Окунулась [жизнь ничему не учит] в вестоидную дискуссию о «Принцессе Мононоке», где госпожа Эбоси оказывается геноцидальной гёрлбосс-капиталисткой, а Сан — нашей базированной эко-анархисткой и вообще. Повспоминала сюжет на этой почве и подумала,

что Эбоси, по сути, весь фильм вынуждена решать проблему строительства эгалитарного общества, нет, коммунизма, ладно эгалитарного общества в одной стране, когда [в отличие от гуиновских «Обездоленных»] к отдельной национальной, но не здесь революции не прилагается изолированная от мировой политики и экономики территория. Возможно, поэтому среди гиблиевых женщин-детей, женщин-ремесленниц, женщин-пророчиц она вызывает у меня наибольшее сочувствие.
Легко занимать сторону бунтарок и святых, которые погибают, не достигнув цели, или чья сюжетная линия заканчивается абстрактной победой над злодеем, а новый порядок скрывается за кадром. Занимать сторону Эбоси необязательно, но глаз дёргается от диванных специалистов по этике сопротивления в мультиках.

Я не договорила.

Так вот, что если «Принцесса Мононоке» — история не про европейскую, а скорее про советскую индустриализацию [гуманистическую по целям, но не по средствам] под знаменем прогресса и с верой в человечество, способное [и право имеющее] менять русла рек, если потребуется? Необязательно соглашаться с тем, что лес рубят — щепки летят, и Миядзаки не соглашается, и мы все знаем итоги экспериментов с руслами. Тем не менее, проект Эбоси — единственный в фильме проект общечеловеческого будущего, не отрицающий неизбежного. Мы не можем жить в лесу, как Сан, к людям себя не причисляющая. Аситака [сомнительная золотая середина между ненавистью и ненавистью, по его же словам] приходит из поселения, живущего натуральным хозяйством, и уходит в никуда. Наивно предполагать, что его мира промышленная революция не коснётся.

Миядзаки не может разрешить эту дилемму и предпочитает экоциду индивидуальное спасение. Мне тоже экоцид не нравится, но стоит ли отказаться от идеи совместного лучшего будущего [без насилия над природой], потому что в прошлый раз не получилось? Нет.

Обсуждали на ужасовом ридинге короткие истории Харуко Итикавы. Сборники «Песни насекомых» и «В двадцать пятом часу отпуска» объединены темой [необязательно романтической, но] любви в контексте двух противоположных табу — запрета на межвидовые отношения (моллюски, растения, насекомые) и запрета на отношения в пределах гомогенной группы (семьи, в первую очередь). Мне особенно понравилась «Любовь звезды» с любопытно устроенным там генеалогическим древом.

Итак, у нас есть:
дедушка — по материнской линии; [отстранённая, как обычно у Итикавы] мать; дядя — брат матери, учёный; мёртвый отец — также важный человек для дяди; наш герой Сацки — созданный дядей из плоти отца растительный человек; Цуцудзи — девочка, полученная черенкованием из пальца Сацки; девочка, полученная черенкованием из руки Цуцудзи.

Не считая вскользь упомянутого дедушки, никто в истории не размножается нормальным половым путём. Более того, мужские тела здесь работают как женские, т.е. предоставляют себя и свои ресурсы для последующего отделения от них части в самостоятельное целое. Функцию отца выполняет разве что дядя, но это не биологическая функция оплодотворителя: он — разделитель, устанавливающий границы между не-матерью и ребёнком, между растением и человеком. Как учёный, он выступает агентом разума, порядка и гетерогенности, разрушая инцестуальную идиллию. Счастлив ли он сам от этого? Ну, не очень.

Намного интереснее, что персонажи в манге сразу же дарители и дары, но дар никогда не погашается ответным даром, потому что не отчуждается от дарителя, а протягивает между ним и одаренным невидимую связь. Сацки был подарен его матери после смерти мужа (но ещё это был способ для дяди воскресить своего близкого); Цуцудзи нечаянно подарена Сацки дяде; черенок Цуцудзи намеренно подарен ею Сацки. Все отношения дарообмена — несчастливо асимметричные. Даритель не требует взаимности от одаренного, не может получить её от дара, но неизбежно оказывается одаренным тем, что ему, в сущности, не требуется. Такая вот формула любви в виде отдать то, чего у меня нет, тому, кому это не нужно. Красивая по-своему.
Как и тот факт, что Цуцудзи появляется из фаланги трогательно бесполезного безымянного пальца, предназначенного для кольца, когда Сацки делает для дяди ожерелье из бумажных колечек.

Тяжело жить с тугоухостью и тугодумием, зато весело, наверное, умирать с Going Up группы Coil — песней, в которой душа поднимается в небо на эскалаторе супермаркета. Не знаю, что мне нравится больше, комичное сочетание возвышенной провожальной мелодии и смерти как похода за покупками или

знаю. Смешная симпатичная пространственная метафора в тексте: три этажа супермаркета — это три этажа гробницы, куда мертвецу последовательно укладывают вещи, как в старые добрые. Да, если повезёт, современный человек покидает землю в урне или узком гробике, и мало что ему выдают с собой, и мало что от него переходит в пользование потомкам. Но всё же посмертное состояние его огромно: не египетская пирамида, правда, а городской ТЦ — свалка одноразовой одежды, игрушек, предметов быта. Величественный, долговечный, трудноразлагаемый памятник. Только лежим мы от него отдельно.

