позорной сюжетной линии чернокожей девушки, которой делать нечего, кроме как жалеть белую подружку (которая никогда не дружила с ней в ответ), почти всё можно оставить на местах. Пусть она одевается как участница Чёрных Пантер, будучи студенткой юридического, которая хочет изменить расистское общество законным (я подчёркиваю, законным, не подумайте чего) путём. Пусть её жизнь крутится вокруг Бет. Пусть она встречается с богатым белым парнем, дарящим ей хорошие подарки. Но вместо того, чтобы потратить на Бет деньги от белого любовника, почему бы ей не решить для главной героини юридическую проблему? Неужели так сложно было придумать для сильной независимой чернокожей женщины какое-нибудь одно сильное независимое действие? Это риторический вопрос.
Надеюсь, теперь меня отпустит.

Вот мем о советских и американских инопланетянах. И кто-то скажет, что советские инопланетяне красивые и добрые, потому что советский режим такой хороший (ага, конечно) — или хотя бы потому, что даже с началом Холодной войны советский проект где-то в забытом своём ядре оставался интернациональным проектом. А кто-то скажет, что у них просто денег не было на грим и спецэффекты или фантазии не хватало. А кто-то наверняка дополнит выборку контрпримерами.

Я думаю, что красивые и добрые инопланетяне где-то там — это признание того, что в лучшем случае от идеи мировой революции осталось строительство «развитого социализма», что мы (не мы, а СССР) сами больше не можем быть такими инопланетянами для других.
А ведь был какой-то фильм в 30-х о землянине, свергающем диктатуру на Венере? Он же мне не приснился? (Не приснился! Напомнили, что это «Аэлита» 1924-го.)

Многолетняя традиция переписывания текста про анимированный «Пинг-понг» продолжилась в этом году. В нём теперь есть абзац о музыкальном сопровождении, абзац о цвете и абзац о том, что мне нравится и не нравится в Масааки Юасе.

Все подводят итоги, и я подведу.
По 2-3 предложения о чём-то, что я смотрела в этом году, и о чём здесь не писала. Большую часть забыла. Абзацное членение не нужно; двоеточия, точки с запятыми и тире расставлены произвольно. Спойлеры.

«Опавшие листья» Каурисмяки – единственный терпимый (мной) фильм об исправлении алкоголика силой любви. Напоминает по духу Disco Elysium (или наоборот); одна лучших музыкальных сцен в кино из тех, что я видела. Посмотрела около 10 раз трейлер сербского фильма «Рабочий класс отправляется в ад», полную версию не нашла. Попыталась посмотреть и почитать «Дандадан»; похоже на ощущения от «Руки прочь от киноклуба», только хуже: что-то происходит, что-то анимируется, пёстренько, умеренно странно по нынешним меркам, но как будто весь этот экшн Сизиф закатывает на гору из последних сил, и фальшивая атмосфера безудержного веселья разваливается на ходу. «Оглянись» хорошенький, мне фудзимотовские женщины чем-то ширлиджексоновских напоминают. «Аду женщины» («Ведьма. Деревня проклятых») как-то не повезло с локализацией; хороший фильм, очень правильно, по-моему, реализованный троп со злом, которое возвращается в конце, потому что возвращение здесь требуется не по формальным причинам (может, им там платят за сюжетные повороты в финалах, может, это ложное убеждение, что структурное усложнение – показатель большого ума, не знаю, вот в следующем фильме такое как раз). Про «Еретика» могу сказать только, что, если снимаешь фильмы об умных философских дискуссиях, желательно иметь в распоряжении хотя бы один умный аргумент. Просмотр «Дыма над городом» окончательно убедил меня в необходимости создания (не мной) компьютерной игры, в которой ты играешь за штрейкбрехера, чтобы в конце выяснить, что оказался не не таким как все остальные рабочие. Посмотрела «Шоколад», «Высшее общество» и «Хорошую работу» Клер Дени – первый и третий хорошие, но все с каким-то душком непонятным, может, перекосом в эстетическое✨, а у фильма с Паттисоном не понравилась текстура, но я много что из-за цветовой гаммы/плотности/насыщенности/текстуры и т.д. не переношу. Экранизацию «Подземелья вкусностей» почему-то тяжело смотреть. По «Духу улья» сделаю что-нибудь когда-нибудь. Abbott Elementary всё ещё добрый, смешной сериал. Дотянула «Меню» до 20 минут, но это оказалось не пародией на голливудское «ешь богатых», а просто «голливудским «ешь богатых». «Ушедших» о работе служащего похоронного бюро можно посмотреть под Новый год. В «Эксгумации» больше всего понравилось изображение работы шаманок и попытка обмануть злого духа; человечество дурачило злых духов веками, но кому это интересно, кто об этом что снимет, кто напишет; горячо рекомендую к чтению «Ноябрь» Кивиряхка о том, как экономика эстонской деревни держалась на воровстве и нечистой силе, по книге снят чёрно-белый фильм, который я не смотрела. Посмотрела трейлер «Злой» и вспомнила, что несколько лет назад читала книгу Магуайра (потому что лень было искать запись мюзикла), там Эльфаба присоединяется к подполью и стреляет в университетскую агентку апартеида, её сестра создаёт теократическое государство и ещё много чего происходит – книга могла бы стать очень интересной, если бы у Магуайра был какой-то устойчиво хороший стиль письма, а не отдельные забавные идеи; экранизируй кто книгу близко к тексту, фильм бы провалился, но в интернете репрезентация инвалидности, например, обсуждалась бы не в контексте «плохо, плохо, что Нессароза хочет выздороветь», а… сами читайте. В свете обвинений Геймана (и не в отсутствии таланта — а тоже стоит) пересмотрела «Зеркальную маску» и ещё раз убедилась, что это довольно консервативный фильм (с осуждением), но саундтрек оттуда люблю до сих пор. Очень понравились кукольные фильмы Кихатиро Кавамото, в одном есть буквализация выражения «намотаться на станок».

Знаков что-то не очень много осталось, так что пусть висит в таком виде, буду в комментарии к нему до конца года докидывать всякое.

Год подходит к концу, и я надеюсь успеть опубликовать ещё один из двух полусырых роликов, патронский или общий (какой быстрее сделается), а пока хочу сказать всем спасибо за обратную связь, за хорошие рекомендации, за важные замечания, за соучастие в маленьком ужасовом ридинге и за то, что у меня теперь есть карточки с Отцом, Сыном и Святым Духом.
Если хотите, я вытяну вам на новый год кого-нибудь или что-нибудь из философской колоды. Интерпретируйте как обычную карту или как читательский совет (или просто посмотрите на смешного Фуко, подвешенного вверх ногами).

Читаем на ридинге Fantastic Metamorphoses, Other Worlds Марины Уорнер.
Третья глава посвящена метаморфозе расщепления, её основная фигура — зомби. Мне нравится и глава сама по себе, и пространство для домысливания, которое она открывает.

Метаморфоза расщепления связана с разрушением единства души и тела. Для Уорнер её эмблема — зомби или одержимый. В зависимости от того, как мы определяем монстра (позитивно — через (сверх)присутствие тела, негативно — через отсутствие души), от того, что мы приписываем способностям души (память, вкус к жизни, эмоции, интеллект, самосознание, свобода воли), мы получаем великое множество зомби: зомби-потребитель, зомби-конформист, зомби-традвайф, зомби-рабочий, зомби-наркоман, зомби-анорексик, пожранные деменцией зомби-старики и т.д. Зомби-мигрант, если мы помещаем душу вовне — в дом, в места встречи с друзьями, в место профессиональной идентичности, в ландшафт. Рядом стоит одержимость (возможная при возможности расщепления), но у одержимости репутация получше: религиозный экстаз, захват воображения искусством, всё такое.