Периодически вижу обсуждение штук, которые «травмировали меня в детстве»: стихотворений, мультфильмов, сказок и т.д. Только не совсем понимаю, как люди в итоге относятся к своему «травмирующему» опыту. Хорошо? Плохо? Нейтрально?

Кавычки ставлю потому, что примерно понимаю, о чём речь: я была впечатлительным ребёнком, чересчур долго боялась темноты и оборонительно подворачивала одеяло, и пугало меня всё на свете, от советских мультиков до лагерных страшилок, но не сказала бы, что условный «Халиф Аист» или любимые в то время сказки с бабушками-людоедками как-то мне навредили. Наоборот, я думаю, ребёнку полезно обо что-то такое травмироваться. Не о голое грубое гуро в лоб, а вот о немного жуткое, капельку неуютное, причудливое и странное, гротескное, парадоксальное и с плохим концом. Вообще, детские медиа должны быть иногда трагичными, смешными, страшными и загадочными, можно одновременно, чтобы душа ребёнка училась трепетать, а не вышкрябывать под минимально своеобразными вещами ох уж эта наркомания что употреблял автор психоделия ну и бред не разжевали из клювика в клювик не положили значит это мусор или наоборот что-то для непростых людей не стоит даже и пытаться подступиться.

Интересно, конечно, кто что вынес из детства навсегда въевшегося в душу, в плохом смысле или хорошем. Я в качестве любимой книжки вспомню, наверное, сборник сказок народов СССР, где насмерть замерзали и спасались милостью чёрной как земля старухи сиротки, двое друзей шли над пропастью по канату из конского волоса, а Алтан-Хайша — Золотые Ножницы разгадывала ханские загадки.

Давно ничего нового не смотрела, скачала «Медуза не умеет плавать в ночи». Вытерпела фансервисную сцену с сестрёнкой и бретелькой и хотела спокойно дропнуть, но вдруг услышала голоса местных аниме-школьниц — и они почему-то взбесили меня больше плюс-минус ожидаемой груди подростка, упирающейся в нос зрителю.
То ли я просто отвыкла от этих милых голосочков, то ли здесь они особенно невыносимые. Какие-то симулякры голоса, слишком тонкие и сюсюкательные для девочек-подростков, но и не детские в своей слащавости, а видимо подражательные. В целом, и внешность лоли-персонажей, и такая озвучка вызывают эффект, чем-то напоминающий зловещую долину, но не зловещий. Может, это впечатление очевидной фальшивости, от которой очень, очень хочется избавиться, как от плохой ноты.

Мне о чём-то хорошем часто нечего сказать, кроме «да, очень хорошо». Тем не менее, вместо неумелой «Медузы» про девочек и музыку можно посмотреть не-аниме Swing Girls и Linda, Linda, Linda. Первый фильм более смешной, второй — медленно уютный. В обоих мне очень нравятся типажи персонажей. Достаточно утрированные, но всё ещё живые. [Ого, тугоухий и криворукий джазовый энтузиаст — это буквально я!]
Надеюсь, однажды мы все дождёмся безусловного мастерписа, где группа старшеклассниц идёт выступать на школьный фестиваль с пылесосом и репертуаром Hanatarash.

Вопрос без подвоха для кого-то, кто ориентируется в бесконечных музыкальных жанрах:
как много диско-музыки в Disco Elysium?

Мне приходят в голову саундтрек «Танцев-в-тряпье» и Ecstatic Vibrations, Totally Transcendent в церкви. Одна из композиций кажется слишком медленной (усталой, точнее), другая — быстрой (может, что-то в духе транса 90-х). Я про скорость, но не про скорость, а дух.

Если диско в саундтреке игры нет, то мне видится это хорошей музыкальной шуткой. О 80-х, которыми (всё ещё?) одержима современная поп-культура; о Джойс и ушедшей эпохе «ультралиберализма»; о молодости Гарри. Никакой лазейки в счастливое бездумное прошлое.

Больше всего в Disco Elysium меня тревожит Instrument of Surrender, который должен быть «инструментом капитуляции», но для меня звучит как повторяющийся призыв,

который каждый раз начинается с духовой сигнальной музыки, напоминающей о сборе войск и пионерах, а потом стекает, как волна, вымывается в струнные — выдохшийся выдох, опускание плеч, тоска. Никто не приходит, не приходит, не приходит. Мы приходим.

Где-то подо всем этим возникает эхо прошлого: мертвые настоящие революционеры, мёртвые настоящие друзья, мёртвые настоящие адресаты. Они не придут никогда.

Кажется, это утренний саундтрек. А вальс Нильсена-Энгельса-Ленина — вечерний. В одном зовут, в другом — приходят. Один для прошлого, другой — для будущего.

Долго думала, кажется ли мне, что Куно из DE — это главный герой «Кеса» Кена Лоача, а потом пролистала скриншоты. Нет, не кажется.

Подобное тянется к подобному. Куно — мой любимый видеоигровой персонаж всех времён (я играла в 3,5 игры). Развязка квеста с его отцом, наверное, один из лучших кусочков сценария.

А «Кеса» я смотрела один раз и с тех пор боюсь пересматривать: он обнажает тупую, всепронизывающую жестокость мира, который не должен существовать в таком безобразном виде. И либо он немедленно исправляется, либо я выбираю мгновенный разрыв сердца, потому что даже дыхание кажется соучастием. Но ни того, ни другого не происходит.
Ещё это один из самых красивых фильмов на моей памяти с самым уместным и живым изображением Мадонны.