Первые выпуски Hellblazer'а удивительно зомбийны, а я только сейчас поняла. Несколько обычных (немного более аутентичных/историчных, чем «обычные») зомби прислуживают здешнему колдуну вуду — папаше Миднайту, но ещё:
демон Мнемот воплощает голод как телесную потребность, захватывающую контроль над волей; если зомби как не-личность — человек в толпе, один из множества, то в комиксе вот что: выбор жертв кажется почти произвольным, голод — эпидемия, жертвой которой может стать каждый, а не персональное воздаяние за персональные грехи; сам Мнемот существует во множественном числе, как полчища насекомых, потому что если зомби является частью вертикальной оппозиции души и тела, то ему требуется многоликий бестелесный хозяин, превращающий пустое тело в одержимое; Гари Лестер уже представляет собой зомби (наркомана), когда выпускает Мнемота из бутылки (и у Уорнер есть хороший параграф о том, что джин-в-лампе — тоже вариация зомби-раба); наконец, и африканский шаман (а Мнемот рождается в разорённой голодной Африке 80-х, кем и чем разорённой?), и Константин борются с зомбификацией созданием своих зомби: безымянного мальчика и Гари Лестера, их обоих насильственно превращают в чистое тело, сосуд для демона — Лестера зомбифицируют обещанием наркотиков, мальчика — путём лишения языка (его в дальнейшем подбирают работорговцы, и это снова зомбификация).

В общем, к формулам «зомби — это тело без души», «зомби — это живой, похожий на мертвеца» или «зомби — это мертвец, похожий на живого человека» можно добавить, что зомби — это человек, рассматриваемый другими людьми как средство.

Ну и маленькая задачка к главе: попробуйте придумать три сверхъестественных антонима зомби.

Узнала, что "taiyo" представляет собой латинизированную запись японских слов «солнце» (太陽) и «океан» (大洋), и теперь немножко иначе смотрю на «Санни» и «Железобетон» Тайё (大洋 — океан с рожками) Мацумото. Интересно, можно ли выкопать из его манги напрашивающиеся оппозиции тёплого и холодного (в «Пинг-понге» можно! много где у него можно?), сгущенного и рассредоточенного, жёлтого и голубого («Голубая весна»!), ещё чего-то солнечного и чего-то океанического (где постоянно ощущается нехватка первого)?

Друзья, обычно я что-нибудь тут рекомендую, но в этот раз посоветуйте, пожалуйста, мне. Я читаю на русском и английском языках.

1. Художественная литература. Что угодно, но не исторические романы, не многотомные фэнтезийные и фантастические серии, не всем известная классика. Стихи тоже можно.
2. Нон-фикшн. Политическая философия, философия Средневековья, философия языка, семиотика, марксизм, культурология, история философии, психоанализ. Отдельно хотелось бы найти что-то хорошее о женских рабочих движениях, теологии освобождения, теории ужаса, а также дневники снов (например, записи Набокова, Липавского, Адорно).
3. Манга, аниме, мультфильмы, фильмы и сериалы. Лишь бы законченные.
4. Игры. Я не играю в онлайн-игры, у меня плохая зрительно-моторная координация, моё железо выдерживает максимум Yakuza 0, Fallout: New Vegas и Prey (в лучшие времена). Мне нравятся Norco, Disco Elysium, Prey, Outer Wilds, Slay the Spire (и карточные рогалики в целом?), FNV.

О джентрификации жанра

Прочитала первые две главы Post-Horror: Art, Genre and Cultural Elevation Дэвида Чёрча. Вражда с метамодернизмом окончена, теперь пост-хоррор мой главный враг. Шутка (здесь тоже на серьёзных щах упоминается новая искренность).

Из кавычек и постоянных оговорок в начале книги с трудом выковыривается позиция автора по отношению к предмету анализа. Впрочем, сначала нужно доказать, что такой предмет вообще есть. Дискуссия по поводу (возможности) определения арт-хоррора/пост-хоррора/высокого хоррора и его характеристик (отказ от монстра, отказ от скримеров, отказ от лихорадочного монтажа, тихость, медлительность, усложнение повествовательной структуры, двусмысленность, terror вместо horror по Радклиф, открытые финалы, фокус на социальном/философском конфликте, намеренное дистанцирование от условностей жанра и т.д.) виляет из стороны в сторону и регулярно упирается в вопрос разделения высокой и низкой культур.

А мне хотелось бы всё поделить на параграфы, почему половина претенциозных культурологических книг, которые я читаю, похожи на кашу из вопросов, тезисов и произвольно приводимой аргументации, хватит писать как попало, конкретных авторских ответов на более конкретно сформулированные вопросы. Мне хотелось бы иметь несколько отделённых друг от друга, внятно написанных кусков текста об истории хоррора, о формальных предшественниках пост-хоррора, о границах поджанра, об экономическом аспекте, т.е. проблеме брендирования, о проблеме рецепции, об инфраструктуре критики, о географических и временных рамках. Но ладно, я готова побыть пинбольным шариком, который врезается в мнение критика А о фильме Б в контексте С, чтобы через абзац отскочить к мнению критика Э о фильме Ю в контексте Я, а потом обратно. Это всё неважно.

В споре о том, есть пост-хоррор или нет, нужен ли такой ярлык или нет, Чёрч скорее занимает позицию «да и да», а это предполагает хотя бы частичное принятие оппозиции высокого и низкого. Он справедливо отмечает, что она признаётся не только элитарными профессиональными кинокритиками (смотрящими на обычное жанровое кино свысока), но и массовым зрителем (отвергающим кавычки медленные кавычки умные кавычки возвышенные кавычки фильмы), и субкультурой фанатов жанра (здесь сложнее). Я, как воинствующая колхозница, отношусь к последним, и у меня есть моё замечательное нюансированное мнение примерно на три вордовские страницы, которое ни мне, ни вам целиком не нужно — вот его огрызок:

Каждый текст имеет порог вхождения, может быть, несколько порогов, но в целом художественное произведение не предъявляет строгих требований к зрителям/читателям, кроме требования попытки. Добровольный отказ «массового» зрителя пытаться, его равнодушие или враждебность по отношению к высокой культуре, возникают не столько из присущих самому произведению качеств, сколько из провала образовательной и экономической системы, порождающей одновременно агрессивный антиинтеллектуализм (это сложная книга, всё равно не поймёшь, не для простых людей, не про простых людей, нет времени, чтобы с ней посидеть и подумать и т.д.) и ненужный элитаризм в среде как критиков, так и производителей текстов (ах, ох, не подумайте случайно, что я написал ужастик, это мистическая философская драма с элементами хоррора).

«Пост-хоррор» не является классово нейтральным ярлыком или категорией. При этом для Чёрча он во многом сводим к набору приёмов, т.е. тише, медленнее, статичнее, неоднозначнее значит лучше. Так ли это на самом деле?

Я знакома со многими фильмами из списка Чёрча, и вот что я могу сказать о тех, что мне не понравились: напряжённая тишина это дефолтный эмбиент или немного лёгкой шумовой музыки для тех, кто редко её слушает; медлительность повествования просто маскирует жидкий и не особо изобретательный сюжет, по прямой ползущий из пункта А в пункт Б; неоднозначность в смысле сомнения в реальности происходящего ничего не значит, кроме лёгкого усложнения структуры, что-то типа «а потом он проснулся» из детского сочинения; остальные неоднозначности, открытые финалы и отказ от прямых ответов говорят о том, что автору сложно придумать что-то катарсическое и/или ему нечего сказать, но зритель должен думать, что есть; отказ от монстра и серо-бело-коричневые декорации позволяют сэкономить на декорациях и в целом часто демонстрируют отсутствие у автора фантазии/пространственного мышления; помещение на первый план социальной драмы, которую в дешёвых низких ужастиках культурологи выколупывали из контекста, вообще плохо стыкуется с утверждением о том, что пост-хоррор действует тоньше своих предшественников — весёлые, чудные, экспрессивные ужасы задвигаются на задний план, потому что эта сверхъестественная поебота вообще не главное, а от драмы мало что требуется, она может быть сколько угодно банальной, пока облагораживает самим своим присутствием халупу низкого жанра.
На всякий случай: не все «пост-хорроры» такие. Но любой приём/троп/подход может быть уместным или не уместным, плохим или хорошим.

Наконец, мне кажется, что этот новый дискурс вокруг жанра склонен игнорировать предыдущие исследования (в том числе литературные), которые имели дело с менее претенциозными текстами, но обнаруживали в них всё то, чем «пост-хоррор» очень хочет быть, что он, декларируя собственную утончённость, старательно выставляет напоказ.
Также любая исследовательская работа, некритично ссылающаяся на Ноэля Кэрролла, не должна восприниматься кем-либо всерьёз.